Небо и Земля

мне всё равно, кем ты родился и что ты любишь рисовать может, ты сидишь на краю вселенной, не боясь никаких падений вдруг ты любишь то, что люблю я а я люблю то, что любишь ты, и тоже - вдруг и мы просто ещё не научились говорить вслух шепчемся в потёмках, удивляясь совпадениям а киты дарят нам свои улыбки и даже плачут, если мы расстаёмся с тобой хоть на одну жизнь Андрей Ядвинский

      Саня пел. Громко и фальшиво горланил что есть мочи, вторя голосу в наушниках:

По дорогам жаждущим, По дорогам жаждущим тепла Я шагаю налегке, Посланный за смертью с рюкзаком. И стук колес играет старый блюз По шпалам мимо нот.

      Он знал, что поет кошмарно, но стесняться было некого — трасса, лес и темная ночь кругом. Песня к тому же помогала преодолеть и нервное напряжение от минувших событий, и страх темноты — малодушное внутреннее дрожание от кромешной тьмы перед глазами, изредка рассекаемой лучами встречных фар. Саша решил не рисковать и не ловить попутку. Кто в здравом уме среди ночи возьмет с трассы мужика с рюкзаком? Только кто-то подозрительный в представлении Сани, и потому он решил не искать на свою задницу лишних приключений, без того впечатлений на полжизни хватило.       Он шел уже несколько часов, неспешно, экономя силы, которых, по правде, уже почти не было. А еще страшно хотелось пить. У него с собой не было воды, ничего не было, и организм работал на пределе своих возможностей.       Телефон в кармане завибрировал. Саня достал его, перестав горланить залихватский мотивчик.       «Лекс, ты козлина паскудная», — гласило сообщение от Виктора. «Удалить», — прищурившись, нажал Саня и запихнул телефон обратно в карман.       — Это точно, — подтвердил он слова Виктора и ненадолго присел на обочину передохнуть.        «Козлина еще какой», — думал Саня, но не из-за того, как обошелся с Виктором. Не было у него ни сил, ни желания сейчас рефлексировать на эту тему. Козлиной он себя чувствовал от того, что сам, своими руками, башкой своей тугой, своей нерешительностью вечной оттолкнул Алекса, унизил его и всё то, что между ними произошло. Если все правда, если Алекс не лгал и не притворялся, а Саня чувствовал, чувствовал всем сердцем, что Алекс... Что все его слова, все поступки, все поцелуи —всё было о любви, по любви, для любви и во имя её, а он потоптался на всем этом, не распознал, не посмел поверить, струсил, дрогнул в решающий момент. Ах, если бы, если бы только можно было отмотать все назад! Уже в сотый раз Саша прокручивал в голове этот момент, как эпизод в фильме. Шум в аэропорту, Виктор с поднятой рукой, Алекс за спиной... Но в Сашиных фантазиях он в этот миг не замирал истуканом, не был растерянным дохляком, салакой вяленой, нет. На вопрос Виктора «А это еще кто?!» он смело отвечал: «Это мой Алекс! Мой любимый, моя земля обетованная» и смело брал Алекса за руку и шел-шел с ним сквозь толпу, сквозь стеклянные двери, сквозь густую ночь, сквозь всю свою задрипанную жизнь.       И хотелось выть, натурально выть на смеющуюся ехидную луну, сверкающую новой фазой сквозь ветви деревьев. Выть как волчара брошенный, как последняя псина, куснувшая своего же хозяина. Вы-ы-ы-ть от тоски и одиночества. Ну почему не придумал никто машину времени, почему нет зачарованного помощника-суфлера, ловко подсказывающего в нужный и важный момент что говорить и делать?! Почему все так сложно в этой чертовой жизни?! Ведь должно же знать провидение, что таким мягкотелым слюнтяям, как Саня, просто необходима поддержка, подсказка, второй гребанный шанс, работа над ошибками, ебаный красный маркер! Задница Сани стала затекать на острых камушках обочины, и он, кряхтя как старый дед, поднялся и медленно зашагал вновь. По его прикидкам идти оставалось уже не долго. Темнота вокруг не казалась уже такой кромешной, да и машин проезжающих стало поболе.        «Хорошо хоть лето, а то замерз бы где в сугробе, и все дела! — утешал себя Саша, навязчиво продолжая прокручивать в голове роковой момент в аэропорту. — Ну что, что стоило тебе тогда спросить хотя бы его номер? Еще в самолете? Нет ведь, молчал как урюк. Боялся, что не ответит? Или что? Чего боялся-то? Ведь видел, чувствовал, слышал, как он сказал: «Все всерьез — тебе решать». Нашел решальщика, тоже мне умник! Уж мог бы понять, что такой, как Саня, не умеет ничего решать, не борется, не ведет за собой».       Когда-то давно тот, другой, обжёг его так сильно, опалил собой, подчинил, заставил забыть обо всем, но его огонь не согревал, не дарил ничего, кроме жара страсти, не тлел добрыми угольками взаимности, не искрил любовью… И в итоге, подхваченный чужим ледяным ветром, он исчез из жизни Саши, как и положено всесильной стихии, резко, быстро, больно и оставил после себя лишь выжженную пустыню. Саша тогда почти не боролся, почти. Пытался немного, трепыхался, скулил, навязывался, просил, господи, даже плакал перед захлопнутой дверью, но какая уж это борьба — одно самоуничижение. И после он больше не рисковал любоваться огнем, заигрывать с ним, пытаясь согреться в языках пламени.       Поверженный, Саша тогда вернулся на родину, закончил аспирантуру, ушел с головой в науку, стремительно поднялся по карьерной лестнице. Он занимался спортом и обустройством дома, помогал родителям и брату, ходил волонтером в питомник и иногда балаганил с друзьями, но сердце его было закрыто. Тот уголек, что остался в груди, еле-еле подтлевал, и тления этого, бесстрастного и почти холодного, хватало лишь на незначительные знакомства, на легкие увлечения и отношения приятные, но безвкусные, как мамин кисель — почти сладко, почти полезно, но не любил его Саня, и все тут.       Год за годом, год за годом заводы души Саши работали лишь от этого рыхлого уголька — ни рыба ни мясо. Миловидная оболочка с совокупностью физиологических потребностей. Мозги на ножках. Душнила. Алекс облил его сердце бензином и бросил спичку! И полыхнуло так, что пламя взметнулось столбом из груди Сани, да в самое пресловутое небо. Жгло, жгло изнутри от каждого взгляда, слова, поцелуя, касания. Он сгорел заживо за день, будто наверстав все время мерзлой стужи, перечеркнув его, заполнил всего себя до краев синей лавой из невыносимых глаз Алекса. Саня шел, и с каждым шагом все сильнее билось его сердце решимостью.        «Я буду бороться!» — сказал он сам себе.        «Я буду сражаться!» — стиснул он кулаки.        «Я не сдамся! Не в этот раз. Я найду. Найду тебя. Не отдам, не упущу. Нет. Не в этот раз! Не тебя!»       И в такт его мыслям рубили барабаны и гитарные рифы в ушах:

Знай, я хотел убежать, но мне некуда деться, Ноты и тексты ты утром получишь по почте. Я пришел с войны, распахнул шинель, А под ней билось сердце, И это сердце никто никогда не растопчет Вполголоса радости нет — так ори, моя глотка! Рви тишину, как струну, своим воплем истошным...

      Вдали замигали огни вышки диспетчерского пункта, поток машин увеличился в разы, и Саша прибавил шагу. Первым делом, ввалившись в здание аэропорта, Саня как зомби поплелся в туалет. Умылся, почистил зубы, переодел футболку и тут же почувствовал себя лучше, легче, почти что хорошо. В Макдональдсе после Биг Мака, пирожка и картошки со стаканом кофе, «почти хорошо» превратилось в «очень хорошо». А возле кассы, в окошке которой сидела милая девушка с невероятно доброжелательной улыбкой, щедро одарившая Саню своим обаянием и утренней бодростью человека, только начавшего рабочий день, стало ну просто замечательно. Но по-настоящему охрененно Саня почувствовал себя уже у стойки регистрации. Хотелось улыбаться всем, всех обнимать, со всеми разговаривать и уверять, что, несмотря ни на что, люди дорогие, все-все будет хорошо. Главное не сдаваться!       — Посадка на рейс 304 до Москвы закончена, — услышал Саша голос в громкоговорителе и уверенным шагом проследовал в сторону трапа.       У него был план, и он летел в Москву. В город, где нашел свою любовь, где познал ее, где отдался ей целиком и без оглядки, и именно там он собирался за неё бороться.