Небо и Земля

это было как зов кто-то прошёл в огромной толпе рядом со мной и я услышал запах, который я знал и болел им в прошлом и любил его его я повернулся и успел взять уходящего за руку это был ты возьми ключ вдруг он тебе пригодится ведь ты мой любимый незнакомец Андрей Ядвинский

      Москва встретила хмурым небом и мелким дождиком.       — Почти как дома, — улыбнулся Саня, подставляя лицо прохладным каплям и вспоминая свинцовое небо Петербурга.       В отличие от многих жителей родного города, он любил пасмурную погоду, ее хмурую красоту и вдумчивость. Общий серый облик, туманную размытость и невидимую ауру суровой меланхолии. Петербург был его стихией, он подпитывался от него силой. Как Скарлет О’Хара от красной земли Тары, так и Саня черпал покой и уверенность от бурого гранита набережных Фонтанки. Может, поэтому ему так легко было в студенческие годы прижиться в Лондоне. Влажный густой воздух Британии принял его тогда как родного, подарив чувство защищенности и обретенного второго дома, опьянил, вскружил голову, но в итоге, как злая мачеха, отверг, раскрошив сердце Сани и развеяв его с Тауэрского моста как осколочный прах первой любви.       Вернувшись тогда, много лет назад, на родину Саня долго бродил по своему городу, по своему личному Петербургу. Он помнил, как слонялся, скользя пальцами по каменным поверхностям и железным ветвистым оградкам набережных и садов, пачкая пальцы уличной копотью и облупившейся сухой краской. Он гладил свой город, он ласкал его, он просил прощения за долгое отсутствие, он в буквальном смысле омыл себе ноги в любимом фонтане у Адмиралтейства, будто проходя обряд очищения и возрождения. Он блуждал по хитросплетению улиц, бездумно сворачивая с Большой Конюшенной на Малую, всплывал в гуще шумного Невского и вновь нырял в притоки Большой Морской, Малой Морской, Казанской, Почтамтской. Он словно по венам пускал дурман своего города, будто игла шпиля Петропавловской крепости была воткнута в его руку, и медленно-медленно капал через нее исцеляющий бальзам, вытравливая из Сани яд чужбины, отраву ее поцелуев и ложь объятий. Именно тогда Саня и понял, что он человек места, что для него выражение «дома и стены лечат» не пустой звук, что ему важно и нужно обитать именно здесь — в мрачном городе снобов, в замкнутой обители ипохондриков, вечно бледнеющих теней, где каждый второй поэт, эстет и маргинал, но не истовый, не яркий и амбициозный, нет, а задумчивый и лирический. Горький, как и весь Петербург. Горький, как лекарство, пить которое сложно, мучительно порой, но необходимо для жизни, Сашиной уж точно.       Оттого, выйдя из аэропорта Москвы в хмарь и дождь, Саша принял такую погоду как добрый знак для себя, как немое благословение города-побратима, впускающего Саню в свое лоно в самом что ни на есть хорошем расположении к мечущемуся путнику. «Дерзай! — шептало темное низкое небо. — Дерзай, а я поддержу тебя, укрою, создам иллюзию животворящего дома, где все возможно, и везде тебя ждет удача!»       Саня вдохнул полной грудью и, внутренне сгруппировавшись, как перед решающим прыжком, вышел из здания аэропорта.       Прав у Сани не было, поэтому весь путь до центра Москвы он проделал на общественном транспорте. Что было отрадно, так как Саня был уверен, что сядь он сейчас в салон машины, то неминуемо окунулся бы в сладкие воспоминания о минувшем дне. О ярком солнце на руках, крепко сжимающих руль и его, Санькину, коленку. Он вновь стал бы искать в памяти терпкие губы, их жар и то томление внутри, что они вызывали. Нет, этого пожарища сейчас ему было не нужно. Он должен был сосредоточиться и не расплескать своей уверенности, не растерять запала.       Саня выпорхнул из метро «Арбатская» и засеменил вместе с дождиком по улице. Было тепло, и сквозь темные тучи кое-где проступало солнце, косыми лучами расчерчивая пропитанный озоном воздух. Но из-за мороси в одной футболке было некомфортно, и Саша надел толстовку, натягивая капюшон на голову, скрывая под ним начавшие виться от влажности волосы.       Улицы были на удивление пусты. То был короткий промежуток, пока город еще не заполнился спешащими на бизнес-ланч трудягами и не расцвел пестрыми компаниями праздных гуляк. Недолгий пересменок мегаполиса, во время которого скучающие продавцы и всевозможные уличные зазывалы и музыканты беспечно пребывали в полусонном безделье, занимаясь своими делами.       Саша шел тем же маршрутом, что и сутки назад с Алексом, только в обратном порядке. Он верил, что ноги сами приведут его в нужное место, что физическая память сработает, и тело само вспомнит куда идти, а обрывки не успевших остыть воспоминаний Сане в том помогут. Он шел мимо тех же скамеек и кофеен, те же окна были распахнуты над его головой. В одном из них он даже узнал пушистого черного кота, как и вчера, будто и не повернулась земля вокруг солнца, лежавшего на подоконнике возле горшка с претенциозной орхидеей. Саша улыбнулся котяре как давнему знакомому, будто тот мурлыкнул ему: «Ты на верном пути, иди...» «Ну да! — подумал Саня. — Кот Бегемот, Аннушка, предопределение...» В Москве и ассоциации литературные соответствующие.       Он шел быстрым шагом, будто спешил, но в то же время цепко выхватывал, словно ставя маячки на карте, ТЕ самый места: тут танцевали бачату, тут стояли художники и предлагали набросать их с Алексом портрет… Они и теперь были тут, но каждый будто в себе, устремлены в небольшие мольберты. Вот тут они пили вишневую шипучку. Саша почувствовал, как в животе взорвались вновь искрящиеся, игристые пузырьки. Сладкой слюной наполнился рот. Он вспомнил алые губы, улыбку и свой исступленный, безумный, откровенно срывающийся шепот: «Хочу, хочу тебя, хочу...» И повторил вслух, снова тихо, но уже, увы, обращаясь лишь к смеющемуся миражу:       — Хочу, Алекс, хочу тебя, Сашка, хочу! — и упрямо двинулся дальше, проглатывая несдержанный ком досады.       Он предполагал, что будет сложно, что пройти тем же путем будет нестерпимо горько, но было даже хуже, чем думалось. Он шел будто голый. Ощущал себя совершенно нагим, словно в кошмарном сне, когда совсем не можешь прикрыться и воздух обдает тебя со всех сторон. Чувство какого-то невероятного одиночества. Он то и дело порывался схватить невидимую руку, сжать ее, почувствовать ее силу и теплоту, держаться за нее, перебегая дорогу, задыхаясь от счастья... и ловил лишь пустоту. Но тело, будто фантомной болью, еще ощущало эти касания. Этот трепет и нужность, нежность пальцев, щекотку волос, легкий запах сигарет и чертовой вишневой шипучки — любимой, навсегда теперь любимой для Саши лимонадной бурды, которую он всю свою жизнь презирал и называл не иначе как «Один сахар и красители!»       Лотков с игрушками не было, но проходя мимо того места под козырьком, Саша мягко огладил в кармане глупую свалянную мышь по шершавому боку.       «Мышонок мой, — чиркнула мысль в голове, прозвучав внутри хриплым голосом Алекса. — Мышонок, славный, маленький мой…»       — Сууукааа!!! — аж застонал в голос Саня, сильнее стискивая несчастного мыша в кармане, и вновь непроизвольно дернул язычок молнии на толстовке — вжик-вжик, вжик-вжик. Нервишки сдавали. Скулить хотелось нещадно. Скулить, выть, жаловаться, метаться, набрать целую гору таких вот глупых мышат и уткнуться в их шероховатые тельца, будто в чуть щетинистые щеки, и тыкаться, тыкаться в них, как неразумный теленок в мамку.       Дождь припустил, и Саша тоже ускорил шаг. Не сверяясь с картой, не спрашивая прохожих, он шел, повинуясь все тому же внутреннему компасу своего сердца, к Красной площади.       Ступив на долгожданные серые камни и окинув всю площадь взглядом, Саша замер как канатоходец перед первым шагом по натянутой струне.       Это место... Это место было для него теперь особенным. Да, наверное, для многих оно особенное по разным причинам, начиная от курантов и заканчивая свадебными кортежами, но для Сани это место... Он не находил слов, наверное, впервые за долгое время не мог сформулировать то, что чувствовал. Он хотел слиться с этим местом, дышать им, пить его, задохнуться в нем как космонавт в открытом космосе без скафандра, разлететься на мириады частиц и стать с ним единым целым — вечным серым камушком великой площади — и надеяться, что когда-нибудь его коснется рифленая подошва тех самых кроссовок: «Пылью стать на твоих руках, камушком под ногой, песчинкой, засевшей под веко — плотью твоей, кровью твоей, духом и дыханием твоим!» Никогда, никогда, никогда, даже много лет назад, да даже сравнивать то смешно, нет, никогда, никогда, никогда не испытывал он такого. Здесь, один на один с собою, он у края, у невидимой линии, отделяющей его прошлую жизнь от его будущего, в эту самую секунду Саша — человек-любовь, Саша — человек-вскрытые-ребра, Саша — человек-небо!       От Красной площади найти тот самый ресторан не составило труда — запоминающийся дом, необычная вывеска, каскады цветов, дорогие машины рядом. Саня к тому моменту страх как хотел есть, но внутрь зайти не решился, понимая, что там его просто сметет. Он и так уже еле держался, был на грани того почти сакрального состояния, когда ты находишься на зыбкой границе между явью и фантазией. Он проживал вновь и вновь во всех сладчайших, тонких деталях вчерашний день, но в то же время осознавал весь печальный морок, всю режущую взвесь реальности, давящей на плечи, и то и дело давал сам себе подзатыльник: «Очнись! Ты тут один!» Воровато сорвав цветок с каскадной клумбы у входа в ресторан, Саня бережно уложил его в томик Блейка, что носил во внутреннем кармане все это время. Он не хотел себе в этом признаваться, но понимал, что этим смешным и до слез наивным действием дает дорогу мыслям, где слишком реален исход, в котором этот вот цветок в книге и глупый мышь в кармане — это все, что у него останется на память о чуде и любви. И сердце его болело, болело от этих мыслей. Он гнал их подальше — прочь, прочь, прочь. Но цветок все же очень нежно и аккуратно проложил меж дорогих тонких страниц.       К искомой улице Санька вышел уже почти опустошенным, но истово взбодрился, увидев знакомое название и точно идентифицировав его как то самое, нужное. С десяток домов он шел щурясь и пытаясь понять, вспомнить где и в какой именно двор свернуть. Но и тут судьба благоволила ему, и в памяти, стоило лишь вновь увидеть, всплыла вывеска тату-салона. Широкое окно-витрина, лаконично уставленное рамами с фотоэскизами и уже выполненными работами. Тут же велопарковка, и вот он — арочный проем, скверик с детской площадкой и у подъездной дорожки фигурка собаки, серая и облупившаяся, но все еще весело улыбающаяся каждому поблекшим красным ртом.       Саня свернул к торцу дома и облегченно выдохнул. Козырек, ступеньки, дверь, неприметная вывеска «Старье». Сердцебиение участилось. Шанс! У него был единственный шанс узнать что-то об Алексе, единственная золотая нить, ведущая Саню к его счастью. Он робко дернул деревянную ручку на себя и замер ошарашенный — ДВЕРЬ БЫЛА ЗАПЕРТА! Саня подергал еще и еще, и еще раз и даже отчаянно пнул дверь, с досадой поморщившись от резкой боли в ноге.       — Проклятье! Проклятье! — буквально свирепел Саня. — Да что ж такое-то?!       Он стал колотить руками, кулаками в дверь, барабанить что есть мочи, с каждой секундой чувствуя, как надежда, и без того хрупкая, покидает его.       — Первый раз наблюдаю такое рвение в отношении моего магазина, —услышал Саня насмешливый женский голос позади себя. — Нет, есть, конечно, увлекающиеся и рьяные любители, но чтоб так припекло, это я впервые вижу.       Саня обернулся. На приступке стояла высокая, стройная женщина лет под пятьдесят. Элегантный костюм, породистое лицо, едва начинающие появляться морщины — красивая осенней, зрелой красотой. Смелая, веселая, статная.       — Я... Мне... Мне срочно, — промямлил Саня.       — Вижу, что срочно, — продолжала улыбаться женщина, докуривая сигариллу. — Ну пойдемте, господин торопыга, — потушила она окурок в ручную маленькую пепельницу и, отстранив Сашу, ключом открыла заветную дверь.       Круговерть эмоций и воспоминаний закружила Саню мгновенно, сиюсекундно, стоило лишь вдохнуть этот неописуемый запах, зайти вглубь помещения, погружаясь в полумрак, наполненный до краев бесконечным тиканьем часов. У Сани заныло все тело, он вновь хотел почувствовать позади себя дыхание Алекса, его нежные слова, кожей, каждой частичкой ощутить его рядом.       — Я Стелла, - громко представилась элегантная дама, стоявшая теперь у прилавка с кассой, выполненной на старинный витиеватый манер.        «Как идеально подходит ей это имя», — подумал Саня, на миг отвлекаясь от печальных мыслей.       — Я Саша, — тоже представился он и подошел ближе.       — Слушаю вас, Саша, — с интересом посмотрела на него Стелла и чуть склонила голову, не таясь изучая посетителя всего целиком.       — Я был здесь вчера с... с другом. Он купил у вас вот это, — Саня спешно достал томик Блейка из кармана и продемонстрировал книгу Стелле.       — Хотите вернуть? — вскинула брови дама и бросила взгляд на книгу. — Прекрасный экземпляр. Очень редкий. У вас хороший вкус, Саша, — резюмировала она. — Что-то не устроило? Хотите получить деньги обратно?       — Нет, — поспешно спрятал Саня томик в карман. — Нет, что вы, это подарок, и вы правы, он прекрасен, — он замолчал, обдумывая, что сказать дальше. Под взглядом этой женщины Санька вдруг оробел как мальчишка. — Я... Я... Я хотел бы узнать о человеке, что купил мне эту книгу вчера. Он завсегдатай. Букинист, — затараторил Саша. — Высокий, черноволосый, его зовут Александр. Он говорил, что бывает тут по работе... — Саня стал раздумывать, что сказать еще, как описать своего, о да, Боже, своего Алекса?! Красивый? Мощный? Прекрасный? Чудесный? Божественно синеглазый…       — Ясно, — вывела его из размышлений Стелла, и глаза ее заискрились смешинкой. — Я так понимаю, что речь идет о Шуре-Муре, — усмехнулась. —Да, я его знаю, — подтвердила она. — Он и впрямь бывает и тут, и много где еще в наших кругах. Личность известная наш Шурик. Так вы что хотели?       — Шурик? — опешил Саня. Ну никак в его представлении идеальный Алекс не сопрягался со смешным, недотепистым словом «Шурик».       — Да, — улыбнулась Стелла, — Шурик-Мурик. От слова «шуры-муры». Саша большой ходок, вот и получил производное прозвище — Шура-Мура. Зато сразу ясно о ком речь, а то вас вон, Сашек, пруд пруди.       Она говорила что-то дальше, но Саня вдруг перестал слышать. Его будто сдуло, словно он до этого момента был воздушным шариком, в который теперь ткнули неосознанно жестоко иглой, и он лопнул и сдулся — висел серой тряпочкой на маленькой ниточке и чувствовал себя последним кретином.        «Шура- Мура, ходок, известная личность...» Он ожидал разного от своего визита в эту лавку — от победы до полного провала, но такого... Такого откровения… Господи! Ну что за идиот! Как он мог подумать, поверить, что ему вот так вдруг ни за хрен собачий обломится такое счастье. Будто кишки свернуло внутри. Спазм был такой сильный, что, видимо, отразился на и без того бледном лице Сани, так как Стелла вдруг перестала говорить и протянула Саше бутылку воды, выводя того своим деликатным касанием из прострации.       — Простите, я так и не расслышала, что вы хотели, — вежливо уточнила она.       — Адрес, — сквозь муть мыслей и ватные губы прошелестел Саша. — Или телефон, — он жадно впился в горлышко бутылки и стал пить, так быстро и часто сглатывая, словно не пил весь день, но вода не потушила и сотой доли огня в его сердце.       — Простите, — чуть потупилась Стелла. — Адреса я не знаю. Шура из Питера, так что я правда не знаю где он живет. А телефон... — она замялась и даже немного покраснела, словно стесняясь отказать, но все же. — Телефон я, конечно, знаю. Я звоню ему, когда приходит что-то для его работы интересное, но, простите, я не могу дать личный номер человека незнакомцу. Вы же понимаете? — она с надеждой посмотрела на Сашу, а тот уже и не ждал ничего. Он вдруг ясно, ярко понял, осознал, что больше ничего не будет. Что это конец истории. Все. Эпилог. Титры. Гребанный THE END в сопливой трагикомедии его жизни.       — Да, я понимаю, — вяло ответил он. И правда понимал. Понимал эту женщину. Он и сам поступил бы так же. Мало ли психов ходит по улицам, а тут приперся как снег на голову. Да тем более Шура-Мура… может, он и не первый, кто вот так ищет великолепного Алекса по Москве, по улицам, по ресторанам и лавкам. Влюбленный идиот! Жалкий. Жалкий, влюбленный идиот. Самодовольный осел. Всего лишь веселый эпизод для баек в компании. Как же больно, Господи, как же, черт возьми, больно!       — Хотите, — остановила его Стелла, когда он уже начал разворачиваться к выходу, — хотите, я передам записку. Передам, что вы заходили, и если он сочтет нужным, то сам...       — Не сочтет, — усмехнулся Саша, невольно все же раскрывая свою неудержимую горечь.       — И все же, — вдруг проявила настойчивость Стелла, — черкните пару строк, вдруг это важно, — и она протянула Саше листок бумаги в клеточку и ручку.       Саша не знал, что написать, как написать. Телефон? Но тогда он обрекал себя на постоянное ожидание звонка или сообщения. Написать ID или просто «Привет, я тут мимо проходил» — смешно. Поэтому Саня вывел первое, что ему пришло в голову.        «Колокольная улица, 11 — 3. Небо.» Это был его адрес. Наверное, это было глупо, наверное, это тоже вселяло дурацкую надежду, наверное, это было до смешного сентиментально, но как уж получилось.       Он сложил листок вдвое и протянул его Стелле, абсолютно уверенный в том, что после его ухода, она сомнет его и бросит в мусорную корзину, где ему и место, как и Саниным фантазиям.       Он вышел на крыльцо лавки, вставил в уши наушники и бросил взгляд на уродливую, блеклую, скалящуюся нарисованным ртом фигурку щенка возле дорожки.

Дай, Джим, на лапу счастье мне Любовь не может двигаться в цене Любовь всегда одна: ни выстрела, ни вздоха Любовь — это когда хорошим людям плохо Дай, Джим Дай, Джим Любовь — это когда хорошим людям плохо

      Пора было возвращаться домой...