Небо и Земля

от твоих рук никогда не умирает ни одна наша бабочка что рождается каждую ночь от любви цветов и луны ты просто открываешь ладонь, а спустя мгновение в моих глазах отражается твой восторг, детское любопытство, свежий ветер, запах озёрных лилий, мечты и ты по-прежнему осторожен со мной молчишь, стоишь ко мне спиной хочу увидеть твой взгляд делаю это зло, грубо, обиженно разворачиваю тебя резко за плечи господи как я люблю тебя Андрей Ядвинский

      — Ну что, куда рванем? — спросил Алекс, когда Саня, пересев на переднее сиденье, щелкнул ремнем безопасности.       — Не знаю, — пожал плечами Саша, — я был в Москве миллион лет назад, так что, может, просто покатаемся? — Им владел трепет и детская радость предвкушения путешествия, но главное, и это было самое странное, чувство безопасности и уверенности, что именно с этим человеком, которого он знал всего каких-то четыре часа, он и должен быть. Сейчас. Именно здесь быть с ним рядом.       Солнце, яркое и игривое, плескалось по приборной панели, и все было хорошо. Все было так, как надо.       — Тогда перехватим где-нибудь нормальный кофе, и я отвезу тебя в одно славное место, — Алекс погладил Сашу по колену, чуть сжимая его, от чего у того вновь защемило сердце, и побежали мурашки по ноге. Чистое безумие. — Раз уж я здесь, — продолжал говорить Алекс, — совместим приятное с полезным. Заедем кое за чем по моей работе, что-то мне подсказывает, тебе это придется по вкусу.       — Поглядим, — улыбнулся Саша, ни секунды не сомневаясь, что Алекс наверняка угадает, и расслаблено откинулся на сиденье.       Плавно отъезжали они все дальше от аэропорта, будто отсекая суету и других людей, отсекая все, что было до их встречи. Салон машины, летнее солнце, шорох шин и крепкие руки на руле, морщинки у глаз и четкий профиль — мир сузился до одного кадра в Саниной голове, и больше ни одной мысли, ничего, звенящая пустота и предчувствие чего-то небывалого. Саня зажмурился и, смеясь, запел фальшиво и громко:       — Пое-е-едем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал!       Алекс хмыкнул и снова облапал острую коленку.       — Давно, ох, давно! — поддакивал он, поглядывая в зеркало заднего вида на развороте.       Саша понял, что Алекс бывает в Москве часто. По пути тот знал, где найти хороший кофе и бублики и как объехать пробку. Всю дорогу до центра он много рассказывал о своей работе, о редких книгах, о заказчиках-коллекционерах, о частых разъездах и о том, что занимался не только книгами, но и редкими открытками, фотографиями, а иногда даже марками. Все это было музыкой для ушей Саши, он, конечно, и сам вертелся всегда в интеллектуальных, академических кругах и велеречивостью его было не пронять, но Алекс... он был другим. Он был легким, мягким, но в то же время очень умным, эрудированным и не подавлял своим интеллектом, как это часто стараются сделать «всезнайки», не красовался перед Саней. Рассказывал все просто, живо и весело, перемежая свою речь шутками и забавными историями. Саша так заслушался, что пропустил момент, когда они подъехали к какому-то старому дому, завернули во двор и остановились у небольшого сквера.       — Я тебя не утомил? — спросил Алекс, заглушая мотор.       — Нет, что ты, — словно очнувшись, поспешил заверить его Саша, — я просто поражен, — мягко улыбнулся он, видя, как засветились радостью васильковые глаза. — Ты поразительный, — выдохнул он и, дивясь своей смелости и наглости, сам потянулся к губам Алекса, накрывая их, лизнул игриво языком, тут же чувствуя жар ответного натиска.       — Чертенок ты... — словно мурлыкая, поцеловал его еще раз Алекс. — Как есть чертенок.       С торца трехэтажного, выкрашенного в светло-бежевый цвет длинного дома располагалась дверь с козырьком и неприметной вывеской «Старье» — лаконичная надпись, ничего не мигает, изящно и емко. Сане понравилось сразу же — Алекс не прогадал. Внутри их встретила тишина, нарушаемая только тиканьем, к слову, нестройным, множества разных часов, которые были выставлены на высоком широченном прилавке. Часов было много, разных размеров и форм. Еще были картины и лампы, и патефоны, какие-то подушки и гобелены, и, конечно, книги. Море книг. Стеллажи шли вдоль стен и уходили вглубь затемненного помещения. Чудесное место. А запах! Неописуемый аромат вещей, таких разных, но единых в своем очаровании старины и забытья, забвения. Саня до этого дня бывал во многих антикварных магазинах и лавчонках старьевщиков, но никогда еще не видел так много всего и разом в одном месте, особенно столько книг. И атмосфера была какая-то особенная — не мрачная, но загадочная. И никого, даже продавца, кроме них с Алексом, в зале не было.       — Ну как? — довольно сияя, спросил Алекс и приобнял Сашу сзади, положив подбородок ему на плечо. — Я угадал? — проурчал он ему на ухо, втягивая целиком мочку.       — Наповал, — выдохнул Саша и благодарно потерся щекой о лицо Алекса. — Можно? — он кивнул вглубь помещения, куда, насколько хватало глаз, уходили бесконечные полки книг.       — Конечно. Мы здесь за этим, — легонько подтолкнул его Алекс в сторону стеллажей и тут же, как факир, исчез из поля зрения, скрываясь в лабиринте из ламп и старинных стульев.       А Саша благоговейно и отчего-то робея двинулся вдоль книжных полок, нежно проводя пальцами по старинным корешкам. Сокровищница. Даже на беглый, неподготовленный взгляд это была настоящая пещера Али-бабы, не иначе. Освоившись через десять минут и осмелев, Саша вынул особо приглянувшийся ему томик Уильяма Блейка в оригинале и погрузился, совершенно отключаясь от реальности, в причудливую вязь букв и иллюстраций. Книга была сногсшибательная, в идеальном состоянии и стоила, наверное, несколько Сашиных окладов. Просто мечта.       Очнулся Саша вновь от того, что его обвила сильная рука, и острый подбородок снова так удобно и правильно, словно подогнанный по идеальному лекалу, лег на его плечо.       — Нашел что-то интересное? — Алекс сделал почти танцевальное движение бедрами возле бедер Саши, чуть качнув и его, будто под музыку, и ласково притерся.       — Ты всегда такой несдержанный и… — Саша замялся, его сбивала с толку откровенность в поведении Алекса на людях, — и ничего не стесняющийся?       — Нет, — хрипло ответил тот, втянув носом воздух и легкий аромат кожи у сгиба шеи Саши, вновь словно щелкая тумблером чувственности, — только с тобой, — шептал он. — Ты меня развратил, свел с ума, ошеломил и сбил с пути приличного человека, — улыбался Алекс, все так же медленно покачиваясь, будто танцуя вместе с Саней, но на деле откровенно лапал и вжимался в его ягодицы. — Ты стоишь нарушения всех приличий... — понизил он голос до совершенного бархата, и Саша стал чувствовать явное неудобство в своих штанах.       — Изверг, — притворно нахмурился он и, развернувшись, ткнул в него томиком Блейка. — Надо идти? — чуть расстроено спросил он.       — Нет. Если хочешь, задержимся. Я закончил дела тут, но мы можем остаться, — перехватил Алекс и книгу, и руку Саши, прижимая к своей груди, и Саша тут же ощутил биение, быстрое, взбудораженное, трепетное биение сердца. Он закусил нижнюю губу, неотрывно глядя в потемневшие глаза напротив.       — Не делай так, — выдохнул Алекс и, картинно заслонив их лица книгой, быстро мазнул губами по губам. — Са-а-ашка... — уткнулся он лбом в лоб Сани. — Я пропал, — нежно улыбнулся и прикрыл глаза.       — Дурила, — игриво вывернулся Саня и демонстративно направился во второй зал, где стояла куча ящиков, доверху заполненных открытками и фотографиями. — Ого, — так и охнул он, пробираясь через тумбы с коробками и пытаясь собрать в кучу вмиг разбежавшиеся глаза. — Ты смотри! — позвал он Алекса и стал быстрыми ловкими движениями перебирать старые снимки — черно-белые и коричневые, потемневшие и затертые, но были среди них и хорошо сохранившиеся, более современные. Пейзажи, портреты, семейные фото. Целые жизни мелькали перед ним, годы, годы чужих судеб.       — Что это? — спросил Саша, видя, как Алекс тоже рассматривает фотографии в соседней коробке.       — Люди умирают, после смерти остается не только мебель, вещи и книги, но и фотографии, письма, дневники, записи, научные работы, — рассказывал Алекс, быстро перебирая пальцами снимки. — Все это чаще просто выбрасывают со временем, но иногда особо щепетильные потомки, не желая хранить у себя, но и малодушно стесняясь выбросить, приносят в итоге все это добро в такие вот места и отдают просто так или за символическую плату, за бесценок, — пояснил Алекс, разглядывая чье-то семейное застолье на очередном снимке. Большой стол, много разновозрастных людей, абажур с бахромой висит так низко, что его наверняка задевали головами эти милые люди, так по-доброму и радостно улыбающиеся в камеру.       Руки Саши дрогнули, он нахмурился и замер, уставившись бесцельно в зал. Застыл истуканом, чуть покусывая край нижней губы.       — Ты чего? — ласково щипнул его за руку Алекс.       — Просто, — Саша обернулся и быстро убрал руки с фотографий, словно испугавшись чего-то. — Просто я подумал, что когда-то, надеюсь, не скоро, — попробовал он улыбнуться, — и мои вещи вот так вынесут... И... И не будет никого, кто захотел бы хранить их и помнить обо мне. Я как дядя Руслан, — потупился Саша.       — Какой еще дядя Руслан? — приподнял бровь Алекс, разворачивая Сашу к себе.       — Дядя Руслан — наш сосед по даче. Он был старый одинокий гей, у него никого не было — ни детей, ни близкого человека. Не сложилось за жизнь ничего серьезного. И вот он помер в том году, и соседи, и мы с родителями в том числе, освобождали его дом для дачного кооператива. Тоже вот фотки там были и книги, письма.       Саша замолчал, переживая вновь тот день, в общем ничем тогда не примечательный, и лишь сейчас наполнившийся иным, горьким смыслом.       — Я боюсь. Боюсь, что и у меня так будет. Мне тридцать четыре года, считай, половина жизни позади, и что? Я один как перст, весь в себе, в работе, во всякой ерунде. И когда-нибудь мои фотографии — вот так вот... В лучшем случае принесут в такое место, — он скривился, ругая себя за сентиментальность, не хватало еще разреветься.       — Саш, — голос Алекса перестал быть игривым и волнующим, теперь он звучал строго и серьезно, — Саш, глянь на меня, — и Саша повернулся, все еще немного кривясь. — Я тебе обещаю, ты не будешь как дядя Руслан. Не сгинешь. Не останешься один.