Le cinéma français

Сон 8-й. Le cinéma français. Глава III Придирчиво изучив содержимое шкафа в съемной квартирке, Рико выбрала голубое платье-футляр, на котором до сих пор красовалась магазинная бирка. Надеть его до сегодняшнего дня было просто некуда, к тому же она чувствовала в нём себя слишком... взрослой. Купила случайно, с перепугу, можно сказать. Увидев платье однажды в витрине, подумала вдруг: «Что, если позовут куда-нибудь приличные люди – не в джинсах же драных идти. Надо иметь на всякий случай и человеческую одежду, чтоб не стыдно». Неделю собиралась примерить – таким пугающим казался этот гипотетический "всякий случай", да и не привыкла она в платьях рассекать, как его надеть-то? Однако всё кончилось хорошо – оно словно само скользнуло вниз по телу и все вытачки сразу легли как надо. "Ему понравится – просто не может не понравиться..." – прошелестело голубое искушение. Сопротивляться просто не хватило сил. Узнав, что в ресторан пойдут вчетвером, она была страшно разочарована. Ещё бы – столько раз представлять себе этот момент, и на тебе – весь вечер придётся любоваться на абсолютно чужих людей и говорить на чужом языке. Мало ему общения с этими французами на работе – ещё и обещанный ужин ими испортить надо! Увидев японца в сопровождении симпатичной молоденькой девушки, распущенные чёрные волосы которой удачно гармонировали с платьем цвета незабудок, Жак удовлетворённо кивнул. Такое равновесие его вполне устраивало, и, улыбнувшись шире, чем это позволяли возможности его организма, прокомментировал: - Вот это правильно. Каждой твари по паре... очаровательная спутница у вас, даже немного завидно. Оказывается, Кимура не так прост – под шумок протащил на съемки подружку. Жена дом стережёт, а он тут развлекается... а Люк за всё это заплатит. Что ж, надо отдать ему должное – весьма ловко... С другой стороны, так даже лучше – не будет в чужой огород соваться. Неожиданный интерес собственной жены к экзотичному чужаку нервировал и мешал работать, а если быть совсем честным – то и жить. С того дня, как он опрометчиво пригласил этого азиата в свой дом, жизнь дала трещину. У Лиз появились секреты. Несколько раз он замечал, как она откладывает телефон экраном вниз или закрывает ноутбук при его приближении. Читать чужие письма он ни за что не стал бы – у них не принято было копаться друг у друга в карманах в поисках проблем, но... напряжение повисло в воздухе, и дома стало нечем дышать. Жак не знал, что ему делать со всем этим. Можно было бы, чисто для разнообразия, уйти в запой, но горю этим не поможешь, а вот делу навредишь. Он в ответе не только за себя, от его решений зависят судьбы людей, работающих с ним и их семей. Подставлять их он не имел права. Пожалуй, ему пока не стоит вмешиваться. Будет хорошо, если она сама поймёт, что за человек этот Так. Съёмки закончатся, он вернётся в свою Японию, и всё будет как прежде. Элизабет – красивая женщина, неудивительно, что мужчины уделяют ей внимание, партнёры пытаются ухаживать и всё в таком духе. До сих пор Жака это не слишком волновало – ничего серьёзного настолько, чтобы стоило переживать. Но у этих двоих явно были какие-то свои, только им понятные, темы для общения, и вели они себя как старые приятели. Это уже было покушением на святое: "друзья" – это они с Люком и Лиз и никаких японцев. В конце концов никогда не поздно дать ему "в бубен", если по-другому никак не получится. Этот аргумент Жак решил оставить напоследок – глупо было бы лишаться работы, едва начав съёмки. Эрису моментально определилась, куда ей хочется сесть и едва заметным движением головы направила меня по левую руку от себя. Чуть не облажался со стулом для дамы, но вспомнил, как нас натаскивали по европейскому этикету на съёмках "Маскарада", и успел вовремя. Занятно, как у неё выходит распоряжаться людьми вокруг. Ловко, быстро и не прибегая к словам. Получается как бы само собой – просто у тебя нет другого выбора, кроме как сделать так, как хочет она. И никакого видимого давления, и никакого сопротивления. Такому стоит поучиться. Оказывается – то, что раньше напрягало и настораживало меня, теперь стало вовсе и не важным. Да, эта женщина – умелый манипулятор, порой капризна, азартна и не признаёт слова "нет". При этом у неё лёгкий характер, она отходчива и "по головам" не пойдёт. Так ведь и я не подарок... чуть что не понравится – сумею тормознуть в нужный момент, и ей придётся смириться. То же и с Люком. Когда привыкаешь к чему-то, оно постепенно становится предсказуемым и вполне терпимым. В ожидании заказа моя партнёрша с удовольствием рассказывала в лицах как я, задрав подол, галопом носился по съёмочной площадке, сея хаос и разрушение. С её слов выходило довольно лихо. Рико охала и ахала, жалея, что пропустила такое зрелище и заявила, что в следующий раз, когда я буду поливать кого-нибудь чем угодно в защиту её девичьей чести, она непременно желает присутствовать. Пришлось пообещать. Жака, который в тот день осматривал локации для съемок за городом, эта история тоже позабавила. На всякий случай успокоил меня: - Не боись, Так... Вообще-то, Пузырь мужик не злопамятный, хоть и вредный. И штанов у него много, одной парой больше, одной меньше... Думаю, ты его уел – теперь начнёт с тобой считаться. - А, кстати, давно хотел спросить, почему Пузырь? - Да он в начальной школе тощий был. Спокойно мог за швабру спрятаться. Однажды сливами перезрелыми обожрался и его раздуло – ну чистый пузырь на ножках. Дня три так ходил. Пацаны издевались над ним, а он их лупил. Иногда успешно, а чаще – не очень. И мне прилетало за компанию, когда разнимать приходилось. Хорошо ещё, когда знаешь, за что... Люк это прозвище терпеть не может, а мне так наоборот, забавно детство вспомнить... а, Лиз? – и, усмехнувшись каким-то своим мыслям, он добавил, – Пузырь много старается, чтобы сделать нашу жизнь интересной, спасибо ему... Он говорил, а я представлял себе, как они были подростками, ходили везде втроём. На пляж, на каток, на занятия – всегда вместе. Как мальчишки задирались друг перед другом, стараясь привлечь внимание подружки. Любопытно, как вышло, что Люк остался с носом и есть ли в них теперь хоть что-нибудь от тех беззаботных детей? У меня таких друзей, чтобы "просто так" – по пальцам пересчитать – сплошные рабочие отношения... - Гляньте, уже гребешки принесли, а Так опять в облаках витает… И в самом деле, возникшие на столе тарелки с моллюсками выглядели весьма аппетитно. Мои гребешки в сливочном соусе явно не сочетались с разговорами. Надо быть распоследним дураком, чтобы не отдать должное нормандской кухне с её колбасками и паштетами, устрицами и камамбером. Жак, притащивший нас сюда, сидя напротив, уже усердно копошился в своей тарелке, энергично жевал и одобрительно хмыкал. Мне даже интересно стало, что за звери у него там в этих небольших коричневых ракушках. Оказалось – какие-то особо породистые нормандские улитки, лучше которых днём с огнём не сыщешь. Хорошо ещё никто не стал кормить меня лягушками – может сейчас не сезон, а может просто пожалели нас с Рико... Она, кстати, выглядит сегодня сногсшибательно. Такая вся из себя девочка-цветочек. Даже гордость берёт, будто бы она моя сестрёнка, а не Кей-куна. Надо будет сказать ей – пусть почаще так ходит. Эрису тоже запредельно хороша, но по-другому. Стоит лишь глянуть в её сторону – дух захватывает и изнутри поднимается что-то весёлое и лёгкое, как свежий морской ветер. Хочется мчаться с ней вдоль берега на мотоцикле или кружить до упаду в танце. Не сомневаюсь - танцует она отменно, не может быть, чтобы такие восхитительно стройные ножки с тонкими щиколотками достались человеку, не умеющему танцевать. Хотя, она, всё же, довольно высокая – я привык к более миниатюрным женщинам. Но, думаю, это не такая уж проблема - было бы настроение... Когда человек занят вкусной едой, он перестаёт замечать происходящее вокруг. Почувствовав нечто, медленно ползущее вверх по ноге, чуть не подавился. Машинально отдёрнул конечность, и "нечто" тут же исчезло, а сидящая рядом Лиз тихонько фыркнула. Это... это она что ли? Боже, вот я балда! Но у нас так не делают, вообще-то... Вот опять! Уже выше... мне, между прочим, щекотно... Надеюсь, уши у меня сейчас нормального цвета. Стало жарко и как-то тревожно, да и есть почти расхотелось. Хорошо ещё, если вся эта хореография не заметна снаружи – дома всё время краем глаза отслеживаю людей с телефонами, а здесь уже расслабиться успел. Осторожно скосил глаза вправо – хорошенькое дело! Сидит себе, нога на ногу, вилку в руке вертит, и вид у неё при этом такой, как будто она битый час наблюдает игры пушистых котяток на зелёной лужайке. Подстроился... теперь вдвоём сидим с благостными физиономиями... любо-дорого смотреть. А под столом тем временем, события развиваются своим чередом: Эрису вовсю наслаждается моим замешательством и то щекочет меня пальцами босой ноги, то трётся ласково и настойчиво где-то в районе правого ахилла. Спустя пару минут меня уже не слишком волнует реакция окружающих, всё равно в ушах стучит так, что слышно, небось, даже за соседним столиком... - Просто возьми да отодвинься, если не нравится... – а вот и "внутренний зануда" подтянулся. Давненько меня не шпыняли. - Ещё чего! Кому надо – тот пусть и двигается! С каких хренов я тут елозить буду! Чувствую – до десерта дело сегодня не дойдёт... шерсть уже дыбом даже там, где её в принципе быть не должно. Одновременно ужасно хочется узнать, что будет дальше и страшновато оттого, что этого "дальше" может оказаться для меня слишком много. Пожалуй, надо как-то разведать обстановку... Как ни в чём не бывало набрал сообщение: "На всякий случай... у нас так не принято". В ответ получил: "Договорились, "у вас" я так делать не буду." Элизабет отложила телефон и потянулась за бокалом. Спросила у девочки напротив, как она устроилась, нравится ли ей квартира и не трудно ли весь день говорить по-французски? Глянула на мужа – замотанный он какой-то последние дни. Носится как угорелый со своим оборудованием – ни поспать, ни поесть толком... Вот Кимура наоборот – цветёт и пахнет. Полон азарта и готов на подвиги. И почему ей так нравится этот человек? Возможно потому, что он, в конце концов, уедет. Она ещё до конца не решила, как далеко собирается зайти. Не решила даже, чем закончится сегодняшняя шалость – просто захотелось вытряхнуть его из привычной ракушки. Надоело... Какого чёрта он всё время заднюю включает? Только-только намечается что-то интересное, как вдруг – шмыг и нету! Ускользает, как намыленный. Это уже даже и не смешно. Почему, если кто-то понравился настолько, что хочешь узнать его до конца, сделать своим и в ответ подарить себя – приходится сначала ловить его сачком, загонять в угол и припирать к стенке? А ведь он по-настоящему хорош. С любой стороны. Умный и недоверчивый. Одновременно сильный и нежный, взрывной и нерешительный. Потешный. Обидчивый. Такой разный... удивительный. Вот ещё бы расслабился хоть чуточку и получил удовольствие от процесса... Мысль о том, чтобы поиграть с ним немного, пришла внезапно. Решив, что идея неплоха, Лиз скинула надоевшие за день туфли и осторожно коснулась под столом щиколотки сидящего рядом любителя гребешков. Он даже не заметил, так был увлечён содержимым собственной тарелки. Пришлось, закинув ногу на ногу, перебраться повыше, затем зайти с другой стороны. Не слишком удобно, но надо же его как-то достать... Ой, как подскочил-то! Такой потешный – умереть не встать... с ним что, никогда подобное не проделывали? Чем они там вообще заняты тогда в своей Японии, харакири друг другу перед сном делают, что ли? Любопытно, какими фокусами его ещё можно удивить? На соседа слева без смеха смотреть было уже просто невозможно. Никогда прежде ей не случалось видеть на одном лице столько эмоций сразу. Вот как, скажите на милость, можно мечтательно улыбаться и в то же время драматично шевелить бровями? Видимо, это он так безмятежность изображает... ну-ну... Телефон в кармане Жака зазвонил внезапно и громко. Все подпрыгнули, а Рико уронила нож. - Да. Да... Ты чем думал? Нет, этого там отродясь не было и не будет. Ничего не трогай, утром приеду – поговорим. – В голосе явственно ощущались металл и серная кислота. – Идиоты... – буркнул он напоследок и отрубился. Оказалось, что вместо сжатого воздуха для завтрашних съемок привезли баллоны с ацетиленом и то, что по-хорошему должно было бы "взлететь на воздух", чуть не "сгорело синим пламенем" по вине некоторых профессионалов экстра-класса. Выехать для разбора полётов Жаку предстояло засветло, поэтому ужин пришлось свернуть. Не скажу, чтобы это меня огорчило. Мы с Рико решили проводить чету Дюбуа до машины, оставленной на ближайшей парковке. Необходимо было пройтись... с непривычки что-то осовел совсем. Всё же, такие игры не для меня – никакой определённости. Мне нужно, чтобы всё начиналось красиво и заканчивалось как надо, а не вот это вот – "раздразнили и бросили". Тоже мне, игрушку нашла... Пока шёл и злился, накручивая себя – упустил начало разговора. Обсуждали модных фотографов, в том числе, снимающих "ню". - ...это Фабио Боркес. Обожаю... Особенно его черно-белые серии, – оказывается, Рико у нас интересуется фотографией... - Вы знаете Боркеса? – Жак удивлённо уставился на неё, – кстати, он как-то снимал Лиз... лет пять назад, материал для GQ, кажется... - Да, там была статья про Венецианский фестиваль и про меня немножко, – улыбнулась Элизабет. Ничего себе! Хотел бы я взглянуть на те снимки... Этот Боркес – настоящий мастер, сотрудничает с известными журналами и регулярно получает всякие международные призы за свои работы. Получается, Эрису тоже его модель? - Я? Да нет, это случайно вышло, вообще-то я редко снимаюсь для глянца, думаю, у тебя опыта гораздо больше, не скромничай, – и она, дурачась, потрепала меня по голове. Опыт... так-то оно, конечно, да только от доброй половины этого "опыта" я бы с радостью избавился. Хорошо, когда удаётся работать с профи, вроде Куригами-сэнсэя – это интересно, хотя и непросто, но нередко бывает, что результат разочаровывает и с этим приходится мириться, как и с тем, что потом вся эта ерунда расползается по свету тиражом в несколько миллионов экземпляров. Тут уж ничего не поделаешь: существует моя жизнь и "моя жизнь". Если первая принадлежит мне безраздельно и прикосновение к ней без моего ведома "чревато боком", то вторая оплачена покупателями на годы вперёд. В мои обязанности входит только упаковка и доставка. Я давно уже приучил себя относиться к этому профессионально. Если очередной фотограф для фотобука или рекламы попросит меня засунуть банан в задницу и обмахиваться веером – будьте покойны, я это сделаю. И сделаю как можно лучше. Чтобы у присутствующих дух захватило. Допустим, ему повезёт, достанет ума и таланта, и он ничего не испортит – я и слова не скажу. Если же нет – закопаю по уши в землю, и на эти уши помочусь, чтоб не повадно было... И, кстати, не уверен, что мне бы понравилось, задумай кто-нибудь, пусть даже с репутацией суперпрофессионала, размещать портреты моей жены неглиже в мужских, пусть даже очень известных, журналах. "Французы, конечно, уехали, но пользы от этого никакой... – думала Рико, зевая на заднем сиденье такси, пойманном для неё шефом, – вот гад! Избавился от меня, как от надоедливого комара". И ведь не возразишь – не может же она вот так прямо сказать: "Я с вами пойду!" А было бы забавно поглазеть на его отвисшую челюсть, если бы у неё хватило наглости... Но какие, всё-таки, странные эти гайдзины! Это же просто неприлично для женщины, иметь такой размер ноги. А муж её – так просто огромный. Ужасно смотрится, хоть и симпатичный лицом. И что самое противное – она ведёт себя так, будто они с Кимурой-саном друзья с детского сада! И почему он терпит такую фамильярность? Может, ему такое нравится? Её бы давно уже одёрнул. Он даже хуже Кейсукэ... зануда. Смотрит на неё, как на ребёнка, будто своих ему мало. А ведь Рико давно уже выросла. Только шеф этого не замечает... "Увидимся завтра?" – передразнила она француженку писклявым голосом. Тьфу! Можно подумать – они не работать собираются, а романы крутить. Жалко, что у неё другой гримёр – так бы и прилепила этой нахалке рыжей на лоб бородавку. А лучше – две. А в получасе езды на север от Парижа по шоссе D-29, в своей спальне в сером доме с садом на окраине Дюньи, свернулась калачиком, уютно обняв подушку, женщина с золотистыми волосами, совсем недавно чудом избежавшая появления на своём лице пары бутафорских бородавок. Во сне она улыбалась кому-то и, вероятно, этот "кто-то" улыбался ей в ответ. - Улыбочку, пожалуйста! – фотограф в белоснежной рубашке с расстёгнутым воротом скрылся под накидкой, чтобы настроить резкость. Женщина в кресле напротив упорно делала "умное лицо". А зря: хорошеньким дамочкам это совершенно ни к чему. Улыбка украсит её гораздо больше. Николь Феррье посещает фотоателье каждый год. Она делает это весной, потому что весной женщины выглядят лучше всего. В этот раз позировать пришлось долго, фотографу не нравилось то одно, то другое. Он бегал от штатива к ней и обратно, постоянно что-то поправляя и улучшая, пока клиентка не прекратила это безобразие, намекнув, что на ночь здесь оставаться не намерена. И вот, наконец, всё закончено. Осталось дождаться снимков. Сегодняшний портрет должен выйти очень романтичным – изящная женщина в светлом платье с кружевной отделкой и таким же зонтиком на коленях отдыхает в плетёном кресле на фоне цветущей сирени. Андре должно понравиться, он обязательно берёт одну фотографию себе на рабочий стол. Серебряную рамку для неё она как-то преподнесла ему на Новый год. Думая о приятном, Николь не спеша возвращалась домой. Погода прекрасная, зачем торопиться? По дороге можно любоваться облаками, степенно проплывающими над городом, зимой их так не хватает, зимой небо серое, низкое. Или морозно-ясное, но такие пушистые облака бывают только весной и летом, когда становится совсем тепло. Почувствовав толчок в спину, едва не упала, чудом удержалась на ногах. Обернулась, и в этот момент какой-то тип в грязной серой одежде и картузе выхватил из её руки сумочку. Ничего ценного – только платок, зеркальце, немного мелочи и ключи, но всё равно ужасно обидно. Уже хотела заплакать, но, шедший навстречу человек, сделав неуловимое движение, уложил воришку на мостовую и забрал у него трофей. Николь увидела вдалеке полицейского и стала махать ему, чтобы подошёл, но незнакомец, неожиданно мягко перехватил её руку и покачал головой. Низко надвинутая на глаза шляпа мешала рассмотреть его как следует, но ей показалось, что глаза у него чёрные и какие-то странные. Грабитель поднялся и хотел было смыться, но ему не дали. Бац! И он опять лежит на земле. Бац! И ещё один дубль псу под хвост. Оказывается, в кадр попал самолёт, не вовремя решивший полетать над ними. В прошлый раз Безу просто чихнул, когда Кимура делал подсечку. Как-то плохо он пока синхронизируется с его парнями... эдак у Люка скоро закончится терпение. Жак подошёл и показал ещё раз, хоть в этом и не было особой нужды – японец всё делал как надо, просто не клеилось что-то... Оно и с самого начала не клеилось, с самого первого дня. Жака бесило всё: как он ест, ходит, смотрит и особенно разговаривает. Нормально произнести фамилию Дюбуа ему вообще не под силу – непотребство какое-то получается. Нелепое Джякку-сан... кошмарно, что все это слышат. Как пить дать, прилипнет – не отмоешься... И, главное, придраться абсолютно не к чему, работает он отлично. Приходится терпеть, и это просто невыносимо. А ещё Лиз, как нарочно, улыбается ему, смотрит с интересом и всячески поощряет. С этим надо было срочно что-то делать, вот только он пока не придумал, что... Сегодня съёмок нет – над Парижем бушует гроза. Ещё вчера набухшие влагой тучи лениво ползали по небу, меняя очертания, сливались в единое целое, постепенно накрывая город толстенным грязно-серым одеялом. Люди то и дело задирали головы, озадаченно вглядываясь в эти лохмотья, и на всякий случай таскали с собой зонтики. Кстати, здесь они по большей части цветные, а не как у нас – прозрачные. Зонтики не понадобились. Зато сегодня уже с утра серый цвет сгустился в фиолетовый со светлыми прожилками облаков пониже, стремительно несущихся куда-то на восток. Гроза пришла с моря. Поднявшийся вдруг ветер закружил уличную пыль вдоль тротуаров, взметнул занавески в открытых окнах. Громыхнуло, но где-то вдали, пока ещё совсем не страшно. Первые тяжёлые капли упали на тёплый асфальт, на листья деревьев, заставив их вздрогнуть в предвкушении. Пару секунд спустя капли превратились в полноценный дождь. Я стоял у распахнутой двери на террасу и смотрел, как тугие струи лупят по цветочным горшкам, как намокают яркие лепестки гераней и настурций. Вода барабанит по дощатому настилу, разбиваясь об него мелкими брызгами. Гроза всё приближалась, раскаты доносились уже гораздо чаще. Слышишь, как раскалывается небо, и сердце замирает, чтобы потом начать биться сильнее. Снаружи дождь перешёл в ливень, отделив нас от мира белой пеленой, сквозь которую смутно угадывались очертания домов и машин, рассекающих воду, как заправские катера. Людей внизу уже не было – попрятались кто куда. Набрал номер, и через пару гудков до меня долетел голос Сидзуки и обрывки незнакомой песни. - Привет, ты как? У нас тут дождь... - Привет. У нас тоже. Такой, что носа не высунуть. Что делаешь? - Еду на студию. Будут записывать интервью. Дзуки редко сидит без дела. Точнее – никогда. Она всё время чем-то занята. Как проснётся – так и носится до вечера вприпрыжку как птичка-трясогузка. Везде успевает. - Ладно, осторожнее за рулём, хорошего дня тебе! - И тебе, – в голосе слышится улыбка, – Таку! - Чего тебе, Грозовая Тучка? - Ничего... я скучаю... люблю тебя... - Тогда до вечера. Вернёшься домой – позвони мне. Хочу знать, как у тебя всё прошло. - Договорились. А ты... скучаешь? - Ещё как. Приедешь? - Приеду, как договаривались... Послышался какой-то шорох, и разговор прервался. Значит, ещё долго ждать... она сначала на Сими поедет к Миюки. Мне бы хотелось, конечно, чтобы наоборот, но они уже всё решили. Я понимаю: Миюки уже в том возрасте, когда нужно ценить каждый день, проведённый вместе. Тем более, если она собирается показать тебе новый материал. Для Дзуки возможность работать с ней – настоящее счастье. А ко мне она всегда успеет. Я-то отсюда до сентября никуда не денусь... - Кончайте таращиться в окно, юноша! Приступим к делу! Пришла, наконец, моя кара небесная. Непонятно только, за какие грехи мне такое досталось... Какой злоехидный сценарист решил, что мы должны непременно станцевать аргентинское танго, я пока не выяснил. Но это просто вопрос времени. Узнаю – уши на затылке бантиком завяжу. Тангеро из меня, как из селёдки микрофон. Эрису тоже не могла похвастаться достижениями в этой области. В итоге решено было, что мы возьмём несколько уроков и постараемся изо всех сил изобразить хоть что-нибудь приличное. Первые занятия у каждого из нас пройдут отдельно, чтобы сразу правильно поставить руки-ноги и не перенимать ошибки друг у друга. Мне в педагоги насмешник-ками послал мадам Стрельникофф – суровую, костлявую и непреклонную, как смерть, старушенцию русского происхождения, бывшую преподавательницу балета. Её имя уже само по себе было для меня наказанием. В нашем алфавите таких букв не водится. Своё появление в моей жизни она объяснила просто: - Годы идуть, ноги болять, а икры по-прежнему хочется – поэтому танго. Так что терпите, юноша! Терпите и слушайтесь! И я терпел. Уже четвёртый день. До кровавых мозолей. До звона в ушах. Престарелая садистка всё время была недовольна. Как только начинало казаться, что я не так уж безнадёжен и всё движется в правильном направлении – откуда-то из угла раздавалось скрипучее: "Нет-нет, так не годится, плохо, молодой человек, начните сначала!" Я уже почти перестал верить в то, что когда-нибудь мы-таки сбацаем это несчастное танго на камеру, но всё равно день за днём упрямо продолжал приходить в класс на Рю дю Тампль, оттачивая шаги и повороты. В конце концов, я твёрдо намерен победить в этой схватке. Или танго победит меня. На сей раз мадам приспичило критиковать мои руки. И не там они, видите ли, лежат и не так двигаются. И вообще торчат из меня в разные стороны как попало. То есть вчера с руками у меня было всё в порядке, а сегодня – нет, хотя, по-моему, в моём организме ничего со вчерашнего дня не изменилось. Но старой черепахе, со стороны, разумеется, виднее... Вконец отчаявшись – взмолился: "Да покажите уже хоть что-нибудь конкретное! Пожалуйста... " Сухонькая фигурка в чёрной водолазке и чёрных же широченных брюках поднялась с кресла. Приблизившись вплотную, мадам вдруг сцапала меня за руку и пристроила её себе на поясницу, жесткую, как вяленая рыба. Мы сделали несколько шагов, замерли на мгновение, чтобы снова продолжить движение. Её рука в моей была похожа на сморщенную птичью лапку. Уж да... танго – определённо танец страсти... Я старался всё время помнить о балансе и держать ритм, как того требовала мадам Стрельникофф, не забывая при этом о возрасте моей партнёрши. Как ни старайся, но за несколько дней невозможно освоить танго по-настоящему. Хорошо хоть, что в кадре нам не придётся импровизировать и хореография будет уже выстроена. Останется просто отрепетировать. Внезапно, во время очередной остановки для смены направления она, сделав пару изящных "украшений", приподнялась на цыпочки и, потянувшись к моему уху, шепнула: - Мальчик, что вы тянете кота за хвост, я ведь и помереть могу, не дождавшись... возьмите даму уже за филей. Подумал сначала, что ослышался, но тут она взяла мою руку и переложила. На... филей. И закинула ногу мне на бедро. От неожиданности я икнул. Поверхность под пальцами показалась твёрдой и шершавой. Ткань недружелюбно царапнула кожу. Невозмутимость – это наше всё, решил я и сделал шаг назад – "качели". - Пальцы сжимать не надо, для вас там нет ничего интересного... Да я и не собирался ничего "сжимать", при всём желании... - Простите... - Чего стоим? Ведите уже, слушайте музыку. И мы шагнули. Точнее, это я двинулся вперёд, увлекая её за собой. Она была почти как бесплотный дух, но двигалась точно и уверенно, хотя и довольно медленно, успевая по ходу дела контролировать мои руки. Шаг, шаг, поворот, остановка... смена курса. По мере развития танца женщина в моих руках преображалась. Если б не высохшие пальцы и седые, забранные в аккуратный пучок, волосы – можно было бы подумать, что я танцую с худенькой угловатой девушкой-подростком – столько в ней оказалось жизни. Наконец музыка оборвалась, и я отпустил свою прекрасную даму. Она дышала теперь тяжело, как глубоководная рыба на дне лодки, словно все те годы, что ей почти удалось стряхнуть с себя в танце, опять навалились на маленькое хрупкое тело, пригибая его к земле. Мне захотелось сделать для неё что-нибудь, сгладить этот мучительный контраст и дать понять, как я ценю возможность танцевать с ней. Подчинившись внезапному порыву, подхватил тощую бабульку на руки и закружил по комнате. Она пискнула что-то, как мне показалось, не очень приличное, и вцепилась в меня клещом. Однако когда я поставил её на паркет, то был вознаграждён сияющим взглядом выцветших глаз и улыбкой от уха до уха. Зачем-то осторожно погладил её по плечу, а она вдруг хихикнула и ущипнула меня за задницу. Мелочь, а приятно... Я отвёл её обратно к креслу и теперь наблюдал, как она роется в сумочке. Когда раскопки увенчались успехом, в руках её была пачка с тонкими сигаретами. Вместе мы расположились на террасе, наслаждаясь прохладой и свежестью воздуха после дождя. На листьях растений в горшках и ящиках вдоль стены ещё дрожали последние капли воды. Кое-где дождём выбило комочки земли. Завтра с утра всё это уберут, и здесь опять будет сухо и чисто. Мадам сидела с прямой спиной, чинно стряхивая пепел в вазон с настурциями. Заметив мой взгляд – спросила: - Куда вы так уставились, дорогой мой, я что, бельё забыла надеть? - Вы... курите? - И что? Не считая бокала шампанского, это – последняя радость, которую я могу себе иногда позволить. Можно подумать, если я перестану курить, то буду жить вечно... Она пожала плечами и спрятала зажигалку в карман. - Ваша партнёрша... красивая? – внезапный вопрос застал меня врасплох. - Мне кажется – очень, а что? - Ваш фильм... мне сказали, он ведь будет про прежние времена? - Вроде того... - Тогда постарайтесь, чтобы все увидели, несколько она хороша – это будет зависеть от вас... Знаете... я тогда была ребёнком, но до сих пор всё отлично помню. Женщины в то время были другие – не то, что сейчас. - А мужчины? - Мужчины всегда одинаковы... носятся со своими идеями, ничего не замечая. Одни проблемы от вас... хотите, я расскажу вам о своем брате? Я кивнул. - Я родилась в Париже, куда мои родители вместе со старшим братом, тогда ещё совсем маленьким, бежали из России, когда там стало совсем невозможно жить. Поначалу им было здесь очень трудно, но они выжили, потому что держались друг за друга. Брат вырос, выучился, удачно женился и, благодаря этому, стал вхож в здешнее общество, занялся бизнесом, а затем и политикой. Он был неглупый и талантливый человек, но слишком честолюбивый. Захотел продвинуться быстро и связался с националистами. Они тогда были в моде, и дела у него пошли в гору. Потом жена его умерла в родах. Ребёнок тоже не выжил. Потом началась война. Коллаборационистское правительство, оккупация... ну, вы читали, наверное, какие-то материалы... – я снова кивнул. Мой брат полюбил женщину. Еврейку. Пытался вывезти её, спасти от расправы, но не сумел. Они погибли оба, их расстреляли. К чему это я? К тому, что он стал жертвой собственных ошибок, так же, как и многие другие. И они принесли горе всем своим близким. Я тогда была подростком и даже участвовала в сопротивлении – помогала в типографии. Поэтому меня не стали преследовать, как других родственниц вишистов. Победители ловили их, брили налысо и отправляли в трудовые лагеря. Нас оставили в покое, но репутация семьи была испорчена, с нами никто не хотел иметь дело. Отец разорился и покончил с собой, а мама вскоре умерла. Вряд ли мой брат и его "прогрессивные" приятели задумывались о последствиях, когда хотели достичь своих целей любой ценой. Вместо этого они впустили беду в собственный дом. Жизнь нескольких поколений людей была сломана и выброшена как ненужный мусор. Вспомните об этом, когда будете снимать своё кино. А танго... танго у вас получится... Она замолчала и отвернулась. Потом улыбнулась как ни в чем не бывало: - Ну что, юноша, продолжим работать? Ваша дама... Хочу, чтобы вы доставили ей удовольствие без сожалений. Вместо ответа я взял её руки в свои и сжал их, склонив голову. Она поцеловала меня в макушку: "Увидимся завтра..." Кажется, теперь я знаю, что именно буду играть. Это будет поминальная служба по всем тем, чья жизнь была потрачена напрасно. Не знаю, получится ли, но я постараюсь наполнить эти воспоминания светом. Сегодня будет хороший день, решил Люк, вылезая из машины и осматриваясь. Во-первых, в кои-то веки всё подготовили нормально. Никто не позвонил ни ночью, ни, что особенно приятно, с утра с криком: "Шеф! Всё пропало!" Даже Лиз соизволила приехать вовремя. Её серебристо-зелёная "Ауди" стоит рядом с белым пикапом Жака. Условно белым, потому что хоть как-то белой в этой композиции сегодня была лишь футболка самого Жака. Смешные они – всё время ездят в разных машинах, хоть и в одном направлении. И паркуются обязательно впритирку, не важно, сколько свободного места вокруг. Лиз говорит, что ей не нравится рано вставать и собачья шерсть на сиденьях, а Жак просто привык ездить один. Удивительно, что спят вместе... А, кстати, с кем это она болтает так весело за стаканчиком кофе? Хохочет, поправляя волосы. С недавних пор один лишь вид этих дерьмовых бумажных стаканчиков заставляет Люка вздрагивать и на всякий случай прикрываться руками. Человек в серой фетровой шляпе, надвинутой на глаза, и того же оттенка костюме облокотился небрежно о стенку вагончика и, судя по реакции Лиз и ещё десятка людей, рассказывает что-то запредельно смешное. Подойдя ближе, Люк с удивлением услышал знакомый голос: "...а он и говорит: "Брось каку"! А я тогда..." Что было дальше, никто так и не узнал, потому что все отвлеклись на прибывшее начальство. Кимура отсалютовал двумя пальцами и достал сигареты. Люк задумчиво смотрел, как он точным коротким движением выбил одну, зажал зубами и полез за зажигалкой. Было в этом что-то невероятно притягательное. Хотя, по сути – сущая ерунда. Вокруг сотни тысяч человек курят, но только одному удаётся делать это так артистично. "Интересный образ... – отметил для себя режиссёр, – не такой сдержанный и "застёгнутый" как раньше. Скорее, есть ощущение затаившейся опасности. Этот человек не просто профессионал, он игрок, ему нравится рисковать, быть на грани. Пожалуй, стоит это использовать, хотя сценарий придётся переписать." К изменению концепции по ходу съёмок все давно уже привыкли, главное, не слишком выбиваться из графика и, что гораздо важнее – из бюджета. Неприятно царапнуло то, как все перестали смеяться, когда он приблизился. Раньше душой компании всегда был Жак, и ревновать к нему как-то не приходило в голову. Всё равно, как обижаться на собственную руку или печень. "Самурай" же временами начинал раздражать Люка. Порой это чувство даже плавно переходило в ненависть. Особенно при мыслях об Элизабет. Но, странное дело – стоило ему появиться в поле зрения и раздражение вскоре куда-то девалось, уступая место любопытству, а подчас и восхищению. "Ничего особенного – обычная мужская конкуренция, – думал Люк, – просто у парня харизма несредняя, и он автоматом тянет одеяло на себя, кому такое понравится? Зато для дела полезно. И нашёл его я. По вполне разумной цене. Молодец, месье Бессон – отличная работа. Теперь надо ещё использовать с умом и будет совсем замечательно. Вообще-то он славный... только слишком уж много общается с Лиз. Не сомневаюсь, рано или поздно Жак врежет ему за это как следует. Надеюсь, ума хватит дождаться окончания проекта... в таком случае я, пожалуй, тоже не буду против." - Чтоб ты понял – это был последний баллон! Всё! Другого я вам сегодня уже не рожу! Можем идти по домам! – красное от гнева, потное лицо Жака выражало всю гамму чувств от изумления, что на свете водится такое количество идиотов, до бешенства человека, вынужденного с этими идиотами работать. - У тебя так подскочило давление, что можно заряжать баллоны просто присоединив шланг к выхлопному отверстию. Неплохая, кстати, идея... Надо сказать Люку – он будет не прочь сэкономить. Подскочив ко мне, он яростно пнул забытую кем-то пустую пластиковую канистру, но промахнулся и чуть не встретился с землёй... Вышло довольно смешно, и кое-кто даже хихикнул. Я как-то вдруг осознал, что следующая попытка выразиться будет стоить мне зуба, и убрался с линии огня. Сегодня мы весь день боролись с машиной, которая никак не хотела летать. По сценарию я выпрыгиваю из автомобиля, потом происходит взрыв, подстроенный врагами, железная туша подпрыгивает вверх и вбок метров на пять при помощи хитрой системы из баллонов со сжатым воздухом, шлангов, цилиндра и поршня, и переворачивается. Камера наезжает, колеса крутятся. Аминь. Но, то ли погода была нелётная, то ли настрой у пиротехников недостаточно боевой – вместо эффектного пируэта кабриолет просто заваливался набок и продолжал двигаться вперёд ещё пару секунд, вспахивая обочину. Если и бывает любовь с первого взгляда, то это произошло со мной, когда я увидел "Мерседес-Бенц" 540К 1936 года выпуска. Огромный, чёрный и блестящий, как кит, по стечению обстоятельств оказавшийся на берегу, изнутри он был отделан янтарного оттенка кожей, от восхитительного запаха которой у любого нормального человека голова закружится и слюнки потекут. Здоровенный, по сравнению с современными машинами, моторный отсек скрывал в себе чугунное сердце этого монстра. Аж целых пять и четыре литра и сто пятнадцать "лошадей"! Для того времени – немыслимо, хотя и весит эта штука не меньше двух тонн, попробуй разгони такую. Из этой машины не то, что "выпрыгивать" не хотелось – я готов был удирать на ней от кого угодно, включая съёмочную группу, на край света. Она была похожа на жука-носорога "кабутомуши", вроде того, который жил у меня в банке на окне в далёком детстве. У всех моих школьных друзей были такие, и мы даже иногда устраивали бои. Жуки смешно толкались, сцепляясь рогами – никто не хотел уступать дорогу. Прямо как мы с Жаком по поводу моего участия в автомобильных трюках. - Даже если ты сделаешь всё как надо и не убьёшься – это будет слишком долго, а у нас нет на это ни времени, ни денег. За каждый лишний дубль Люк с меня шкуру сдерёт. Насилу удалось уломать его хотя бы на вариант "лайт", где ущерб от моей деятельности будет минимальным. Поэтому сегодня раз за разом Маню прыгает, я кувыркаюсь, Аджани жмёт на кнопку... машина опрокидывается и рыхлит землю. Нам поправляют грим и костюмы, заряжают новую имитацию, "камера-мотор!" и всё повторяется сначала. Благослови, господи, добрых людей, придумавших хромакей! Разумеется, никто и не собирался подвергать дорогущий олдтаймер такому риску. Вместо "Мерседеса" для трюков использовали специально изготовленный макет, а недостающие подробности дорисуют потом кудесники от пост-продакшн. У меня "Кабутомуши" вызывал абсолютно детский восторг. Более того, казался живым и до невозможности прекрасным. Он достался нам всего на пару дней благодаря личному обаянию и безграничной широте связей нашего предводителя. Люк даже выделил специального человека с замшевой тряпочкой для пригляда за ним – не дай бог появится какая-нибудь дополнительная царапинка, не указанная в страховом контракте. Народ потихоньку расползался. Люку надоело ждать чуда, и он, махнув рукой, отправился обедать в сопровождении ассистентки и кого-то из продюсеров. Оператор крана демонстративно развалился на травке с сигаретой в зубах, всем своим видом показывая, что лично у него времени навалом. Жак посмотрел на бардак, царящий вокруг, с ненавистью, и объявил, что с полётами будем разбираться завтра, а сегодня успеем ещё закончить подводки и отснять перестрелку на опушке. И умчался готовить локацию. Я был абсолютно не против – погода отличная, природа, птички поют... Какая разница, про что снимать – в хорошей компании можно и в драных штанах по лесу с пистолетом побегать. Мы с ребятами Жака уселись в тенёчке перекусить и отдохнуть, пока труба не позовёт. По моему опыту, совместная возня в пыли и тяжёлый физический труд объединяют. Потные, грязные и матерящиеся на нескольких языках сразу, теперь мы понимали друг друга гораздо лучше, чем каких-то пару дней назад. Наконец-то, перестал ощущать себя гастарбайтером. Может, частью команды я тоже пока что не стал, но уже приобрёл статус «своего парня». Как я понял, заглянув в словарь, народ за глаза прозвал меня "цыпочкой", видимо в память о расфуфыренной китайской скандалистке, которая всем так приглянулась. Готов спорить – большинство было бы не против, чтобы я и дальше так ходил. А ещё скоро должна была вернуться Элизабет. Отработав своё с утра, она обещала заглянуть ещё разок просто чтобы посмотреть, как дела идут. Сегодня я её поцелую. Не знаю – почему, но я пообещал себе сделать это именно сегодня. Едва завидев на дороге знакомую фигурку с корзинкой в руках – чуть не заорал от радости и рванул к ней навстречу. - Привет, а ты чего один скучаешь? Где мальчики? Объяснил. - Ну ладно, – казалось, она ничуть не расстроилась, – пойдём тогда, буду тебя кормить. В своём белом платье, оставляющем открытыми плечи и спину, и с плетёной корзинкой, она выглядела прелестно и немного старомодно. Я кинул на траву рубашку, чтобы Эрису не испачкалась и теперь наблюдал, как ловкие руки извлекают на свет божий знаменитые бутерброды со всякой всячиной, прошутто, фрукты, сыр и термос с горячим кофе. Тут только и осознал, насколько голоден. Чуть не подавился, пытаясь откусить больше, чем был в состоянии прожевать. Когда на тебя вдруг сваливается столько вкусной еды разом – как-то не до этикетов уже. Эрису заинтересованно смотрела, как во мне исчезает всё, что она приготовила на троих, и, наверное, гадала, стоит ли ей отбежать подальше, прежде чем меня разорвёт, или человеческое существо японской сборки способно выдержать ещё и не такое. Повёл носом, учуяв едва слышный знакомый аромат. В небольшой коробочке обнаружилась садовая малина. Запах её мгновенно наполнил воздух, как только открыли крышку. Она отправляла в рот спелые ягоды одну за другой пальцами, перепачканными соком, а я зачем-то покрывался мурашками и думал: "сейчас я её поцелую"... Взглянула внимательно, чуть наклонив голову. Взмах ресниц позволил мне делать всё, что только захочется. - Ты только глянь на своего "крестника" - человек даром времени не теряет. Просто "завтрак на траве" какой-то... Милен, прибежавшая на зов руководства, с удивлением нашла его в засаде. Вернувшийся с обеда Люк с хмурым видом созерцал мирную картину совместного поедания продуктов актёрами, но нарушать гармонию не собирался. - Вы позвали меня только для того, чтобы вместе посочувствовать месье Дюбуа? - А? Да нет, не только... будь добра, организуй мне завтра на утро сценарную группу в полном составе. Будем усиливать любовную линию. Тут такая химия происходит... органическая – чего зря добру пропадать... Эти придурки выглядели настолько счастливыми, что у него живот скрутило от зависти. И ведь добьётся же своего, зараза самурайская! Будут они с Жаком ходить, цепляясь рогами за что ни попадя... почему-то себя он тоже автоматом причислил к обманутым страдальцам и уже начал жалеть. Но Лиз... чудовище! На пятом десятке закрутить интрижку с партнёром по съёмке... не знаешь, чего ожидать от этих женщин! "Он что, с дуба рухнул? На кой ему сдалась эта французская фифа? Одна фотка этой идиллии в таблоидах и дерьма потом выльется на упрямую глупую голову – ведром не расхлебать!" Рико, краем глаза привычно отслеживавшая шефа, отвлеклась на минутку, а когда спохватилась, и, вытянув, как гусёнок, шею, стала искать его взглядом – нашла, держащим противную тётку за руки. Он явно собирался целовать её прямо сейчас и это вряд ли можно было считать репетицией. Ишь, навострился... уже губами тянется! Стерпеть такое было никак невозможно, и, с душераздирающим воплем: "Куда?!" – она ринулась спасать репутацию лучшего человека на всём белом свете. Хорошо ещё, орала по-японски – никто ничего толком не понял, но все как один обернулись на крик и уставились на смешную девчонку, которая, судя по всему, намеревалась отбирать у актёров еду. Лучший человек на планете Земля медленно повернул голову. Вид его не предвещал ничего хорошего, и Рико тут же пожалела о своём поступке. Губы сжались в тонкую линию, а глаза зыркнули так, что у неё сердчишко в пятки ухнуло. "Куда?! – передразнил её издевательски, и сам себе ответил, – Туда!" Поднялся, и, гордо задрав нос, зашагал в неизвестном направлении. Рико вдруг поняла, что в ближайшие двести лет прощение ей точно не светит. За спиной раздался тихий смешок. Мадам Дюбуа веселились от души. Она хохотала, спрятав лицо в ладонях, плечи её тряслись и это было так гадко, что Рико искренне пожелала ей провалиться сквозь землю прямо к папуасам в Австралию, или где они там водятся. Но самое ужасное произошло под конец дня, когда "фифа" просунула свою рыжую гайдзинскую голову в дверь их вагончика без стука, и спросила, не желает ли месье Кимура, да, именно так – с картавым "р" и ударением на последний слог, прокатиться с ней за город. У неё, видите ли, дела там кой-какие, так может, он захочет полюбоваться сельскими пейзажами? Разумеется, он хотел. От такой наглости Рико застыла на месте с открытым ртом и захлопнула его, лишь когда шеф поинтересовался, всё ли с ней в порядке? На последнюю репетицию танго мадам Стрельникофф не пришла. Сказали, что она слегла с сердечным приступом и теперь находится в больнице. Стало не по себе, не дай бог случится чего – мы ведь уже почти подружились. Сейчас закончим и рвану к ней навестить. До вечера как раз успею. От тревожных мыслей меня оторвала музыка, неожиданно зазвучавшая из колонки прямо за спиной. Ох ты ж! Так можно и самому пациентом заделаться. Сначала не сообразил, что не так... Эрису вдруг оказалась со мной одного роста и даже, как будто чуть ниже. Глаза в глаза. Оказалось – сбросила туфли и танцует босиком. Это она, чтоб мне комфортно было, что ли? Чувствовать натёртые до блеска широкие доски пола было удивительно приятно. Давно надо было так сделать. Движения сразу становятся более мягкими, уверенными. Сегодня он немного странный... сначала, вроде бы, как всегда – приехал и сразу все оживились, будто только его и ждали. А теперь вот стал какой-то взъерошенный, мыслями явно где-то далеко. Однако всё идёт хорошо – ни разу не сбились с ритма. И солнышко, вдруг выглянувшее из-за туч и окрасившее белые стены в золотистые и сливочные тона, оказалось, как нельзя кстати. Элизабет случайно коснулась его щеки своей, и тут же почувствовала, как сжались пальцы у неё на спине, притягивая чуть ближе. В перерыве позвонил в клинику. Слава богу, всё обошлось, бабулька моя оклемалась и даже отобедала нормально. Но всё равно останется у них ещё на пару дней – больно уж старенькая и хрупкая. На душе сразу полегчало. А тут ещё нас попросили о чём-нибудь поболтать во время танца. Всё равно, о чём: если смотреться будет хорошо – текст нам допишут. - Ты зачем туфли сняла – простудишься, – спросил я, чтобы хоть что-нибудь сказать. - Так интереснее. И проще. И к тебе я так чуть ближе... - Вот ведь, упрямая... Осторожно! Кто тут кого ведёт? - Извини... это у меня от дедушки-ирландца. А ещё – имя и зелёные глаза. - И волосы... Мне вдруг захотелось, чтобы все ушли, и мы остались только вдвоём. И тогда можно было бы держать её совсем по-другому. И прижать к себе на краткий миг, пока не повернём в другую сторону. А ещё, вместо этой болтовни, мне хотелось бы, чтобы она шептала моё имя, глядя прямо в глаза. И, может быть, ещё одно слово... И...правая рука сама собой спустилась ниже, а потом ещё чуточку. Дышать совсем не так уж обязательно, а вот коснуться её губ – просто необходимо. В конце этой цепочки шагов, я помню, колено Эрису оказывается между моих ног, а теперь, когда она без каблуков, это будет совсем близко. Нет... дышать всё-таки надо... Музыка закончилась как раз в тот момент, когда наличие платья стало казаться слегка обременительным и требующим немедленного исправления. А аплодисменты, которые достались нам от ребят из съёмочной группы и хореографа, вызвали лишь смутную досаду и раздражение. Горячие сильные руки, только что обнимавшие её, исчезли, и тело не соглашалось с потерей, требовало большего. Если так и дальше пойдёт - до конца съёмок дожить будет трудновато... Пока ехал в больницу – не мог прийти в себя от удивления. И что на меня нашло? Очень профессионально – чуть не раздел партнёршу прямо на репетиции... публика бы точно оценила – и так хлопали, как умалишённые. Мне показалось, или она была не против? Надо как-то справляться с собой – когда придёт время снимать эту сцену, вокруг будет толпа народу, не говоря уже о её муже... бедняга Жак – не хотелось бы обижать его при всех. Мадам выглядела неплохо, даже уютно в сиреневой пижаме и пушистом домашнем халате. Всё же обычный её чёрный наряд не красил старушенцию. Она удивилась и обрадовалась моему визиту. Оказывается, кроме меня к ней до сих пор никто так и не пришёл. Подозреваю, правда, что она просто никому пока не сообщала. А может и не собирается... Попросила меня передвинуть поудобнее и настроить ей телевизор в палате. Условия тут, кстати, весьма неплохие. Даже более чем. У нас в Японии с этим несколько аскетичнее. И санузел был бы в два раза меньше. - Так как, обаа-чан, когда домой? – вырвалось случайно, но мадам среагировала моментально и сцапала меня за локоть. - Как-как ты меня обозвал, мой хороший? – с букетом цветов на коленях она выглядела совсем не строгой, и я похлопал её по руке. - Бабуля... это по-японски. Просто вы сейчас на бабушку мою похожи немного... она тоже командовать любила. - Спятил совсем? А, впрочем, валяй – всё равно никто кроме тебя так называть не будет. Так уж и быть – побуду тебе бабушкой, мой японский внучек... кстати, а сигарет у тебя, случайно, нету? - Это вы, похоже, спятили. Какие, нафиг, сигареты в вашем положении? И я ещё подумаю, нужна ли мне сумасшедшая бабушка. На следующий день я упросил Люка отдать мне "Кабутомуши" ненадолго. Он долго сопел и упирался, спрашивал, не жирно ли мне будет разъезжать на тачке, стоимостью без малого два миллиона долларов, и согласился только, узнав, для чего я прошу машину. На всякий случай сообщил, что мне "не жить, если что". Напугал ежа... Бабуля, увидев меня, с трудом втиснувшего железного динозавра в короткое и узкое место на парковке, неожиданно часто заморгала и расплакалась, а потом обняла крепко-крепко. Так и стояли в обнимку: я гладил её по голове, а старушка всё шмыгала носом, и никак не хотела успокаиваться. Домой мы ехали кругами и зигзагами – мадам молча сидела рядом прямая и важная, чинно сложив руки на коленях, и глядя по сторонам. Ветерок игриво шевелил серебристые прядки волос. Я беспокоился, не продует ли её после больницы, но она ни за что не позволяла поднять брезентовый верх. Пришлось сдаться. Оказалось, что живёт она совсем рядом со мной, на улице де Сюрен в маленькой, скромно обставленной квартирке с французским балконом и неизменными ящиками с петуньей на решётке. С того дня мы взяли за правило каждый вечер гулять под ручку по набережной или в саду Тюильри. Я приносил маленькие букетики цветов и мороженое. Ей это ужасно нравилось. Она захотела услышать что-нибудь на японском, и я безропотно бормотал "Письмо о радуге". Мадам пришла в восторг и требовала ещё и ещё. Однажды сказала со смехом: "А знаешь – мне ведь сейчас все завидуют, какой у меня молодой красивый любовник..." Мне уже приходилось сталкиваться с русским чувством юмора, поэтому почти не удивился. Наверное, русские смеются больше всего, когда им плохо, чтобы стало немного полегче. Я и правда полюбил её – так легко и весело мне не часто бывает с людьми, гораздо реже, чем им со мной. Мы болтали о разных вещах, споря, размахивая руками и перебивая друг друга. Она рассказывала мне о своей молодости, и я изумлялся, как много ей довелось пережить. Моя жизнь по сравнению – гладкая как каток. Я услышал о тех, кто был ей дорог и даже ухитрился разбить это маленькое суровое сердце… Обаа-чан интересовалась моими делами. Всё до мельчайших подробностей – как мы снимаем кино, и какая у меня семья, и как я живу в своём Токио. Особенно её смешили истории про собак. Неожиданно для себя самого, рассказал ей о Сидзуке, а потом и об Эрису тоже. "Иногда я хочу увидеть её так сильно, что, не будь она замужем – помчался бы к ней даже ночью, прямо в тапках, и одеваться бы не стал – не до того. А увижу издали утром, и прячусь – подойти не могу, боюсь её и не знаю, что делать... Потом всё как-то налаживается и нам очень хорошо вместе, мы чувствуем друг друга. А хуже всего, что мне нельзя любить её... и хочется до дрожи, что аж тошнит, и страшно – тогда пути назад уже не будет. В детстве я так чуть не утонул – обычно у нас зимы тёплые, но тогда вдруг похолодало резко и вода в речке замёрзла. Лёд был совсем тонкий, но сверху припорошило снежком и казалось, на него можно ступить. Я опаздывал в школу, и поленился идти через мост как обычно. Сначала всё было нормально, но потом сзади хрустнуло, и лёд подо мной треснул и стал расходиться. Возвращаться было уже никак, и я понёсся вперед огромными прыжками. Хорошо хоть речка узкая была... Так и тут – беги, не оглядывайся. Понимаю, что это ненормально, но со мной такое впервые. Раньше всё было просто: надумал – сделал, а теперь..." Выпалил всё это на одном дыхании и тут же пожалел. Зачем ей мои глупые японские переживания на ровном месте? С жиру бешусь, только и всего. Кризис среднего возраста, сам же прекрасно всё про себя знаю... Бабуля посмотрела на меня с грустью и вдруг, погладив по щеке костлявыми пальцами, молвила: "Ничего, милый, ничего – это к лучшему... Бедный мой мальчик, всё образуется, вот увидишь. Господь управит. Просто не бойся любить и всё уладится само собой"