Прежде чем я умру

      С самого начала всей этой крайнейшей неразберихи было ощущение, будто Эрвин заведомо знал обо всём. Это чувство беспрестанно следовало за мной по пятам, где бы я ни была, что бы я не делала. Он будто наблюдал за мной со всех сторон, ото всех стен чудился его устрашающий силуэт, что подстерегал меня на каждом шагу, обливал до боли холодным чувством вины и тут же осуждающе гнал прочь. В голове всё трубило и трубило: «Он узнал, он узнал, он точно узнал, каким-то немыслимым образом прознал о неофициальной затее ещё до самого её начала, но по неизвестным мне причинам не стал препятствовать, не стал насильно запирать где-то или пытаться отговорить. Напротив, он позволил всему этому случиться, поучаствовать мне в этом хаосе, где среди прочих военных я не имела никакой пользы, увидеть немыслимые увечья, от одного взгляда на которые до боли в костях коробило бы и воротило простого неподготовленного к этому человека, и главное — позволил мне самостоятельно столкнуться лицом к лицу с опасностью, практически познать смерть в её истинном облике».       Это были лишь глупые фантазии моего обеспокоенного сознания, что в небывалом стрессе только и искало ещё больше причин для истерик и страха, что сковывал и очернял всё вокруг, застилал глаза шёлковой тканью и не давал увидеть всё как есть… Понять всё и не придумывать того, чего и вовсе не было.       За несколько минут одинокого блуждания по осиротевшим улочкам, где когда-то процветала активная жизнь обычного городка, а теперь со всех сторон на тебя смотрели полопавшиеся стёкла окон, позволяя лицезреть всё таинство жизни пыли, летающей по раскалённому от тысяч и тысяч дымящих трупов воздуху. Бесчисленные насекомые, что своевольно потеснили пустое пространство своим присутствием, поселились в опустевших халупах разной степени поврежденности. Такой по-странному чужой городишко уже успел удачно воспользоваться моим топографическим кретинизмом, до конца запутав в бесконечном лабиринте узких проходов, ведущих непонятно куда и непонятно зачем. Я беспристрастно шагала за ведущим меня обратно к стене Флавьену, что так удачно подоспел в нужный момент, когда капитан уже отлучился, хладно приказав возвращаться в отведённое мне на операции место. Когда я не знала что делать, а ноги отказывались идти прочь, когда я уже и так насытилась всем происходящим, когда хотелось безостановочно кричать от собственной бесполезности, биться головой о стены и стирать костяшки рук в кровь, лишь бы не чувствовать снова свою позорную беспомощность и то дрянное существование, превратившееся на длинное и удушающее мгновение в сплошное бесцельное скитание в поисках остатков своего сознания, что не тревожилось и не удручало себя же в ничтожности, не искало поводов ненавидеть себя вновь и вновь.       Уивер был сам не свой. На нём совсем не было лица, а нездорово бледная кожа с явным сине-зелёным оттенком и покрасневшие то ли от слёз, то ли от пыли глаза наталкивали на ужасающие мысли… Я вновь… Снова и опять виновата. Бездумно погналась за титаном, пытаясь воплотить всю свою месть тут и сразу, оставив позади умирающего товарища, что безостановочно истекал кровью и требовал немедленной помощи… Мой эгоизм, мои ничего не весящие в этом мире мимолётные желания сгубили его. И пускай это не я нанесла ему смертельные ранения, пускай не я переломала ему неизвестное количество костей, но именно я была виновата в бездействии, в глупости, что сотворила в порыве такой же недалёкой бури страстной вендетты… Пускай это была неправда, пускай это были лишь ложные догадки, что я выстраивала на пустом месте, пускай он был живее живых и пылал здоровьем, пускай с ним сейчас было всё хорошо и опасная угроза его жизни миновала… Но как бы я не старалась себя переубедить, всё постепенно выплывало в совершенно обратное. Я виновата. Виновата во всём. От каждой мелочи до огромных катастроф, что могли и не касаться меня никоим образом. Моя неуклюжесть, непобедимый страх перед соперником, превосходящем меня во многом в силе, неуместное любопытство и необдуманность собственных действий — всё вкупе уже давно бы благополучно сгубило меня, стёрло в порошок и пустило по ветру, если бы не те, кто по лишь одним удачным стечениям обстоятельств оказывались неподалёку, не вытаскивали за шкирки из сущего ада, аккуратно знакомили меня с совершенно чуждым мне миром, в который я попала чисто случайно, пытаясь убежать от другой, менее шокирующей и обыденной реальности…       И что мне теперь делать? Где скрыться от пожирающей совести, что только и трубила о моей безалаберности да искоса глядела со всех сторон на такую жалкую меня? Ответ на вопросы я искала где угодно: в мрачных стенах, в окровавленных рукавах чужой куртки, что я так нагло посмела напялить на себя, чтобы лишний раз не выделяться среди солдат; в уныло сгорбленной спине Флавьена, но и та лишь упёрто молчала, заставляя всё глубже и глубже погружаться в трущобы самобичевания. Меня гнобило ужаснейшее чувство вины. Оно вновь и вновь забивало свои обжигающие колы мне то в грудь, то в спину, неприятно морозя конечности, пуская по ним раскатами жуткого грома пронзающую боль.        — Исао, — Флавьен неожиданно остановился и громко выдохнул, будто скидывая со своих плеч тяжелейшую ношу молчания и сокрытия каких-то особо важных фактов от меня. Через мгновение мне уже открылась полная картина: парень, практически погибая в тех слезах, что он безнадёжно пытался сдержать, криво улыбался, старался не пасть в сражении с эмоциями смертью храбрейших, держаться до конца и не показывать своих слабостей передо мной, совсем ему чужой и незнакомой, пропитанной сплошным подозрением и бедами, что только и липли ко мне. — Он не доживёт до отъезда.        — Что ж, — я хрюкливо шмыгнула носом и попыталась хоть как-то его взбодрить. Вопреки всему: всем моим собственным чувствам, что безжалостно рвали меня изнутри на куски, желаниям убежать прочь отсюда, спрятаться в одном из домов и в полной тишине дожидаться одинокой смерти в кругу обшарпанных стен да осыпавшейся известью с потолков, да и в общем-то всему остальному, что никак не скрашивало гниющий от немого ужаса рассудок; мне всё равно было невыносимо больно смотреть на него — совсем отчаявшегося и беззащитного юношу, что подобно щенку искал успокоения где угодно, вот только совсем его не признавал… До последнего корчил из себя непоколебимого холодного мужчину, что ничего и никогда не могло сломать, однако и в такие моменты он практически не мог сдержать обжигающие слёзы, что так нагло стекали по бледным измазанным серой грязью щекам. Я протянула свою трясущуюся руку, пытаясь кое-как сжать ослабевшие от недавней битвы с прожорливым существом пальцы. — Надежда умирает последней.       Уивер не стал брать участие в странном ритуале поднятия командного духа, хоть мы и не команда то толком, лишь окинул меня ледяным, практически стеклянным и бесчувственным взглядом, словно я какая-то умалишённая, приставшая к нему посреди улицы и умоляющая купить выпить для опохмеления.        — В таком случае, почему мы всё ещё живы? — Мой мозг не хотел, да даже и не пытался выстраивать между сказанным причинно-следственную связь. Это было гиблым делом, когда после всего произошедшего логика попросту отключалась, и оставалось лишь иной раз надеяться на твёрдость почвы под ногами, чтобы ненароком не упасть в пропасть бесполезных догадок.       А ведь точно… Спустя неизвестное количество времени до меня всё-таки дошёл весь смысл. И правда она уже была мертва. Трагически разбилась об острые камни эгоизма, как только мои ноги коснулись манящей свободы ветра, как только в мою голову пришла та язвенная идея погнаться за титаном и как только я скрылась за первым поворотом, оставив Ханджи с Флавьеном наедине с умирающим Исао. Я была виновна, поэтому надежды не осталось… Её попросту не было. Я опрокинула последнюю чашу и бесследно исчезла среди пустой серой разрухи.       Пока его голова лежала на моих коленях, пока он безвозвратно терял всё больше и больше сил, отдаляясь от режущей реальности всё дальше и дальше, я только сильнее уверяла себя же в собственной вине. В его скоропостижной кончине была виновата только я, сколько бы он не говорил, сколько бы не шептал через силу, выдавливая из себя хрипящую речь, меня уже было не переубедить, пускай он и не винил меня всерьёз, лишь слепо верил словам Зое, что тот будет жить и дальше, а это всего лишь безобидная горячка. И всё нормально. И всё хорошо. А главное — он выживет. Будет пылать здоровьем, и чёрт со всем, со всем тем, что безоговорочно указывало на обратное, что закапывало все наши шансы, я лишь хотела знать и видеть только один вариант событий, одну реальность, где я не буду всю последующую жизнь ненавидеть себя за вертопрашество.        — Всё хорошо, — прохрипел Крайс, ослабевшей морозной рукой поглаживая мою исцарапанную ладонь. Он чуть ли не после каждого слова тяжело кашлял алой мокротой, что засыхала на его обветренных, потрескавшихся губах малюсенькими пятнышками. Парень не останавливался болтать, даже когда Ханджи просила того замолчать, не тратить лишний раз свои и без того последние силы. Было невероятно тяжело наблюдать за его беззаботностью, за ним таким уверенным в том, что он будет жить, что мы все, как он и обещал, ещё раз съездим в поле, только уже под присмотром командира Зое. Он не знал. Ему не сказали, что он и так потерял предостаточно крови, что тот до сих пор жив, потому что это грёбаное чудо… Но даже при таком раскладе ему оставалось недолго. Секунды? Минуты? Часы? Но никак не дни.       — Знаешь, я тоже, когда был новобранцем, гонялся за титанами, — Исао снова зашёлся кашлем и попытался постукать себя по груди, но и этого не получилось. Его рука не поднялась выше плеча, после чего ослабленно упала обратно на пол. Он изо всех сил старался не отводить от меня бегающий от галлюцинаций в разные стороны взгляд, а я пыталась не заплакать. Пыталась не думать о том, что наступит очень скоро. О том, что вот-вот он отключится, а его сердце остановится… И начнётся моё полное безрассудство, грызущее чувство вины и те бессонные ночи, от которых я уже почти успела избавиться. — И Флавьен тоже по моей вине чуть не умер. Так что тебе не за чем сейчас плакать. Я отправлюсь в военный лазарет, там быстро оправлюсь, и мы снова все вместе поедем в поле. Правда, Ханджи?        — Конечно, — кратко ответила женщина, даже не поворачиваясь к умирающему. Она наблюдала за медленно тлеющими частичками, витающими уже повсюду в воздухе.        — Извини, — я вновь зарыдала, придерживая юношескую отяжелевшую голову. Его бледное лицо, его обветренные, потерявшие всякий окрас губы и стеклянный взгляд, смотрящий прямо на меня… Он не отводил взгляда. Глядел, словно спрашивая: «Что не так?», и твердя мне вновь и вновь: «Всё хорошо». Мы толком и не поговорили… Он толком-то и не смог мне ничего сказать кроме пары слов, которые сквозь его сильный кашель не можно было расслышать. Флавьен сидел рядом. Всё так же сжимал его ослабевшую руку. Мои слёзы лились безостановочно, стекая по онемевшему лицу и скапливаясь на подбородке, откуда падали на грязные волосы Исао. Руки в болезненных судорогах лишь аккуратно гладили его ледяные щеки, пытаясь более не причинять ему дискомфорта, хоть это и было бесполезно. Он умер. Умер так же быстро и невероятно неожиданно, как сделала это госпожа Вейрина, лишний раз оставляя меня одну.       Я прекрасно понимала насколько сильно меня недолюбливал Флавьен… Но даже после смерти его приятеля было невероятно страшно и больно осознавать, насколько же ещё он возненавидел меня после этого… Однозначно, в этом всём вина была лишь моя. И никого другого. Только я, убежав от всего за неизвестным мне доколи существом, укоротила его шансы вдвое, если не втрое. Его можно было спасти. Можно было. Вот только я…       Я была мерзка сама себе. Бредила колкими сомнениями: «А не я ли должна была тогда стать жертвой титана, выскочившего практически из ниоткуда?», и считала, что было бы лучше, если бы меня вот так вот сожрали, а не оставляли так просто на растерзание собственной совести. Думала и верила в это, мол, это было бы правильнее, от этого всем бы стало во много раз лучше, мне, в конце концов, не пришлось бы через невероятные усилия, страх и омерзительный стыд перед Уивером с горем пополам лишь кратко взглянуть в его разъярённые глаза, скрывающие в глубине, подальше от чужаков, подобных мне, ядовитую обиду. Он медленно уплывал от меня, прятал в бесформенной одежде свои руки, не давая всякий раз ухватиться, удержать его тут, рядом, хоть на короткое мгновение, чтобы поговорить и в который раз извиниться, утаивая накатывающие слёзы.        — Флавьен, — тихо зову парня я. Но тот не отозвался, даже не взглянул на меня, продолжая безмолвно уделять всё своё внимание яркому пламени кострища. И я его прекрасно понимала, ведь там, в сплошном оранжевом огне, среди большой кучи человеческих трупов, был и Исао, возможно, единственный его друг; тот, кому он мог безоговорочно верить и полагаться на него в любой ситуации, тот, которого спасти не удалось, тот, который больше никогда не покинет его воспоминания, о ком он будет всегда помнить, и лишь со временем эти тёплые дружеские чувства к нему нисколечко не ослабнут, а может, и станут тусклее… — Флавьен, прости меня, пожалуйста.        — За что? — ответил он вопросом на вопрос своим как всегда спокойным и морозным голосом. И я будто снова больно обожглась о его, казалось, безразличное мне самой безразличье, которое всё же до мурашек не давало мне покоя. Куда бы он не ступил, подобно некому владыке холода из детских сказок, вокруг всё словно замерзало, замирало и гибло от его равнодушности. — Всё хорошо. С кем не бывает…        — Флавьен, — подбородок предательски задрожал. Я понимала, что вот-вот снова расплачусь и кинусь в мольбы принять мои самые искренние извинения, снова унижаясь перед ним, снова убиваясь своей ослиной упрямостью.        — Да заткнись ты наконец-то! — гаркнул парень и тут же повернулся ко мне всей своей огромной фигурой, что вмиг закрыла мне оранжевый свет от пламя огнища. Его руки дрожали, покрасневшие глаза непривычно блестели, а выскочившие венки на лбу от напряжения злобы не предвещали ничего хорошего. — Ты можешь наконец-то прикрыть свой рот?        — Прости, — я тихо извинилась, мгновенно отведя взгляд куда-то в сторону. Парень был зол. Его просто сжирала ненависть ко мне, подпитанная вполне обоснованной обидой. Он более ей не противился, поддался искушению высказать мне всё в лицо тут и сейчас, показать, что на самом деле он думает обо мне, о моих дурных поступках, о всём происходящем в округе… Назовёт меня самыми погаными словами и сравняет с землёй, куда прямо сейчас и хотела бы провалиться. Позор. Гнусный позор такой же омерзительной меня, которая и приносит людям в этом мире одни лишь проблемы.       И мы оба вновь умолкли, утопая слезливыми взглядами в кострище, где только в тёмных пятнах можно было узнать вскоре истлевшие обугленные останки сослуживцев Уивера. Их обгорелые конечности тут и там торчали из огня, что то вновь поглощал их, то снова выплёвывал. Возле других, таких же ужасающе больших пылающих кип, стояли люди, и они, как и мы, молча наблюдали за огнём, медленно сотворяющим из их приятелей, друзей, родственников или любимых людей пепел, что лишь позже с лёгкостью унесётся не слабым ветром, присущим этой пустынной местности среди полей за стенами Троста.        — Я, знаешь ли, тоже ужасно себя чувствую, — сломил будто ранее не сокрушаемую стену молчания меж нами юноша, впервые предав себя такому моему видению… Грустному и усталому, молящему о покое и утешении. Флавьен был не присуще ему прежде поникшим, более не злым, а несчастным и печальным. В нём будто отражалась я, такая же отчаявшаяся и вот-вот бы разрыдавшаяся от неумолимой горечи и тоски, что больно колола сердце и удушающе хваталась за шею, то и дело перекрывая кислород. — Я виноват не менее твоей участи в этом всём. Я был слишком медленным, — казалось бы, на этом изречении он мог бы и закончить, вновь взглянуть на меня, и мы бы наконец-то пришли к взаимопониманию. Ситуация бы не продолжала ухудшаться, а я бы не чувствовала себя всё более и более виноватой перед ним. Однако он продолжал. Продолжал закапывать себя своими же собственными словами… Мне было жаль его, и быть может, он чувствовал то же сострадание и ко мне.       Мы вновь умолкли. Он безотрадно теребил какой-то кусок ткани в руках, водил по нему пальцем, аккуратно очерчивая вышитые узоры, которые в такой ночной темноте разглядеть вовсе не удавалось. Он казался всё более нелюдимым, а былая бесконечная тоска переменилась неестественным спокойствием на уставшем лице; всё более пугающе странным, а смотря на чрезмерно резко меняющиеся эмоции, становилось всё больше не по себе. Грусть резко улетучилась, и я, стоя лишь в паре метров от парня, лишь молча недоумевала. Он улыбался… Его уголки губ были так радостно приподняты… Или же это мне только так казалось? Не была ли эта лишь игра света, что так нахально игралась с его чертами, обманывая меня таким нечестным образом?       Но нет. Мне это не причудилось, не привиделось и я не придумала всё это… В следующую секунду он, подтверждая мои догадки, тихо засмеялся… Захохотал так, что по коже пробежался холодный табун мурашек, и я невольно посмела подумать, не довелось ли кому-то чужому стать свидетелем этой истерики.        — Он был мне необычайно близок. Был единственным, кто прекрасно понимал меня и поддерживал во всех начинаниях, пускай и те стремились очень скоро быть оставленными. — Флавьен, измученно прикрыв глаза, поднял голову к ночному небу, на котором сияло всего лишь несколько ярких звёзд. По его щекам полились слёзы, которым тот так старательно пытался не позволять выйти наружу, не ломать его непоколебимую натуру чёрствого сухаря. — Но ничего уже не поделать… И, в конце концов, так должно было бы когда-то случится.        — Что… Что ты такое говоришь, Флавьен…? — я открыто недоумевала, однако мой внезапно загадочно заговоривший вовсе и не спешил мне ничего разъяснять. Я должна была дойти до этого сама… Сама должна была догадаться и понять, но лишь ходила вокруг да около, продолжая изрывать землю там, где ответов никогда не будет.        — Это простая истина, — взъерошив свои и так по-дивному растрёпанные волосы, он снова улыбнулся. Так тепло и ярко, что, казалось, глядя на него такого по-настоящему живого, я бы и перестала думать о тех, не покидающих моей головы, душераздирающих моментах, что всё так же пытались то и дело случаем всплыть перед глазами, отчего только и могло, что воротило. — Не жалей ни Исао, ни тем более меня. Никого из Разведкорпуса. Мы сами выбрали этот путь и в конечном итоге мы все когда-нибудь погибнем. Не важно, от чего это будет… Будет ли это кровожадный титан, заставший нас врасплох, инфекция, попавшая нам в раны, или какая-то болезнь, что заставит нас всех слечь в лазарет до конца наших и так несчастливых дней…        — Кто такую глупость сказал? Вы не умрёте… Это… Это всё просто несчастные случаи, — я оправдывала бесчисленные смерти ни в чём неповинныхсолдат, но сама при этом продолжала душить себя же за единственную смерть среди всего этого кошмара, что продолжала оседать сажей в груди. И я подступила ближе к нему, вновь с тревогой вглядываясь в его ничего не говорящее чёткое лицо.        — Вот видишь, «несчастные случаи», но почему-то мы все продолжаем винить себя за то, что вовремя не подоспели, не оказались рядом или хотя бы не попрощались нормально со своими друзьями, знакомыми… Или даже просто соратниками… Почему-то… — юноша облегчённо выдохнул и ступил мне навстречу, почти сразу же протянув тот значок с какой-то вышитой эмблемой. — Оставь это себе и постарайся не потерять, пожалуйста.        — Да, хорошо, — на автомате ляпнула я и потянулась за этой вещью, тут же оказавшись в объятиях парня. Это было короткое мгновение… Короткое настолько, что я, возможно, ничего и не заметила бы, была бы я более сонной и уставшей.       Этот непродолжительный дружественный жест не мог не тронуть меня, и я, даже толком не успев среагировать, тут же лишилась всякого тепла, что тот когда-либо проявлял в мою сторону. Он снова охладел. Сделал вид, будто этого не случалось, и мы практически незнакомы, вернув всё на круги своя, и почему-то своей внезапно вернувшейся отречённостью успокоив, а может быть… Лишь на небольшое количество времени притупил ту тоску, что только недавно туманила рассудок.        — Увидимся когда-то на рассвете, — неприютно изрёк Уивер, тут же будто растворившись среди тёмной мглы, что так любезно поглотила его худощавую фигуру, навсегда скрыв от меня когда-то знакомую юношескую спину.       Он просто ушёл. Ушёл неизвестно куда и на какой промежуток времени. Оставил свои вещи и сбежал, одарив меня лишь горечью, что сохранилась после него. А на утро его огласили трусливым дезертиром, присудили строжайшее наказание, если тот всё-таки соизволит явиться, и ближе к обеду забыли, словно человека по имени Флавьен Уивер никогда и не существовало…