Прежде чем я умру

      Стояло на удивление холодное утро. Первое после битвы за Трост, где пало немало совсем невинных людей, и последнее, когда черты лица Флавьена ещё могли чётко отбиваться практически незаметными тихими отголосками в памяти, а не представать передо мною полностью размытыми, потерянными или смешанными, будто слеплёнными из глины, что так нелепо размазалась и потекла. Воздух нисколечко не прогрелся, а изредка даже казалось, что изо рта при каждом выдохе (нос после нескольких часов рыданий, когда ко мне среди ночи нагрянула бесстыдница-бессонница, был наглухо забит) выходил лёгкий пар, тут же растворяясь в туманистом раннем пейзаже. Небо оставалось неизменно серым, а все тучи странным образом куда-то подевались. Словно потускневшая от тоски, что изъявила своё желание властвовать в округе сегодняшним утром, листва на деревьях громко шелестела, пока ветер шумно пролетал сквозь ветви своими острыми морозными копьями. Сырые от утренней росы каменные изгороди своим бетонным холодом только и делали, что обжигали ладони, резко пробираясь ещё дальше, пронзая внезапным дискомфортом кости, что после беспрестанно изнывали. А ты всё кутаешь и кутаешь руки в лёгкую рубаху. Да и та спасти от вездесущего мороза не способна, будучи совсем уж тонковатой для такой непогоды, на которую ты вдруг ни с того ни с сего решила выйти посреди рассвета, когда солнце ещё полностью не встало, не согрело всё вокруг, а только одарило небосвод красными очертаниями своих границ. Это всё кричало глухой тишиной и избитым до полусмерти одиночеством, что будто так внезапно воцарилось в моей жизни вновь. Человек, что был так добр ко мне, погиб, его оставшийся друг, что по итогу меня даже за приятеля не считал, бесследно исчез, канул в лету и, не оставив никаких объяснений, просто ушёл.       Из головы всё не шли те его слова: «Увидимся на рассвете». Вот только ни на следующее утро, ни даже на следующий день он не явился. А я всё ждала. Стояла по несколько часов на морозе до первого птичьего пения или пока не появится на улице хоть одна живая душа помимо меня самой среди почти непроглядного тумана, повисшего вокруг.       Всё вновь стало таким серым. Таким немым и более неинтересным. Былое желание помогать людям, чтобы хоть как-то занять себя, уже не пылало таким пламенем, каковым истлевало. Вернее, оно вовсе угасло, потеряло всякий смысл на дальнейшее своё существование. Что же случилось? Казалось, мне, наконец, удалось убежать от того всего, что так хотелось сжечь в своих воспоминаниях, более не чувствовать вновь и вновь чувство горечи, вины и дикого омерзения от себя же. И к чему это привело? Всё вернулось на свои места, словно я и не бежала, а врезалась в стену, что сумела откинуть меня обратно. Всё то, что так тщательно меня преследовало, настигло меня вновь. Я лишь поддалась этому потоку и осталась в конечном итоге совсем одна, беспомощна и податлива на всевозможные манипуляциями.       Сейчас же окружающие меня люди вновь приобрели некий призрачный статус чужого. Те три с лишним дня я пряталась где бы то ни было: рыдая под лестницей, что вела на крышу замка, сидя на корточках и практически засыпая от неотстающей головной боли где-то в глуши леса возле могилы госпожи Вейрины… А со Смитом я даже словом не обмолвилась. Не было ни причины, ни подходящих обстоятельств. Он будто делал вид, что меня не существовало, пока я пыталась отоспаться на жёсткой старой скамейке в одной из пыльных кладовых, а по факту часами лежала там, утопая стеклянным взглядом в давно потрескавшейся и покрывшейся плесенью стене. И я тоже забывала о всём, бездумно маясь среди бесконечных средневековых колонн. Те три чёртовых дня тянулись словно вечность.        — На этот раз ты увидела всё, что желала? — раздался холодный знакомый мужской голос за моей спиной. Некто приблизился практически вплотную ко мне, а я лишь сильнее вжалась в каменное ограждение.       Это был он — главнокомандующий Эрвин Смит, прекрасный военный, ещё лучший стратег, каковым в рассказах Ханджи всегда фигурировал, и просто превосходный человек. Великолепный. Восхитительный… Он для меня был просто идеалом, что практически никогда не давал волю своим исключительно негативными эмоциям, что старался быть ко всем снисходительным и даже сейчас не повышал на меня голос, хотя и вздумала пойти против негласных правил, полезть в войну, не имея ни малейшего понятия о том, что это вообще такое… Из-за Смита сердце просто выпрыгивало из груди, а я и не знала причины… То ли страх огорчить своей дуростью властвовал надо мной, то ли в его присутствии сейчас я слишком нервничала. По телу прокатился жар, пальцы вцепились в острые края ограды, ноги подкосились, а челюсть задрожала…        — Я тебя всюду разыскивал, а ты будто пряталась. Даже в кабинете не появлялась, — его тембр нисколько не был злым или раздражённым… Наоборот, он пытался успокоить меня, уже заранее зная, насколько сильно я переживала, а я только сильнее расстраивалась, утопая в его такой безмерной вежливости и доброте, что он повсеместно сеял вокруг, какую бы дурость я не сотворила, в какое болото бы я не полезла.        — Извините, — смогла лишь выдавить я, почти захлёбываясь в бесшумном плаче. Эрвин мягко накрыл мои плечи тем же своим бежевым пальто, а я, в спешке пытаясь сокрыть свою вновь нахлынувшую слабость от него, смахнула наступившие на глаза слёзы.        — И зачем вот ты опять просишь прощения? — как-то отдалённо и тихо задал вопрос главнокомандующий, тут же преспокойно заняв место возле изгороди совсем рядом со мной. Мужчина устремил свой взгляд туда же, куда глядела и я: в саму гущу леса, где кроме серого тумана, гуляющего между толстыми стволами деревьев, не было видно ничего. Когда-то приторно хвойный воздух вокруг мигом пропитался древним одеколоном главнокомандующего, которым он так изрядно любил прыскаться. — Не бери это себе за привычку. Тут, в этой тебе, ясное дело, далёкой от полного понимания среде, не стоит так попросту раскидываться извинениями, тем более когда и твоей вины в случившемся нет.        — Но… — я затихла, молча уставившись на Смитовские пальцы, которые он так напряжённо перебирал, сгибая и разгибая вновь и вновь… Они были усыпаны маленькими царапинками, что, казалось, только недавно перестали кровоточить, а на тыльной стороне ладоней вырисовывались небольшие красновато-фиолетовые ссадины. Он нервничал не меньше моего, а потому всё время, казалось, то и дело пытался заговорить, что-то сказать, но, видимо, то, что так неприятно вертелось на языке, сам-то он и не хотел говорить. Лишь молчал, будто морозясь, как маленький мальчишка. И я молчала. Молчала, до последнего мгновения наслаждаясь тихой повсеместной тоской, что в компании главнокомандующего собиралась покидать холодное утро. — Я ведь ничего вам так и не рассказала, не сообщила или хотя бы не предупредила вас.        — Порой лучше оставаться в неведении, — спокойно изрёк мужчина, блаженно прикрыв свои голубые глаза, пока стылый ветер игриво прошёлся по его идеально уложенным блондинистым волосам. Я лишь успела непонимающе на него взглянуть, перед тем как он, всё таким же размеренным тоном, но с явной насмешкой, продолжил: — Не знаю, знакома ли ты с недостатками Ханджи, но она уж очень сильно любит болтать. А в подходящей обстановке так и сама того не замечая может раскрыть все свои и не только свои секреты.        — Ханджи, — я нахмурилась, нервно прикусив заледеневший от морозной прохлады палец. Не знай бы я о ней таких тонкостей, не стала бы влезать в её очередные авантюры, куда она меня чуть ли не за руки тянула, а я только и шла следом преспокойно, будучи не в состоянии ни отказаться, ни возразить или хотя бы просто молча уйти прочь.        — Не замечала ли ты, насколько порой она бывает болтлива? — мужчина внимательно пригляделся к моему лицу, не выражающему абсолютно никаких эмоций, только зубы тихо стучали и подбородок продолжал дрожать.        — Нет, — пробормотала себе под нос я, больно надавливая ногтями на костяшки собственных рук от нервов, чтобы хоть как-то уменьшить своё беспокойство малого ребёнка, которого вот-вот отругают за исключительную подлость, за непростительную выходку и последнюю из последних дурость.        — А она вот удержаться не могла. Рассказала прямо перед отъездом, что ты тоже едешь с нами, — хотелось спросить «Разозлились ли вы?», но Смит, будто с точностью прочитав мои мысли по одному лишь лихорадочно бегающему взгляду, что пытался выискать хоть что-то забывающее среди неровной укладки старой каменной ограды, продолжил: — И я был зол. Не знаю зачем я хотел обыскать всё, перевернуть всё с ног до головы, но найти тебя среди сотен солдат, пока Зое всё так же приторно спокойно не сообщила, что ты с Флавьеном и Исао, в придачу с несколькими военными, уже отбыли.        — Вы не видели нас в городе?        — Нет, — главнокомандующий выдержал небольшую угнетающую паузу, словно испытывал мои и без того никудышные нервы сам того не замечая. Он незаметно раздражал, как делают это люди, так молчаливо осуждают тебя за ту трусливость, что отбирает дар речи. — Я всё выискивал тебя, когда моё участие не особо требовалось в операции, но тебя тогда с самого утра и след простыл. И слава Богу. В твоём воображаемом отсутствии мои нервы видели спокойствие.       Он рассказал всё. Всё так поверхностно и легко, что мне только оставалось потуплять взгляд в густую рощу за просторным лугом, что окружала весь умиротворённый сонный участок, который сам по себе создавал ощущение защищённости и сладостного умиротворения.       Да как же так… Ханджи, которая твердила, что обо всём позаботится, сама при первой же возможности проболталась тому, кому об этом знать было совсем необязательно. Нежелательно. Запрещено. Эрвин был тем, кто до самой смерти должен был хранить незнание всего этого, если бы всё прошло без особых жертв. Но всё сложилось с точностью наоборот. И это было совершенно нечестно. Хотелось отмотать время назад, не ехать, даже не задумываясь отказать и не стоять на том треклятом пешеходном переходе. Все проблемы крылись во времени: в том, что нельзя было ни перемотать, ни повернуть вспять, в том, что крыло в себе одно лишь обречённое несчастье, в том, что безостановочно бежало лишь вперёд.        — Удивительно, что ты так и не передумала после того, как увидела в мед палатках все те ранения солдат, — после долгого неловкого затишья всё же изрёк мужчина и устало улыбнулся, словно измученный от всего сущего воин. — Даже не представляю, коим образом тебе удалось сохранить то бушующее непреклонное желание творить добро, хоть ты даже не была знакома с тем ужасом войны, что поджидал бы тебя в Тросте.       Он говорил по истине далёкие от правды вещи. Не сказать, что он просто приукрашал всю действительность. Смит преувеличивал, перебарщивал и утрировал всю ситуацию до невозможного, делая меня на словах каким-то героем, но и с тем моим пустым званием я даже рядом не стояла. Была просто девчушкой, затерявшейся среди собственных проблем и мыслей, тонущей в бездне отчаяния и задыхающаяся от дурного уныния, что та пыталась перекрыть, забыть и потерять в бесконечной рутине, что наконец-то сможет постигнуть её и в этом мире, совершенно незнакомом, чуждым и отменным от её родного.        — Однако после Троста ты так кричишь ночью во сне, — сильный порывистый ветер прервал его. Меж деревьев вдали пробежало какое-то дикое животное. Птица тут же взмахнула своими размашистыми крыльями и взлетела с ветки, где сидела раньше, молча наблюдая за тишиной одинокого замка посреди непролазного леса. Я только поправила воротник пальто, которое только и намеревалось упасть с плеч, вновь предав, считай, нагое человеческое отребье мерзлоте. — Так пронзительно вопишь, словно тебя пытают там что ли.       Я молчу. Молчу и лишь думаю, а правда ли это… Правда ли он слышал? Правда ли, что я кричала? Мне ведь же удавалось запамятовать лишь те несколько минут глубокой ночью, когда я просыпалась в холодном поту, укрытая несколькими слоями старых одеял, просыпалась от того ужаса, что снился мне и снился: тот же титан с омерзительно выпучившимися глазами, чьи капилляры вздулись от напряжения и желания вкусить мяса человеческого, с дурно пахнущей гнилью пастью, куда до необыкновенного нереалистично были будто воткнуты огромные жёлтые зубы, а среди них, в щербинке, торчал весь окровавленный Исао, шатающийся от лёгонького дуновения ветерка, что прогуливался среди вновь опустевших и заброшенных улочек Троста. Он всё глядел на меня своим мёртвым взглядом. Всё пялился, пока по его бледному лицу стекала кровь, пока его руки болтались из стороны в сторону, словно это вовсе и не человеческие, а какой-то тряпичной куклы. Огромной тряпичной куклы. Чудовище всё жевало и жевало его. Жевало и жевало, опуская свою гигантскую голову всё ниже и ниже, ближе ко мне, пока я не смогла увидеть в его непомерных карих глазах своё собственное отражение: побледневшее от страха отражение с тёмными синяками под глазами, держащееся за собственную голову и кричащее от ужаса, от страха, от бессилия и отчаяния, что снова поглотило, что снова набросилось и мучает самыми жестокими пытками, пока я реальная даже и звука не могу издать. Всё стою и смотрю. Всё стою и смотрю…        — Вот я и подумал, не передумала ли ты до сих пор? После всего того, что ты увидела, после ужасов бойни, не передумала? Не решила делать что-то более мирное? — его голос вдруг задрожал. Он схватил меня за плечи и смотрел такими испуганными глазами, глазами полными паники и страха. Смит боялся. Боялся мне неизвестно чего. Не хотел ли он, чтобы я вновь увидела всё то, что творилось в Тросте? Не хотел ли снова слышать мои крики? Не хотел ли видеть мои слёзы снова? Всё было так странно, и я, словно в бреду, уцепилась в его ворот белоснежной рубашки, дабы не упасть на неожиданно подкосившихся ногах. Мужчина грубо встряхнул меня и тут же отчётливо шёпотом спросил: — Передумала?       А я всё молчу, смотря на главнокомандующего всё так же испуганно, всё так же пьяно.        — Передумала же? — и он трясёт меня за плечи, будто пытаясь докричаться до моего поганого сознания, что глушило любой шум, любой звук, ныряя в пучину глубоких вод неведанных морей. — Передумала?        — Прошу, Эрвин, — на глаза вновь накатываются слёзы и я дрожащим голосом умоляю, хватаясь своими холодными руками за мужскую рубашку, как за жизненно необходимый последний глоток воздуха: — Заберите меня отсюда куда подальше, прошу.       И вновь эта душераздирающая пауза, то молчание, что до тошноты звенело оглушительными колоколами в ушах, то тихое безумие, что заставляло рыдать до устали и до потери пульса умолять, чтобы всё это прекратилось. Так вдруг тихо стало, что и ветер затих, лишь остались слабые удары дождевых капель о шиферное покрытие ветхой веранды. Еловый усыпляющий аромат с примесью явного недостатка сна и я так внезапно вовсе теряю остатки своей бдительности. Я судорожно отпускаю и без того намучавшийся в моих ладонях Смитовский воротник, обессиленно опускаю руки и практически валюсь с ног, когда те так неожиданно подкашиваются, а земля под ними будто и вовсе полностью пропала, испарилась. Мужчина вовремя ловко подхватывает меня под руки, а я только и заливаюсь новой волной слёз, утыкаюсь в его промёрзлую рубашку лицом.        — В таком случае езжай сейчас же, не медля.        — Куда? — охрипло спрашиваю я, тут же в перекатывающей истерике прерывисто проглатывая короткие порции воздуха.        — В Стохес, — шепчет он, но этот ответ не даёт мне ничего, кроме очередного совершенно неизвестного слова. О том всём, что бы оно могло значить, всё то, чем бы это ни было: начиная с какой-то Богом забытой деревушки или очередного дворца и вплоть до заиленных и поросших камышами озёр, что уже скорее походят на болота, чем на когда-то живописные водоёмы с чистой и, возможно, прозрачной водой; или неких скотобоен, что хвастаются такими пафосными названиями; я даже не задумывалась, просто вновь собралась идти туда, куда мне скажут, делать то, что прикажут, и слышать то, что позволено: попросту не было ни сил прекословить предложенному уезду отсюда, как и не хватало сил остаться тут.       Как только я нахожу в себе силы остановить тот бесконечный водопад слёз, ту истерику, в которой я словно как в бреду билась, Эрвин тащит меня обратно внутрь в оковы каменной сырой крепости, как никогда омёрзлой и негостеприимной, что так внезапно сменила свой когда-то тёплый облик на чуждый и словно вражеский. Мужчина лишь быстро ведёт меня по бессчётным коридоры, сырым лестницам и сквозь, казалось, таинственные резные арки, превратившееся в тот один запутанный бескрайний лабиринт, где можно было бы блуждать самому днями, годами да так и не находить выход, не находить ничего. Я то и дело пытаюсь узнать в чужих стенах что-то знакомое, что-то, что хотя бы отдалённо напоминало мне глухими отголосками среди спутанных клубком мыслей. Да только ничего не получается, и я так и продолжаю жалобно смотреть на белокурый затылок впереди. Ничего не могу поделать и только остаюсь быть прикованной к нему — тому единственному, что, я думала, не отвергало меня, не выплёвывало меня ту, что только что пропустило через мясорубку, ту, что в тишине сломить — пустяк.        — Что такое Стохес? — нежданно для самой себя спрашиваю я у мужчины, так по нахальному выдернув свою руку из его.        — Город, — сухо, кратко и исчерпывающе бормочет тот.       Он открывает дверь, что так внезапно появилась посреди пустой стены, будто выросла из неё, или я просто не заметила, как мы к ней подошли, не запечатлела этот самый момент, а снова потерялась в своих мыслях; любезно пропускает меня внутрь и почти сразу же в спешке начинает обыскивать свой же кабинет. Смит быстро шерстил меж книжных полок и шкафов, за рядами сборников разного рода литературы, в выдвижных ящиках письменного стола, но так и не отыскав то, что ему было так нужно, неожиданно исчез среди плесневой мглы небольшой, практически полностью захламлённой всякой всячиной кладовки.       Я тихо осела возле стены на холодный паркет, вытерла обледеневшее лицо рукавом рубашки и смяла в руке военный значок, когда-то принадлежащий Исао, который я таскала с собой целыми днями, боясь потерять где-то, забыть о нём или не вспомнить, где могла оставить (если так могло вообще произойти). Эта мелкая вещица слишком быстро приелась ко мне, стала чересчур родной. Причин я и не знала. Не хотела вдаваться в подробности своего раненного чужими смертями рассудка. Мне было так легче. Что-то глубоко внутри больше не звенело болью, а меня не так сильно трясло от истерики и длительного рыдания, пока я всё смотрела на опустевший дверной проём, откуда из темноты резко вынырнул Эрвин. В правой его руке заметно выделялся небольшой коричневый льняной мешочек с неизвестным содержимым, что издавало железный звон при каждом малейшем воздействием на него.        — Держи, — он быстро подошёл ко мне и всучил нечто так же торопливо, как и оказался возле выхода из кабинета. Он спешил куда-то. Куда-то на улицу. Не хотел больше оставаться со мной там. Будто желал как можно скорее выпроводить меня, хотя, вероятнее всего, именно этот вывод был одним из тех поспешных, что моё тревожное сознание пыталось выдать за чистой воды правду. Он нервно прикусил губу и было уже схватился за дверную ручку, как вдруг произнёс: — На первое время должно хватить, потом попросишь Ханджи добавить.        — Это деньги? — отрешённо спросила я, поднимаясь с пола. Содержимое мешочка тут же звонко загремело. Колени заболели, а по стопам прокатился согревающий холодок. Мужчина молча кивнул, ступил почти вплотную к двери, однако я вспомнила ещё о кое чём, что много вероятно могло бы принести многоуважаемому главнокомандующему достаточно проблем, хранись бы это у него, нежели у меня — появившейся из ниоткуда незнакомке, которая без особого известия просто существует где-то в мужской тени. — А книга?        — Точно, книга ещё, — он беспокойно прошёлся вновь вдоль массивного книжного шкафа. Между книгами выискал один-единственный белёсый свёрток, закреплённый обычной посатавшейся бечёвкой, вынул его и вернулся обратно.        — Всё? — и он снова безмолвно кивнул, быстро покинув только показавшийся тёплым — в сравнении с беспощадным холодом, бушующим снаружи — кабинет.       Минутой позже я снова мёрзла на собачьем холоде. Погода совершенно никоим образом не сменилась и сухощавое утро вновь обвивало своими костлявыми руками округу. Теперь на улице громко скрипело с десяток ветхих деревянных фургоновидных повозок, упряжённых гнедыми лошадями. Все, как один, ровно в ряд гордо выстаивали свою положенную утреннюю смену, не взирая на всю непогоду. Военные по-простому прятали руки в карманы коротких кожаных курток, кто-то стоял в явно зимних дублёнках, напоминающих далёкую старину, что я когда-то в детстве успешно находила в бесконечно глубоких бабушкиных шкафах, насквозь пропитанных запахом лаванды. На потрёпанных, еле живых кушетках потихоньку погружали раненных: кто-то спокойно лежал на спине, будто и вовсе просто спал, кто-то истошно стонал, судорожно дёргая конечностями от каждого движения и шороха. По коже пробежался табун холодных мурашек. Я сильнее прижала к своей груди запакованную в бумагу книгу и растерянно посмотрела на Эрвина. Тот молча наблюдал за происходящей картиной, будто оценивал работу коллег.        — Слушай, — отстранённо произнёс мужчина, обращаясь прямо ко мне. — Сейчас ты сядешь в ту телегу, рядом с которой стоит Ханджи, — он кивнул в сторону одной повозки, что значительно выделялась в ряду с другими маленькими, не накрытыми чем-то отдалённо напоминающим рваные куски старого изодранного брезента. Неподалёку действительно живо суетилась Зое, подмечая что-то на небольшом измятом куске бумаги, часто поправляя то выпутавшиеся из некрепкого пучка сальные пряди волос или подломленную оправу очков, которые она заматывала какими-то кусками тряпок. Далее Смит только сухо уточнил: — Сядешь молча. Дальше поедешь в Стохес, а там уже Ханджи обо всём позаботится.       Я кивнула и ступила на траву, более не находясь под обширным укрытием старого навеса. На волосы впервые упало несколько больших холодных дождевых капель. Мужчина не сошёл с прежнего места, только махнул мне рукой, будто отгоняя от себя блохастую собаку. Только та всё продолжала упорно ошиваться у его ног, виляя ободранным хвостом, прося не оставлять в этом безграничном мире. Незнакомом мире.       «Вы идёте?» — этот вопрос я не решилась произнести в слух. Только и смотрела на переливающиеся на свету его золотистые пряди, немного сверкающую кожу и ярко-голубые глаза, что вдруг показались такими серыми и отрешёнными, такими тусклыми, что былая их яркая голубизна ставала белой, почти прозрачной.       Смит мрачно покачал головой, а я в свою очередь только пожала плечами, двинувшись к Ханджи. Это было как-то слишком легко. Без обычно сопутствующего всё нытья и слёз, без истерик. Слишком просто. И я даже не знала, стоит ли мне радоваться тому, как в моих собственных действиях начинала зарождаться та не свойственная мне уверенность, та самостоятельность, или, скорее, необдуманность, туманность.       Женщина, вручив мне старое серое покрывало, торопливо похлопала меня по плечу и пропустила внутрь, казалось, успевшей отсыреть от своего бесконечного ожидания, повозки, где прямиком веяло морговым холодом. Мёртвым холодом. Мне оставалось только без возмущений занять отведённое себе место: между подозрительно ненадёжно закреплёнными каталками, на которых смиренно покоились неизвестно живые ли людские тела; на одной из деревянных коробок, до жути твёрдой и… Нет. Я даже не смела как-то возмущаться по этому поводу. Мне стоило радоваться, что я была просто не отправлена пешком, а только вот так послушно могла ждать, пока повозка наконец-то тронется и отправится в Стохес.

***

      Снова холод. Снова сырая морозность, грозно усмиряющая любую попытку скрыться от её наступающего сурового авторитета. Я неожиданно для себя умудрилась уснуть посреди изматывающей поездки, крепко сжимая руками покоящийся на коленях свёрток с книгой. Из-за неудобной позы всё тело неприятно ныло. Под шерстяным укрытием хоть и было достаточно тепло, но пальцы всё равно замёрзли, а их кончики и вовсе временно потеряли свою чувствительность. По ощущениям я бы с лёгкостью была сравнима с очень сонной, еле двигающейся коалой: после длительного дрёма у меня не было сил даже пошевелиться, поэтому я продолжала сидеть на одном месте не двигаясь, пытаясь как можно дольше сохранять тепло.       Повозка то подскакивала вверх на очередной кочке, то будто проваливалась в бездонную яму. Укачивало. Немного болела голова. Я всё обдумывала весь тот спектр эмоций, всё то, что так внезапно приключилось. Хотелось выдрать себе волосы на голове и туго завыть от беспамятства, от марева, что сонным утром оказало немалое внимание на мою дурную голову. Невыносимо хотелось повернуть время вспять. Пугало то, что могло ждать меня впереди. То, что было в прошлом, тоже не отставало, внося свою лепту во внезапную панику. Но я не стала в горячке бегать и искать выход из повозки, а то и вовсе выпрыгивать из неё, едущей посреди, скорее всего, очередного поля, укрывавшем просторы земли за стенами странного государства от одного горизонта до другого.       По дороге встретился очередной взгорок и телега неаккуратно подпрыгнула. Кто-то из солдат громко выругался, зло звякнул упряжей и всё остановилось. В тишине снова можно было расслышать, как дождь неуклонно тарабанил по накрытию. Спустя некоторое время заржал конь, грубо рассекая приглушённую дремоту. Удары капель по натянутому брезенту более не казались такими громкими, каковыми слышались ранее, они значительно поутихли, стали практически незаметными, гораздо незаметнее, не режущими слух. На каталке рядом трупно-бледная нога ненароком выскользнула из-под белой простыни и повисла в воздухе, как-то совсем неестественно шатаясь то в одну сторону, то в другую, словно маятник огромных старинных часов. Стало ещё неуютнее. Всю дорогу проехать в метре от мертвеца хоть и не являлось для меня какой-то особой трагедией — мир из-за этого вовсе не рушился, — но становилось крайне не по себе, дискомфортно.       Снаружи впервые за достаточно долгое время послышалось чьё-то скорое приближение вперемешку со знакомыми голосами, заглушёнными сильным ливнем: низковатый женский, местами с каким-то бурляще-шипящим неявственным акцентом, особенно свойственным Ханджи — чрезвычайно своеобразной личности с множеством тараканов в голове; и мужской — чистый, с приевшейся ровностью, явно Моблитовский: излишне по-джентельменски правильный и сдержанный. Они что-то бурно обсуждали, почти что спорили, но до моего уха чётко доходило всё лишь обшарпанными отрывками, да и те между собой в целостное изображение не складывались, только расползались и путались, перекрывая друг друга, наслаиваясь. Когда хлюпающие по грязи, может, и прямо по болоту шаги вдруг затихли, остановившись возле задней части повозки, где единственной оградой от непогоды на улице служили большие куски брезента, которые в то же мгновение с неким шелестом, присущим жёсткой непромокаемой ткани, одним рывком распахиваются, впуская в тёмный клочок пространства внутри всё равно непривычно яркий свет, хоть и достаточно тусклый, серый, и проворный ветер, нахально пролетевший сквозь всё и вся, окончательно меня разбудив, заставляя ёжиться от внезапного ощущения слякотной прохлады и влаги. Из световой арки на меня смотрело два человека в больших длинных плащах-дождевиках. Капюшоны однозначно были велики, поэтому хоть какие-то отличительные черты лица прятались где-то внутри, куда бы я с такого расстояния даже при всём желании заглянуть бы не смогла.       — Сюда, — хрипло приказал мне один из них голосом Ханджи, подзывая к себе рукой. Из-под мешковатого одеяния едва сверкнула оправа квадратных очков. Но я даже не пошевелилась, продолжая заворожённо, словно в лёгком дрёме, наблюдать за их расплывчатыми серыми фигурами, неаккуратно переливающимися в тех лучах солнца, что смогли пробиться сквозь препятствующее множество множеств разных оттенков серого туч. — Ты там спишь или что? Поспеши, у нас мало времени, — женщина раздражённо стукнула кирзовыми сапогами о сырые деревянные доски.       — Прошу прощения. Отнюдь нет, — вдруг я впервые затормошилась от резкого звука и мигом оказалась у выхода, где мне пришлось изрядно наклониться, чтобы не встретиться головой с низковатым потолком и оказаться на одной высоте с солдатами, не вызывать каких-то лишних неудобств. Тут стылый ветер с улицы свистел ещё сильнее, кроме холода напускал внутрь ещё и дождя, что противно моросил, оседал мелкими каплями на одежде и волосах, на ворсинках шерстяного покрывала и лице. Ещё отчётливее слышался тот глухой гул телег и скрип колёс. Повозки останавливались, а вокруг всё множились хлюпающие солдатские шаги. — Уже приехали? — осмелилась предположить я, выглядывая через просвет наружу.        — Почти, — ответил Моблит и, поправив капюшон, громко кашлянул в кулак. Ханджи тотчас окинула его крайне укоризненным взглядом. Сегодня он выглядел вовсе нелестно: побледневший, с уставшим от недуга лицом, красными глазами и натёртым розоватым пятном под носом. Вернер, как-то туго и сопливо хрюкнув, поспешил откланяться и удалиться.       Зое рассержено, с тяжёлым вздохом закатила свои карие глаза. После только утомлённо оглянула меня, всю помятую и ёжащуюся от малейшего сквозняка, тыкнула в кирзу, приказав обувать, и преспокойно скрылась за брезентовой шторой. Та сразу медленно опустилась, и вся серость улицы снова скрылась из виду. «Карета» погрузилась в полутьму.       Оставив на ящиках покрывало, наощупь я, по-дурацки прыгая на одной ноге, как можно быстрее сменила свои прошедшие сквозь огонь и лёд тканевые недокроссовки: грязные, порванные, повидавшие всё: и грязь, и кровь, и болото — всё, что только со мной не случалось. С ними на ногах я проснулась, с ними я всегда и оставалась, разве что разлучаясь на время сна. Ибо другой пары у меня тут, в мире титанов, и в помине быть не могло, а просить что-то было бы, по моему мнению, крайней наглостью, учитывая то, что я крепко осела на шее у главнокомандующего. Они хоть и давили, хоть и натирали, другого выбора, в чём ходить, я не имела. Теперь же ноги буквально тонули в явно больших по размеру сапогах. Казалось, они от такой непривычности будто растеклись, расплавились и вовсе онемели не небольшой срок.       Ещё минуту я потопталась на месте, притуплённо слушая, как великоватая обувь чавкала, квакала и скрипела, после чего всё же вышла наружу, где меня встретил дождь, размякшая под ногами грязь, которая, как трясина, будто засасывала ноги, втягивала и со звонким хлопком нехотя выплёвывала обратно. Вся процессия остановилась посреди небольшого поля у самой стены, одной из тех самых трёх огромных, чьи названия я всё не могу запомнить. Лишь немногие солдаты в зелёной форме повыскакивали на улицу. Кто-то в спешке проверял документацию, судорожно прикрываясь от ливня походными рюкзаками или чем-то ещё, кто-то указывал пальцем то на одну телегу, то на другую, параллельно докладывая о чём-то человеку в красном плаще, как я предположила, выполняющему функцию пограничника. Ханджи же, в отличии от других, копошащихся, торопящихся куда-то, смиренно стояла у повозки, беспристрастно разглядывая носки собственных ботинок, которые она то погружала в кашевидное болото, то снова вытаскивала наверх. Руки она сложила на груди, а капюшон почему-то сняла, позволив холодному дождю окроплять её густые тёмно-каштановые волосы, как всегда неопрятно собранные в незамысловатую причёску. Вокруг женщины царила унылость, и, казалось, для пущего эффекта ей оставалось только молча закурить, чтобы вовсе развеять депрессивную весну в ранней осени.        — Ничего не забыла? — я отрицательно мотнула головой, похлопав по звенящему мешочку в кармане. Старинную энциклопедию я держала под подмышкой, чтобы ненароком не уронить ту на землю, где она бы раскисла и замаралась. — Тогда пошли, — Зое c привычной чёткостью придвинула очки к переносице и зашагала прочь от остановившихся телег. Я тут же поспешила за ней и, халтурно попытавшись выровнять шаг, чуть не шлёпнулась лицом в грязь. — Аккуратней. Не хватало ещё при таком ливне лишний раз поваляться в грязище.        — Прошу прощения, — и наш диалог снова канул в лету, даже не успев начаться. Её немногословная фигура впереди, неровно плавающая по обмякшей земле, прыскала унылой неразговорчивостью. Большой тёмно-зелёный плащ, скрывающий под собой, показалось на мгновение, что-то бесформенное и незнакомое, чёрные ботинки в тусклом свете дождливого дня, сливающиеся цветом с болотистым грунтом, — Зое была сродни чумного доктора, что ведёт очередного больного к целительному кострищу. Однако данная атмосфера особо не напрягала. Что бы не произошло — помирать в ручищах титана было бы в любом случае ужасней, как мне думалось.       Не помню, сколько мы прошли ещё времени пешком. Не разобрала. Из-за погоды всё шло кругом и путалось. Путалась и я. Во времени, в происшествиях. Казалось, пребывание под ливнем сводило меня с ума, пока сдуревшая здравость сосчитывала капли, успевшие беспрепятственно скатиться по лицу. Волосы были измокшими, прилипали к щекам, лезли в рот и нос, только я не пыталась с ними разобраться. Вместо этого разбиралась с самой собой. Я сомневалась. Меня грызли эти же сомнения. Хотелось обратно в ту холодную крепость. Хотелось устроить истерику и вернуться, схватить Ханджи за руку и рыдая разныться. Я не знала, что ждёт меня в Стохесе, кто опять умрёт, придут ли туда по человеческие души хищные гиганты и что в конце концов станет со мной. Что я буду там делать? Где я там буду не то что жить, а существовать? Что я там вообще забыла и на кой чёрт соизволила туда направиться?       Побороть собственный стыд и неуверенность я так и не смогла. Молча протянула руку, пытаясь хотя бы кончиками пальцев коснуться её холодной одежды, но не успела. Потеряла то короткое мгновение, перед тем как она ускользнула от меня прямо перед огромными воротами, где её смиренно ожидала небольшая кучка солдат в красных плащах, мигающих среди серости, словно огни машин. Я потеряла на короткое мгновение её из виду. Смотрела куда-то ввысь, чувствовала, как дождь щекотно капал, и наблюдала, как стена мягко сливалась с небом где-то, казалось, под самими облаками. Мы были рядом со стеной. Рядом с городом. Рядом с той шокирующей неопределённостью.

***

      Всё тут в значительно непривычной степени отличалось от Троста. Дома казались более изящными, не теми произвольно прыгающими среди неровных рядов деревянных и кирпичных строений, смешавшихся воедино, а какими-то аккуратными, барскими. Между идеальными строениями лишь иногда проклёвывались такой же архитектуры часовни, что вовсе не портили общую картину, а наоборот — дополняли её разнообразностью и новыми пастельными оттенками, коими просто-напросто кишел Стохес. Дороги устилала совсем недавно выложенная гранитная брусчатка, живописные аллеи плавно заворачивались по предписанному кругу, бежали внутрь и терялись. Несмотря на такой ливень, по городу раскатывали кареты и городские повозки, люди в спешке перебегали с одной стороны дороги на другую, кто-то в статном костюме спокойно стоял под одним из навесов местного заведения, размеренно покуривая явно недешёвые сигары. За всем этим только мельком можно было заметить некую алую купольную крышу какого-то особо почтительного здания, элегантно покоящегося в самом сердце города. Впервые попав сюда, я бы даже могла назвать это место самой настоящей столицей, самым настоящим центром безымянной страны, примером искусного не вычурного изящества.        — Залазь, — Ханджи торопливо затолкнула меня внутрь какой-то тесноватой неприметной чёрной каретки, будто прямиком списанной с тех типичных романтичных фильмов про начало 20-х веков. Зое скинула с себя шелестящий плащ и, заняв оставшееся место рядом со мной, неаккуратно уложила его у себя на коленях. Сейчас мы находились в Стохесе, наконец, смогли попасть в город после всей бесконечной путаницы с документами и непонятными мне с ними же разборками, учинившимися на таможенном пункте.       Лошадиные копыта снова размеренно зацокали по брусчатке, пока за плотно зашторенным маленьким окошком антикварной кареты плавно проплывал аристократичный городской пейзаж. Звуки разбивающихся о крышу транспорта капель дождя препятствовали всяким глубоким раздумьям, убаюкивали, чуть ли не вгоняя в серый пустой дрём. Было холодно. Вся одежда промокла, а волосы противно липли к лицу, льняная рубашка словно в несколько раз отяжелела на мне, вдоволь напитавшись свежей холодной дождевой водой. Ботинки неприятно шуршали, а я, устало откинув голову на мягкую шерстяную обивку, прислушивалась к каждому малейшему поскрипыванию деревянных колёс. Ханджи, казалось, тоже была зациклена на одной только дороге, поэтому я позволила себе совсем ненадолго прикрыть глаза. Разнеживающая темнота перед глазами закружилась, пока я совсем не перестала чувствовать себя как что-то физическое, как что-то живое, свободно ускользнув в дремоту.       Сколько шло это самое заветное «ненадолго», я уже не помнила. Может, пару минут, может, час, может, я и совсем не засыпала, а только навеяла сама себе такие успокаивающие ощущения. Очнулась я только когда по стеклу раздражительно чем-то постучали. В ушах пронзительно звенело, в виски болезненно давило, карета уже, казалось, стояла без дела достаточно долго. За чёрными тяжёлыми шторами проклёвывалась густая городская темнота, парочка аккуратно подстриженных деревьев, укутанных в серый туман, и несколько фонарей, будто плавающих по мрачной картине неизвестного автора. Дождь на улице прекратился. Было слишком тихо, слишком мирно и по-своему мертво. Не было слышно ничего, кроме свистящего ветерка, разгуливающего снаружи. В неприятно уютном и, на удивление, уже тёплом салоне кроме меня никого не было; Ханджи куда-то пропала. На мгновение я запнулась. Даже надумала себе, что резкий звук мне всего лишь причудился, пока удар вновь не повторился — чего же ещё не померещится случаем. Всё вокруг будто подпрыгнуло от неожиданности вместе со мной. Сонливость куда-то быстро улетучилась, хотя голова всё ещё была тяжёлой. На мгновение почудилось, что карета шатнулась, а снаружи что-то зловеще взревело. Хотелось было списать всё на лошадь, как та сразу же заржала по-своему, натурально и чётко, не то что тот внеземной полурёв-полурык. Определённо, это было какое-то неизвестное мне дикое животное, только лишь случаем оказавшееся посреди огромного города. Это был чистой воды бред. Ничего более глупого, наверное, я выдумать и не могла.       Я нервно провела рукой по пергаментному свёртку на коленях и крепко сжала бечёвку в ладони, когда снаружи у дверцы кто-то суетливо затоптался на месте. До этого хоть как-то могло казаться, что на улице ни души и все те постукивания об окно — проделки шатающихся от ветра ветвей деревьев. Ручка резко дёрнулась и дверца кареты со скрипом распахнулись. В проёме чётко нарисовался ярко выделяющийся на фоне синеватого ночного неба силуэт Ханджи, свято обрамлённый светло-оранжевым светом уличных фонарей. Зое держала в руке зажжённую керосиновую лампу, огонёк в которой то мигал, будто совсем затухая, умирая, то снова вспыхивал, ослепляя своим тёплым жёлтым светом. Позади простиралась, усаженная аккуратными цветущими кустиками и небольшими молодыми деревьями, незнакомая аллея, ведущая к элегантному двухэтажному особняку, где лишь в некоторых окошках тускло блёкнул белёсый свет, кое-где проклёвывались чьи-то копошащиеся, переливающиеся и растворяющиеся в сомнительно неточной границе ночной мглы фигуры, словно вытанцовывающие прелестный вальс.       Однако долго разглядывать незнакомую аристократичную местность мне не было дозволено: Зое явно спешила, а время было до неприличия поздним, поэтому мне требовалось только поторопиться выбраться из кареты да послушно следовать за Ханджи хвостом, что я немедленно постаралась исполнить. Не хотелось вызывать лишних проблем, лишней суматохи и среди густой ночи выслушивать очередные замечания, каковые, кстати, на моё же удивление, я никогда не смела услышать из уст лидера исследовательского отряда — она была слишком снисходительна по отношению ко мне, слишком терпимой.       Сойдя с одной-единственной ступеньки кареты, что была неудобно поставлена выше комфортной высоты для человека примерно моего роста (я опять заметила какую-то бессмысленную мелочь), я заметила, что снаружи всё ещё было до мерзкого влажно, с густой листвы обильно росило, а под подошвой великоватых ботинок лужицы на опрятной главной дорожке громко чавкали и хлюпали. Ноги промокли, и, казалось, я уже практически молилась, чтобы как можно быстрее снять их, раскисших, можно сказать, разваливающихся на ходу и до жути неудобных: в больших пальцах натирало даже несмотря на то, что ботинки размером были на порядок больше моего.       Ханджи остановилась на крыльце белоснежного поместья, такого же элегантного и изящного, как и вся другая архитектура. В мраморные резные перила были встроены небольшие старинные фонарики, украшенные причудливыми узорами, а у двери стоял металлический держатель для зонтов, где уже успела оказаться пара таких тёмных и строгих, с наконечников которых медленно скапывала дождевая вода. Стряхнув с тёмно-изумрудного, почти чёрного при ночном освещении плаща то ли пыль, то ли мизерные капли дождя, с глухим скрипом она с небольшим усилием отворила тяжёлую деревянную дверь. Перед глазами предстал неширокий длинный коридор, бедно облитый тусклым жёлтым светом старых светильников и утыканный одинаковыми угловатыми резными дверьми. Всё вокруг будто было погружено в тёплую уютную темноту, а обшитые деревянными панелями серые стены излишне топили в своей суровости и необъятности. Дальше по тёмному туннелю ярчало хорошо освещённое «пятно» — менее тесная лестничная комната с антикварной свечной люстрой в позолоте, сверкающей под высоким потолком, и авторскими портретами в толстых налаченных рамках видимых чиновников или высокопоставленных военных: упитанных, худых, лысых, бородатых — в общем, самых и самых разных, развешанных в один длинный ряд. Ещё здесь пахло чем-то древним, может даже музейным.        — Сюда, — вдруг произнёсся над ухом скрипящий голос Зое, тут же разнёсшийся тихим эхом по узкому коридору.       Дверь сразу отворилась и оттуда ринул яркий свет, слепящий и болезненный. Ханджи легонько подтолкнула меня внутрь просторного кабинета, где за громадным, заставленным разными бумагами, пустыми чернильницами и парочкой керосиновых, давно потухших ламп, единственной горящей свечой, неудобно размещённой в первой попавшейся подставке: пепельнице, — да столом, рядом с которым в скрипящем кожаном кресле уже ждал толстоватый мужичок с реденькой бородкой, кривыми седыми бровями, частично облысевшей головой и короткой, оголяющей верхний ряд зубов губой — очередной весьма знатный человек. Сзади красовались численные шкафы, уставленные разноцветными книгами с позолоченной окантовкой. Единственное окно выходило на ночную аллею, где до сих пор спокойно почивала карета, на которой мы сюда прибыли. Возле уже крутилось порядка тройки солдат, занятых для меня неизвестными порядками.        — Добрый вечер, прошу, присаживайтесь, — указав на резные стулья позади нас, сдержанно, но крайне резко и неожиданно для меня попросил он. Мы вдвоём тут же послушно осели на мягкую обшивку, ожидая невесть чего. Мужчина деловито лизнул кончик своего пухлого пальца, переворачивая страницу какого-то большого записного журнала.        — Добрый, — коротко поприветствовалась Ханджи и поправила воротник белоснежной рубашки. — Извините, что так поздновато доехали. Почти весь день в дороге, считайте.        — Без проблем, — сухо и незаинтересованно отчеканил тот, даже не поднимая своей головы. — Меня, конечно, предупреждали заранее о том, что вы наведаетесь к нам, однако позвольте уточнить причину, по которой главный исследователь Разведкорпуса сделал нам такое исключительное одолжение?        — Да, сейчас, — Зое мигом вытащила из глубокого кармана шелестящего изумрудного плаща мятый, местами мокрый пергаментный конверт и, встав с места, при том явно нервничая, протянула его же незнакомому господину. — Это приказ главнокомандующего.        — Секретный что ли какой-то? — подозрительно хищно усмехнулся мужчина и, развернув письмо, быстро пробежался по краткому его содержанию, неровному, корявому и испачканному в чернилах, явно написанному во внезапной суматохе. Дочитав, тот кашлянул в кулак и хрипло начал: — Имейте ввиду, если подобное всплывёт, я не ручаюсь за безупречную репутацию Смита. Вам ясно? — его голос посерьёзнел и огрубел, а пухлые пальцы потянулись к оправе круглых очков. Поправили её и снова опустились к пергаменту. Вялый огонёк парафиновой свечи колыхнулся, брыкнул своим тоненьким жёлтым хвостом и на короткое мгновение вспыхнул, тут же вернувшись в прежнее состояние.        — Несомненно, — кивает Ханджи, пока незнакомец молча подносит край письма к горящей свечи. Тот медленно загорается, тлеет и быстро чернеет, занимается огоньком, расползающимся по сворачивающейся бумаге, и тот еле успевает коснуться упитанных пальцев мужчины, прежде чем тот отпустил пылающий кусок полностью обугленных крошащихся остатков хрупкого пергамента.

***

       — Значит, сюда, — тихо бормочет близорукая горничная в тёмном коридоре второго этажа незнакомого особняка, освещаемом лишь лунным светом, проникающим в помещение из одного-единственного окошка где-то глубоко в его дали. Невысокая женщина с седыми редкими волосами поправляет трясущейся рукой кривые очки с толстыми линзами и внимательно присматривается к небольшой табличке на деревянной двери. «24» гласит надпись. — Двадцать четыре, — шёпотом повторяет она и нажимает на охлипшую ручку.       Теперь перед глазами предстаёт совсем небольшая комната, почти пустая, почти, кажется, забытая. Нерадушную палитру ужесточают синие оттенки неяркого лунного света, будто тщательно отфильтрованные, отобранные под атмосферу какого-то депрессивного сериала про вампиров-подростков. Серые обшарпанные стены, скрипучий дешёвый паркет и крайняя минимальность в обилии мебели: одна двухъярусная кровать, напоминающая ещё те, из допотопных лагерей и санаториев, и небольшой, побитый временем шкаф, ютящийся в самом углу — всё будто вызывает ощутимое напускное чувство холода и негостеприимности. Отчётливо пахнет застоявшимся ромашковым чаем, сырым постельным бельём и старыми духами с мыльно-апельсиновой основой. На втором ярусе металлической кровати кто-то недовольно заворочался, повернулся в сторону открытой двери и, завидев незнакомые силуэты из-под большого клотчастого одеяла, снова обернулся к стене, продолжая сердито кряхтеть.        — Проходи, — тихо шепчет гувернантка, и я будто не по своей воле прохожу внутрь. — Полотенца в шкафу возле подушек, душ прямо напротив комнаты.       Я не успеваю даже поблагодарить, как двери со скрипом закрываются. Мне ничего не остаётся, кроме как пойти помыться, помыть грязные до неведомых чертей волосы, спутавшиеся в колтуны, помыться полностью одним лишь новеньким куском едкого хозяйственного мыла, скорее всего оставленного на блюдце в заплесневелой душевой специально для меня, всей такой неряхи и засранки. А после и вовсе решаюсь лечь спать в холодную постель почти голой — так вынуждают наинеприятнейшие обстоятельства отсутствия какого-либо белья да и вообще одежды. Отвратительно. Мерзко. В последнюю очередь только неудобно.       Однако и заснуть ко всей этой беде напрочь не удаётся. Я лишь туплю своим взглядом вверх, греюсь в будто ледяной морозной кровати. Перед глазами рябит, беспрестанно смешиваясь с синевой занавесочной темноты, пока на койке сверху кто-то мирно сопит. Страшно. Страшно от неведомо чего. От того, что я не знаю, что мне делать дальше, раз меня так внезапно оторвали от Смитовской «юбки», за которой я только так комфортно устроилась. Грёбаный мир, наполненный ужасными тварями, лишний раз не даёт даже шанса обдумать, переварить и понять, мгновенно требуя действий. Я не знаю ничего обо всём, что происходит вокруг меня и со мной, ничего, что произойдёт и может произойти. Не знаю и то, зачем я тут и что это за место. Потому и страшно. Страшно от того, что я ничего не знаю. Не знаю, потому и паникую. Паникую, потому и боюсь.