Небо и Земля

всё, чего он касается, превращается в кипящий, гибельный водоворот стремительно кружит, нежно сжирает, в любовь воскрешает просишь дать тебе в руки новую чашу с огнём вылюбить этот вечер, заласкать твои раны до сладких слёз он синее утро - чужой снегопад и твоих не слышит просьб с ним хочешь бегать по лужам, солнце сквозь рваное платье дождя он - извержение лавы прозрачных вулканов, объятья горячего ветра листопад в его белых, раскалённых глазах не остановится никогда Андрей Ядвинский

      После полумрака лавки старьевщика солнце ослепляло, и Алекс, тут же выудив из кармана рубашки темные очки, водрузил их на нос.       — О, ну просто Джеймс Бонд, — подергал бровями Санек и по-детски захихикал.       Несмотря на грустные мысли, возникшие возле коробок с фотографиями, на душе было радостно и светло, свежо. Давно он уже не ощущал такой легкости и такого счастья — странного, неожиданного, словно украденного у судьбы всего на день. Хотя бы, хотя бы на день почувствовать себя беззаботным, открытым, раскованным, почти всемогущим, по-подростковому бессмертным и безбашенным. По-настоящему живым, как когда-то очень-очень давно... с тем, с другим. Тишина салона машины вновь окутала их, поглотила все звуки, словно увлекая в параллельный мир — их мир, только на двоих. Саня пристегнул ремень безопасности и уставился на свои руки, сложенные на коленях, как у примерного школьника.       — Знаешь, — протянул он тихо, — я думаю, тебе не стоит бросаться такими словами.       Алекс тут же отвлекся от руля и зажигания, развернулся к нему всем корпусом и приподнял бровь в немом вопросе.       — То, что ты сказал, — стал вкрадчиво пояснять Саня, — то, про дядю Руслана и остальное. Это ведь не шутки. Не стоит говорить ТАКОЕ первому встречному.       — Ты не первый встречный, — тут же пресек разговор Алекс.       — Вот именно что он, — усмехнулся Саня и сам поразился той горечи, что сквозила в его голосе.       — Хорошо, — выдохнул Алекс и вынул ключи из замка зажигания, — я расскажу тебе. Но учти, это хоть и прозвучит странно, но не смейся, для меня это серьезно, — он внимательно посмотрел на Саню, словно проверяя, понял ли тот его, услышал ли. И сам себе утвердительно кивнув, видимо, удовлетворившись заинтересованным взглядом Сани, продолжил. — Мне было семнадцать. Я тогда только-только стал принимать свою сущность, свои склонности, и мне было тяжеловато. Я из семьи военных, и в нашем доме даже не произносились такие слова, не то что относиться с терпением. Тогда я боялся всего. Себя, отца, мамы, боялся их реакции, боялся разочаровать, боялся разочароваться сам. В общем, обычная так-то история метаний юного гея, — усмехнулся совсем не весело Алекс. — В один из очень темных периодов я сбежал из дома. Даже и не то чтоб сбежал, но решил немного развеяться, пожить у друзей, покочевать. И вот я однажды сидел в парке возле универа своего друга и ждал, когда он освободится. Как сейчас помню, жара под двадцать была, середина мая, все цветет. В парке народу тьма, и тут табор. Ну как табор — цыгане. Попрошайки. Горлопанят, лезут ко всем подряд, в общем, как обычно все. И тут одна Эсмеральда ко мне подплывает. Я напрягся тогда, даже испугался, чего уж. Говорят же, мол, им что баран чихнул загипнотизировать и обчистить или еще чего. Короче, очканул я знатно. А она от своих отбилась и ко мне подсела. Дай, говорит, тебе, милый, погадаю. Я отнекивался и уже валить хотел быстренько, но она вцепилась в мою руку и говорит: «Бесплатно». Ну не драться же с женщиной, я и оторопел. А она руку разгладила мою, посмотрела в глаза, а у самой глазищи как два блюдца, я тогда еще, помню, сразу подумал про сказку Огниво и собак тех страшных. Жуть в общем. И говорит она мне: «Сейчас ты один, тебе больно и страшно, но так будет не всегда. Перестань бояться, живи как хочешь, как чувствуешь, и однажды, не скоро, но и не позднее чем надо, ты встретишь свое счастье. Вы будете парить в облаках, и судьба твоя будет вся в шоколаде. Найдешь свое небо — найдешь счастье». И ушла. Я потом руку долго-долго мыл, — рассмеялся Алекс уже весело, — но слова ее на всю жизнь запомнил. Белиберда какая-то, всегда думал. Облака, шоколад, небо какое-то. И вот ты! Я как сел тогда в кресло в самолете, глянул на тебя, а у тебя глаза шальные, и волосы за ухо заправлены так... как у пацана совсем, и сам ты весь такой. А на фоне тебя облако проплыло тогда, и тут ты шоколадом давиться стал и весь им перемазался. Меня словно молнией шибануло! — Алекс замолчал и, протянув руку, мягко дотронулся до Сашиной щеки. — Ты мое небо, Сашка. Ты мой. Тот самый. Я чувствую это здесь, — он дотронулся рукой до своей груди, — и здесь, — указал он на свой лоб.       — Так просто у тебя все, — ошалело смотрел на него Саша.       — Да, Саш, просто, — вновь погладил Алекс его по щеке.       — Да ты ведь ничего... — начал было возражать Саня, но Алекс сместил ладонь с его щеки на губы и погладил их большим пальцем.       — Да, я ничего. И ты ничего, но это ерунда. Ты не ничего, — с волнением говорил он, продолжая ласкать лицо Сани легкими касаниями пальцев, — ты все. Так бывает. Раз, и все! Все, понимаешь? — счастливо улыбнулся он, и Саня внутренне сдался, поддался этому свету в его глазах, не мог устоять, потерся щекой о теплую ладонь, как котенок о руку хозяина. Алекс напоследок взъерошил его челку и, убрав руки, положил их на руль, легонько пристукнул по нему и уже бодрым, совсем другим тоном сообщил: — Жрать хочу, как кентавр, — он завел машину и тут вдруг, как фокусник, откуда-то сбоку достал книгу. Ту самую, что Саня так долго, вздыхая, изучал в лавке — Уильям Блейк.       — Это тебе, — небрежно положил Алекс томик на колени Сани.       Тот опешил и даже дернулся, не веря, захлопал глазами, дотрагиваясь бережно до корешка.       — Да ты что?! — вытаращился он на Алекса. — Не, Саш, не надо. Это ж... Я же знаю... — мямлил он, оглаживая книгу как возлюбленную.       — Это подарок, — покачал головой Алекс. — Там внутри закладка, — указал он глазами на книгу.       Саня поспешил раскрыть книгу в заложенном месте. Закладкой оказалась старая фотография, одна из многих, что они вот только что рассматривали в лавке. На кадре был запечатлен юноша, держащий в руках цыпленка и прижимающий его хрупкое тельце к своему лицу. Снимок был очень четкий, хороший и трогательный.       — Как мы, — подмигнул Алекс.       А Саша прижал книжку к груди, заполненный до краев благодарностью и нежностью. Никто еще ему не дарил то, что он действительно хотел. Ведь подарок — это всегда лотерея. Угадаешь или нет? И в абсолютном большинстве случаев не угадывают. Родственники дарят нужное, друзья веселое, бойфренды нейтральное, коллеги вообще ничего не значащую чушь. И только очень близкий тебе человек может не то что угадать, а просто знать, чего именно тебе хочется. Не нужно, важно, весело, а именно хочется. И таких подарков Саня еще не получал никогда, а тут... Вот так, за несколько сказочных часов незнакомый тебе человек вдруг ломает все коды, все делает так, словно ты и впрямь ЕГО.       — Да, как мы, — мечтательно отозвался Саня, внутренне переживая лирическую бурю и не замечая, как сверкнули озорством глаза Алекса.       — То есть ты признаешь, что я мощный брутал и вообще альфа, а ты мой цыпленочек? — елейно пропел он, с такой лаской произнося слащавое слово «цыпленочек», что у Сани засосало под ложечкой. Но уступать зарвавшемуся нахалу он не собирался, и потому, томно прикрыв глаза, Саня облизнул губы и с грацией опасного змея скользнул к сиденью Алекса, прижимаясь к его боку и медленно провел по его груди ладонью, опуская ее к паху, шепча при этом на ухо.       — Конечно признаю, — ворковал он, дразня ухо языком и совсем себя не узнавая при этом, — ты крупный, — погладил он Алекса по ширинке, — сильный, — поцеловал в шею, — мощщщный, — прошипел с придыханием и сжал член Алекса через брюки, — горячий, — стал поглаживать его, уже дернувшийся навстречу и тут же начавший наливаться, — солоноватый, тяжелый, — откровенно надрачивал Саня Алексу через ткань джинсов, — неутомимый, большой. Очень-очень большой и...       На скулах Алекса проступили алые пятна, спина напряглась, он часто дышал, откинув голову на сиденье.       — А-х-х-х... М-м-м... Что ж ты делаешь, поганец такой?! — простонал он, и Саня, видя, как тот возбужден и явно охоч до продолжения, тут же убрал руку и ровно сел на свое сиденье как ни в чем не бывало.       — Мстю, — рассмеялся он, глядя в затуманенные, расфокусированные глаза Алекса. Тот ринулся было к нему приласкаться, но Саня увернулся от разгулявшихся лапищ и показушно фыркнул, весьма довольный собой.       — Покараю, — рыкнул Алекс и, поправив член в штанах, завел-таки машину.       — Жду не дождусь, — расхохотался Саша, когда они тронулись с места, и расплата за шутку стала не столь неотвратимой.       Но рядом витало желание, страстное, неудержимое, дурман взаимного влечения. Воздух почти звенел вокруг них, и Алекс то и дело отвлекался от дороги, брал руку Сани, чтоб поцеловать запястье, или лапал его коленку, а то и в штаны норовил залезть под постоянное хихиканье и мат Санька.       На чудо, в пробке они простояли всего двадцать минут, за которые Саня, сам того не заметив, рассказал вкратце Алексу половину своей биографии от школы до кафедры. И о родителях, и о брате, и об умершем недавно псе и их семейной скорби. О дурных коллегах и об умных коллегах, о появившихся в этом году учениках и отсутствии тяги к преподаванию. Вся его скучная, обычная жизнь лилась из него стройным мотивом, как из человека, давно уже, очень давно не говорившего о себе. Словно нефтяной фонтан из скважины пробило, и не заткнуть ни в какую. И варенье вспомнил, и дурацкий сериал, что смотрел в последнее время, и вечно долбящих пятками в потолок соседей... Вывалил на Алекса половину своей примитивнейшей жизни и даже не икнул, не ойкнул, а тот только улыбался, спрашивал, все время что-то уточнял, явно одобряя такое красноречие, и все так же постоянно лапал Санька за все доступные места и даже щипнул пару раз.       — Что ж ты такой тактильный-то? — не выдержал в конце концов Саня, перехватывая разгулявшуюся на его предплечье ладонь и сплетая их пальцы.       — Тебе не нравится? — осекся Алекс, но руки не отнял, а стал поглаживать большим пальцем костяшки Сашиной ладони.       — Я не привык к такому, — честно признался Саня.       — Начинай, — снова поднес его ладонь к своим губам Алекс и расцеловал.       Вообще-то Саша не имел ничего против такого с собой обращения, но просто и впрямь было до жути непривычно. Когда-то очень давно... Он еще помнил, как зажимал его тот, другой, как ласкал где и когда захочет, как Сане нравилось принадлежать ему, терять контроль и волю, подчиняться, забывать мгновенно обо всем, преодолевая врожденную робость и смущение. Когда-то... А после он запретил себе вспоминать все это, закрыл в себе за ненадобностью. И получилось. Он и забыл с годами, что бывает как-то так вот... близко, необходимо, постоянно. Никто его с тех пор так не лапал, не дергал, не выцеловывал, не хотел постоянно касаться. Он же был парнем, обычным себе таким парнем, и даже когда встречался с кем-то, все было, ну... спокойно. Радуги из задниц и ушей не лились, салюты из глаз не выстреливали. Да, ласкались, целовались, но всегда в приватной обстановке и вовремя, то есть перед сексом или после, но не так вот, чтоб постоянно и обжиматься чуть ли не на людях. И руки целовать, и говорить всякое...       Хотя хотелось, мечталось-то именно так, но Саня думал всегда, что так не бывает, а если и бывает, то в кино или в книге, или в параллельном мире, например, в Норвегии, блин, но точно не здесь, не с ним, не с Саньком, узкокостным заучкой, боящимся в лифте застрять, а еще криков, пауков, призраков прошлого, полетов, любой сыпи и отравиться арахисом, да даже собственных учеников он порой побаивался, уж больно некоторые были дерзкие, а он не знал, не умел с такими общаться и терялся. И вот сидит и млеет как дурак последний!       — Знаешь, я очень давно не был в Москве, — рассказывал Саня, жадно, с удовольствием разглядывая мельтешащие за окном московские улицы.       Они плавно въехали в самую гущу движения столицы, в самое ее сердце, мощное, яркое, громкое. Не зря говорят, что ритм города тут отличается, даже в сравнении с тем же Петербургом. Это было заметно. Саня нетерпеливо ерзал на своем месте, хотелось поскорее выйти из машины и хоть немного успеть погулять, проникнуться этим драйвом, этим пульсом, таким непривычным и манящим.       День был очень солнечным и погожим, в чуть приоткрытое окно струились раскаленный воздух и гул дороги, слышалась музыка, вылетающая из чужих машин. Саня на миг зажмурился, чувствуя щекотку в животе, как от падения вниз с горки или кружения. Хотелось смеяться и кричать, так хорошо все было. Столько жизни вокруг, свободы, звуков и новых чувств.       — Ты очень красивый, — услышал он низкий голос Алекса и распахнул глаза.       — Я? — улыбаясь, переспросил Саня.       — Ты, — улыбнулся в ответ Алекс и отчего-то покраснел.       И Саня, вечно неуверенный в себе Саня, постоянно считавший себя «так себе», среднячком и уж точно не красивым, вдруг поверил этим словам. Поверил, что Алекс действительно видит в нем что-то такое, что-то, чего никто не разглядел до него и, может быть, никогда больше не разглядит.       Они припарковались напротив какого-то ресторана, по словам Алекса, уютного и с хорошей кухней, и перебежали улицу в неположенном месте, как дураки, держась за руки, но даже эта странная наивность и открытость их поведения не смутила Саню. Все это было ему внове и несказанно радовало, грело сердце, всю жизнь томящееся по вот таким вот мелочам и деталям — перебежать дорогу за руку со своим парнем... Темно-синие стены ресторана, улыбчивый метрдотель, угловой столик с небольшой ширмой — очень приятное место и приватная обстановка. Они расположились за столом, и Алекс демонстративно прикрыл ширму.       — И часто ты тут бываешь? — с почти неосознанным уколом необоснованной ревности выпалил Саня, вдруг ясно представив прекрасного, смеющегося Алекса в этом самом месте с кем-то другим. Вот так же, отгородившись ширмой, он сидел здесь с кем-то и, возможно, отвешивал комплименты, игриво улыбался, пил вино, а потом... Думать об этом было неприятно и до абсурдного больно.       Саня скривился, словно с брезгливостью открывая меню и ощущая удушающую волну чего-то нехорошего в себе, разочаровывающего. Он знал это чувство, он знал его так хорошо, как предпочел бы не знать. Тот другой, часто давал ему повод испытывать это гаденькое чувство...       — Что не так? — вскинул на него свои невозможные глаза Алекс. — Ты как открытая книга, — усмехнулся он, — на лице все написано. О чем думаешь? — он лениво листал меню и поглядывал на заалевшего Санька.       — Я просто подумал о том, что ты так хорошо знаешь город и это место. Ширма вот... — он с раздражением зыркнул на заслонку. — Подумал, что ты, наверное, часто сюда ходишь, — он запнулся, понимая, как жалко все это звучит, — водишь сюда кого-то... — замолчал он и тоже уставился в ряд букв в меню.       — Да, я у тебя с багажом, — хохотнул, ничуть не смутившись, Алекс. — И что с того? — он вдруг резко выдернул из рук Саши папку-меню. — Посмотри на меня, — игриво, как маленького капризного ребенка, попросил он, и Саша демонстративно отвернулся вбок, разглядывая узор на стене. — Я бывал здесь, это верно, — не обращая внимания на настроение Саши, рассказывал Алекс, — и да, я не святой и не девственник, и я даже был женат, — смешно выпучил он глаза, от чего Саня фыркнул, но наконец-то развернулся в его сторону. — Да, мне есть что вспомнить, мышонок, но разве сейчас это важно? —Алекс протянул руку через стол и погладил ладонь Саши. — Я нашел тебя, и если ты позволишь, отважишься и решишься, то я тебя не отпущу, — он мягко поглаживал пальцы Саши, а тот просто горел огнем. Огнем недоверия и одновременно счастья. Всю жизнь он мечтал услышать что-то подобное! И даже не мог и представить, что скажет ему ТАКОЕ ТАКОЙ парень! Сердце сладко ныло, хотело довериться, просило, умоляло, но разум... Разум боялся боли, разум помнил ее, страшился обжечься этим огнем вновь.       С полминуты Саша сидел оглушенный прозвучавшими словами, пока не подошел официант, и только теперь он дернул рукой, стеснительно пытаясь высвободить ее, зная, что это хоть и Москва, но и тут к таким, как они, не всегда и далеко не все относятся терпимо. Алекс же ни на секунду не дрогнул, напротив, сильнее сжал его пальцы в своей ладони и как ни в чем не бывало стал наговаривать свой заказ. Саня пребывал в ступоре, постоянно ловя все эти вроде и маленькие, но невозможно огромные по значению знаки внимания и силы духа. Он смотрел то на Алекса, то на официанта и думал лишь о том, что же подумает о них этот строгий официант, и щеки его при этом становились с каждым мгновением все краснее.       — А ты? Ты что будешь? - вывел его из этого наполненного стыдом транса Алекс.       — То же самое, —выпалил Саша, понятия не имея, что заказал Алекс.       Официант чиркнул что-то в блокноте и удалился, а Саша наконец-то высвободил свою руку из цепкого захвата и буркнул:       — Провокатор.       — Глупости, — отмахнулся Алекс.       — Мне непривычно, — поморщился Саша, все еще чувствуя неловкость и подспудную ревность.       — Мне тоже, — мягко и примирительно ответил Алекс.       — Ой ли?       — Правда, — пожал тот плечами. — Еще никого не хотел так отчаянно лапать, как тебя, — он обезоруживающе улыбнулся, и Саня сдался, расслабился и вальяжно растекся по стулу.       — Брехун, — смешно сморщил он нос и показал Алексу язык. — Вот плюнет тебе в суп этот гусь напыщенный, будешь знать, как шокировать окружающих.       — Тююю, Александр, да вы ханжа, — хохотнул Алекс и легонько пнул Сашу под столом. — Я суп не заказывал.       Оказалось, что заказал Алекс отбивные с картофелем и салат, а после чай с десертом. И теперь с аппетитом хищника вгрызался в сочное мясо, тогда как Саня свою порцию нарезал на маленькие кусочки и основательно, как учила еще бабушка врач, пережевывал. Алекс смачно облизывал пальцы, измазанные в соусе, Саня же извел тысячу салфеток. Алекс даже не притронулся к салату, Саша со вкусом уплетал зеленые листья и рукколу. Алекс соскреб крем с пирожного, Саша отщипнул немного бисквита. Все время, что они так по-разному поглощали свой обед, Алекс постоянно гладил Сашу под столом по ноге или по руке, а то и вообще лез целоваться своими измазанными в креме пошлыми губами, от чего у Саши еда застревала комом в горле, напрягались все мышцы, и он уже был готов плюнуть на приличия и самостоятельно засосать этого развратника прямо на глазах у всех посетителей. Сытые, довольные всем вышли они на улицу и вновь перебежали дорогу, в это раз хоть и не за руку, но стоило захлопнуться дверце машины, как Алекс накинулся на Сашу как зверь и так долго и плотоядно вылизывал его сладкий после бисквита рот и жал его к спинке сиденья, что Сашка совсем поехал от такого напора и страсти.       — Ты такой робкий, такой вкусный, такой славный... — мурлыкал Алекс, лаская его губы кончиком языка.       А Саша ловил дыхание, ловил поцелуи, ловил этот момент, чтобы запомнить его навсегда, на всю жизнь. Этот день, этот единственный день, когда он чувствовал себя желанным, любимым, красивым, живым...       Будний день, время после обеда, туристическая Москва, символ, величие, шум — Красная площадь. Серые камни под ногами, пылающее ярое солнце, Кремль, золото и пестрота куполов, говор всех языков мира и ошалелый Саша ровно в центре площади, с округлившимися глазами, взвинченный поцелуями, разморенный жарой, откидывает голову на плечо Алекса и улыбается в камеру — их первое селфи. Два обезумевших дурака в толпе щебечущих корейцев, разглядывающих достопримечательности и карты.       — Бежим, — смеется Алекс и снова не таясь берет Сашу за руку, и они бегут, спотыкаясь и хохоча, бегут под гору к набережной. Задыхаясь, влетают в какой-то проулок, и Алекс тут же целует, целует, целует при каждой удобной и не очень возможности. Горячий, почти взмыленный, сильный, он зажимает Сашу во дворе дома и спешно шарит жаркими руками по худым бокам. — Са-а-ашка-а-а! — стонет он куда-то ему в шею. Во дворе появляется женщина с коляской, и они вновь бегут. Несутся по бульвару, встречая и жадно впитывая все подряд. Уличных музыкантов, возле которых на бегу Алекс прокручивает словно в вальсе Сашу, тут же несется с ним к лавке с сувенирами, тычет во все подряд и смеется над куцей свалянной из шерсти мышью, ласково шепча Сашке в ухо: — Это ты.       И дальше, бегом, бегом — портреты, книги, фонтаны, матрешки, футболки, костюмы, и снова музыканты, и вновь руки Алекса у Саши на бедрах.       — Мать моя женщина, ты создан для бачаты, — смеется он и притирается незаметно бедрами к Сашкиной заднице.       Холодный, ледяной вишневый лимонад обжигает гортань. Кадык Алекса ходит туда-сюда при каждом жадном глотке, и Саша тянется к нему уже сам, уже не боясь, уже совсем сойдя с ума, тянет руку, гладит алые, окрашенные соком губы.       — Я хочу тебя, — не узнавая своего голоса говорит он, и в голове туман, такой туман, что не видно ничего вокруг совершенно, только лицо Алекса, только его влажный от шипучки рот, раскрытые губы, медленно, очень медленно говорящие:       — Я твой. Бери.       И Саша берет, мысленно берет тысячи раз, но в реальности лишь облизывает его взглядом, всего, с ног до головы, и как заведенный повторяет:       — Хочу, хочу тебя, хочу, — и Алекс, запрокинув голову, смеется, так громко, так искренне.       — Мой искуситель, — чуть приобнимает он Сашу за плечи и оглаживает их, немного успокаивая, приводя в чувство, закрывая собой от всего.       Алекс все-таки покупает дурацкую свалянную мышь, а потом мороженое, шоколадное безумие в рожке, и лижет его, лижет, жмурится и говорит, ну чисто кот:       — Вот так же буду лизать тебя, — и получает тут же мороженым в нос.       — Животное похотливое, — ласково утирает Саша своим платком испачканную физиономию.       Они усаживаются на скамейке в тенистом сквере. Алекс ищет в приложении машину поблизости, а Саша слушает, опираясь о деревянную спинку, песню, что поют под гитару пацаны на соседней лавочке:

Я к вам зайду наверняка Без телефонного звонка Без приглашения к столу Не попрощавшись не уйду. Пусть на закон ты не попрешь Пусть песнь моя святая ложь, Но я клянусь вам вены в кровь Я так хотел найти любовь. Я не привык не верить зеркалам Не нужно боли тем, кого обидел. Я лишь хочу, чтоб вновь вернулись те, Кого любил, а после ненавидел. Пусть жизнь моя как анекдот Пусть без печалей, без тревог И не останусь я один Дожив до собственных седин. Мне так легко ждать и терпеть, Но правда очень трудно петь, Когда не слышат и не ждут И песни не мои поют. Я не привык не верить зеркалам Не нужно боли тем, кого обидел. Я лишь хочу, чтоб вновь вернулись те, Кого любил, а после ненавидел.

      На столицу опускался вечер, летний, душистый, наполненный запахами черемухи и расплавленного гудрона. В городе, который любишь, чувствуешь себя легко, даже если рядом незнакомый человек, даже если все вдруг так запуталось, даже если этот человек вдруг стал единственным нужным. Город каким-то образом сблизил их, связал, создал иллюзию предыстории отношений, которых на самом деле нет, но город этот был хоть и любимый, но чужой, как и они друг другу.       А впереди их ждал аэропорт и рассекающая пополам взлетная полоса.