Небо и Земля

сколько раз в огне камина странной моей любви сгорали все наши встречи, которых не было никогда мятая одежда, мятная трава, мутная вода стёкла моих окон-глаз почернели от дыма-слёз я жду тебя на маленьком деревянном крыльце уже которую жизнь мой почтовый ящик стал приютом для огромного грустного паука мы с ним зеркально похожи, это я сам, протягиваю ему руку он мне в ответ даёт лапку дарит колечко из паутинки на память я глажу сам свои пальцы запрещаю себе скучать по тебе Андрей Ядвинский

      Начало нового учебного года всегда для Сани было очень волнительным событием. Именно с первого сентября, а не в Новый год или начало лета, у Саши включался отсчет очередного этапа в жизни. К тому же из всех времен года осень он любил более всего и потому именно в эти месяцы чувствовал себя очень комфортно. Да, именно с первого сентября еще со времен школы для него начинался новый отсчет, новый сезон. Знакомство с поступившими первокурсниками, а порой и обновившимся преподавательским составом, изменение программ обучения, систем, казалось даже, что организм у Саши перестраивался в этот период.       Но в этот раз все было иначе.       Едва начавшая заявлять свои багряные права, осень не радовала как прежде, не дарила Саше чувства покоя и пронизывающей вместе с ветром с залива свежести.       Короткое питерское лето закончилось так же резко, как и началось — без предупреждения, разом. Просто в один из дней солнце выдохлось, ушло за непроницаемые облака, и на улице стали хозяйничать их величества Туман и Дождь. Молочная хмарь по утрам и прозрачная днем, густой влажный воздух все чаще стали проскальзывать рваным сезонным кашлем среди горожан. Футболки и толстовки сменились ветровками, а после и утепленными куртками. Кто-то натянул уже и неплотные шапки и шарфы. С пешеходных зон пропали открытые кафе и летние веранды, и запестрел, запестрел город кружочками разноцветных зонтов.       Саша спешил на вторую пару. Время было к одиннадцати, но он не торопился, зная, что ни пробок, ни других препонов по дороге в это время не встретит, а значит, придет на свою лекцию вовремя. Ловко лавируя между лужами и прохожими, он вышел на угол Невского и Литейного к своей остановке. В широком стекле, укрывавшем скамью от ветра и дождя, он увидел свое отражение и ухмыльнулся. Он знал, что выглядит как Петербургское клише. Интеллигентик с мем-открытки. Серый короткий плащ, черный свитер с высоким воротом и стертые любимые джинсы, широкий шарф и зонт-трость, рюкзак и волосы, уже давно не знавшие расчески, собранные в небрежный пучок. Прозрачные, будто размытые дождем, глаза, прозрачное бледное лицо — этакая чахоточная великовозрастная глиста. И это, наверное, выглядело даже притягательно романтично, судя по количеству подкатов от его студенток в этом году, если бы не тот факт, что это был вовсе не образ. Саша и впрямь был таким — серым, выцветшим, опустошенным, разучившимся улыбаться.       Привычный ритм жизни вернул его в знакомое русло. Кипы бумаг умиротворяли. Приятный курс и смышленые студенты. С первого же учебного дня все заладилось как нельзя лучше, но Саша не замечал ничего вокруг. Жил, был, ел, спал, учил, учился — все на автомате. Лишь изредка, в самые сокровенные моменты, вечером, у себя дома, он позволял себе улыбнуться, но и то не лицом, а внутрь себя.       Привычные длинные коридоры института, скрип начищенного паркета, запах вареных сосисок из буфета, вереница бабочек-студенток: «Хи-хи, здравствуйте, Александр Дмитриевич» — легкий кивок, и он шел дальше по коридору до нужной аудитории, рассекая мир своими блеклыми рыбьими глазами.       Порой на несколько часов он поддавался юному азарту, исходившему от студентов, и с упоением читал свои лекции, но то в хорошие дни, а иногда бубнил как старый дворник Никифор себе под нос заученные фразы — без вкуса, без эмоций. Не отвечал на вопросы, не интересовался реакцией, не слышал смешков. Футляр. Бессодержательный бумагомаратель. «Иванова, молодец. Ким, запишите хоть что-нибудь, завтра тест». И так день за днем, час за часом.       В обед он выходил в институтский сквер, благо погода еще позволяла. Прихватив из буфета нехитрой снеди, по привычке медленно ее жевал, не чувствуя ни аппетита, ни вкуса еды. Обедать в столовой в общем гаме и веселье не хотелось. Разговоров с коллегами он избегал теперь, как чумы. Нечего ему было им сказать, не хотелось вымучивать из себя интерес и ложное внимание. А в сквере голуби. Ели крошки, слетевшие с его бутерброда, и гулили, прилетали, ждали его в этом месте каждый раз — хоть кто-то ждал. Отряхнув с себя невидимые пылинки и крохи, он сворачивал в новые коридоры и другую аудиторию все по тем же скрипучим полам и лабиринту этажей.       На лекторской трибуне записка: «Александр Дмитриевич, вы мой идеал. Вы лучше всех. Я вас люблю», — смял и в корзину бросил. Даже не улыбнулся, не подумал о чужих чувствах. Чтобы думать о чувствах других, нужно иметь свои, а их у Сани больше не было. И жизни не было. Вне дома уж точно. И потому в конце рабочего дня — неспешная прогулка по пути через часть Невского до нужного перекрестка. Обратно всегда пешком. Некуда торопиться, не к кому. Так было всегда. Все как раньше, но теперь это ощущалось даже не острее, а напротив, какой-то тупой болью в левом вечно ноющем боку, уже совсем привычно. Его окутывал постоянный холод, он все время мерз и подрагивал, плохо спал и оттого весь день был вялым и то и дело клевал носом. Он постоянно забывал где ни попадя свой телефон и долго не выходил на связь, даже не вспомнив о том, где, собственно, видел в последний раз свой гаджет, за что часто получал нагоняй от беспокоящихся матери и брата, но все равно раз за разом оставлял средство связи то дома, то на работе. Он не ждал ни от кого звонка и не хотел никому звонить.       Ноги промокли, но идти оставалось уже недалеко, вдали виднелся Владимирский собор, и Саша прибавил шагу — заболевать не хотелось. Это тогда приятно заболеть, когда ты знаешь, что можешь раскиснуть по дивану в пледе, смотреть весь день «Властелина колец» и с кухни слышать аромат куриного бульона, заботливо приготовленного для тебя дорогими руками. Болеть уютно и даже мило, когда тебе растирают грудь жгучим бальзамом и приносят чай с лимоном и твое любимое пирожное, когда надевают тебе шерстяные носки, чуть массируя при этом ноги, и то и дело целуют в лоб, проверяя нет ли температуры. А болеть всухую, в одиночестве — погано.       Небольшая улочка у самого храма, пара серых домов, арка, еще одна, двор колодец, последний этаж.       Когда-то Саша снимал эту большую двухкомнатную квартиру. Она с незапамятных времен принадлежала какой-то театральной бабушке, которая, будучи одинокой, завещала свое жилье и имущество церкви, а её представители впоследствии, законно уж или нет, стали сдавать его, к их чести, совсем не за дорого за такие-то хоромы в самом центре. Спустя несколько лет Саша уговорил тогдашнего владельца, приятного молодого батюшку, продать ему квартиру, и вновь тот порадовал небывало низкой для таких апартаментов ценой. Саша расплатился с банком за какую-то пятилетку и еще помнил, каким взрослым и предприимчивым чувствовал себя тогда. Свой дом, свое гнездышко, любовно обставленное, идеально спроектированное, выскобленное и продуманное до мельчайших деталей.       Внутреннее пространство было разделено на три помещения. Холл — он же кухня и столовая, большая, овальная, выкрашенная в светло-серый — места много, хоть пляши. Дальше узкий коридор, ведущий в большую комнату, служившую Сане спальней, где не было ничего, кроме большой встроенной гардеробной, кровати и высокого торшера, отвоеванного у мамы, так как с детства Саша очень любил этот колченогий, с задрипанным абажуром, но теплый и родной пережиток советской эпохи, доставшийся им еще от деда. Сбоку была дверь, ведущая в еще одну маленькую комнату. В ней Саша устроил кабинет. У самого окна он разместил стол, на котором вечно возвышались кипы бумаг. Вдоль стен стояли книжные шкафы, доверху заставленные книгами и папками. Большое глубокое окно, выходящее во внутренний двор, никогда не было занавешено. На тридцатилетие брат подарил Саше огромный мягкий ковер, привезенный из путешествия по Марокко, и, ступая в кабинет, Саня каждый раз получал истинное удовольствие, утопая ступнями в этом великолепии.       Весь его дом, как и он сам, был мягкий, теплый, покладистый, консервативный и ждал. Ждал, что когда-нибудь он наполнится любовью и радостью, как и сердце его хозяина.       Саша скинул мокрые кроссовки и носки, повесил плащ и прошлепал быстро к плите, чувствуя нарастающий озноб. С недавнего визита мамы у него оставался суп с клецками, и он пришелся как нельзя кстати, согревая благословенным теплом и отводя подступающую болезнь. Сменив джинсы и рубашку на теплый домашний флис, Саша налил себе чая в пузатую кружку с эмблемой своего университета и пошел в кабинет. Впереди два выходных дня, и можно было не спешить с подготовкой к лекциям, проверками работ и прочими суетными делами. Саша забрался на широкий подоконник, на котором всегда лежало несколько подушек — это было его любимое место во всем доме, хоть вид из окна и был не сильно впечатляющим. Стена напротив, окна и покатая крыша, за которой чуть виднелись другие дома вдали. Грязно-бежевый двор-колодец — гулкая квадратная прорезь в небо, тридцать четыре метра вниз, в глубину. Красная кровля, нахохлившиеся мокрые птицы у водостоков и стук, почти беспрестанный стук дождя.       Саша откинулся на подушку, обхватил теплую кружку двумя руками и привычно уставился на дно колодца. Он провел так не один вечер с тех пор, как вернулся летом из Москвы…       В тот день, когда он, словно побитый пес, переступил порог своего дома, он был совершенно опустошен, будто высохли, иссякли все внутренние резервуары. Усталость, казалось, стала его именем, но усталость физическая была ничем по сравнению с усталостью душевной. Саша чувствовал себя выжатым. Выжатым настолько, что у него едва достало сил раздеться и пройти в душ, где он просидел под жесткими струями больше часа, тупо смотря перед собой в полном безмыслии. Он слонялся по квартире, пытаясь зацепиться стеклянным взглядом хоть за что-то, хоть за какой-нибудь малюсенький краешек, позволивший бы ему очнуться, встрепенуться, давший возможность попробовать начать выстраивать жизнь заново. Большое зеркало в гардеробной отразило его фигуру — высокий, сухопарый, тонкокостный, прикрытый только, сползающим с бедер полотенцем. Мокрые волосы и горящий пунцовый засос на шее под самым ухом...       — Один, — сказал негромко Саша, глядя на свое отражение. — Один, всегда один, — он рухнул на пол, скукоживаясь на холодном паркете в позе эмбриона, и наконец-то всю его сдерживаемую отчаянную боль прорвало — слезами, криком, ревом. Он сотрясался на полу в одинокой агонии, впадая почти в трансцендентное состояние.       Замерзнув чуть ли не до окоченения, шатаясь, Саша дошел до окна в кабинете и распахнул его настежь. Теплый воздух летнего вечера обдал его лицо, словно расцеловал, подсушивая слезы и унимая дрожь. Саша забрался на подоконник и свесил ноги наружу. Он всегда боялся высоты, боялся головокружения, боялся смотреть вниз, но не теперь. Все внутри замерло и страха не было тоже.       — Я один, — вновь сказал Саша, глядя на красную кровлю крыши напротив. Он как в трансе раскачивался из стороны в сторону, не моргая, уставившись в одну точку.       Громко, истошно крикнула чайка над головой, и Саня поднял глаза вверх, на звук, и увидел небо. Пронзительное, яркое, чистое, безоблачное небо. Сердце сжалось тоской. Затихшая истерика и дрожь — всё будто смылось. Саня сидел, свесив ноги с окна, растирая по щекам тихие бесконечные слезы.       — Любимый, — шепнул он, обращаясь к небу. — Любимый... Любимый.       Оставшиеся от отпуска четыре дня Саша по большей части провел на этом подоконнике. Утром, днем и вечером он сидел, оперевшись о стену, уже не свешивая ног, но по-прежнему с открытой рамой, и смотрел, и смотрел в небо. Как расчерчивали его белые линии самолетов, как взмывали ввысь птицы, как плыли облака, и менялся окрас с предрассветного до глубоко синего, звездного.       Саша почти не ел все это время и чувствовал поразительную легкость в теле, казалось, нырни он сейчас из окна, то не полетел бы камнем вниз, а вспорхнул и слился с небосводом. Но малодушничал, трусил, хоть ничего и не держало.       — Один.       Лишь мысли о матери и брате держали его от рокового шага, да что-то вроде занозы под ногтем, покалывающей изредка.       — Мы ведь в одном городе, и небо одно над головой, и солнце. Он где-то есть. Он существует. Дышит, живет. Он — любимый. Любимый...       И эта маленькая заноза, как соломинка, держала его. Подоконник, небо и это слово — «Любимый» — стали для Саши своего рода эпифанией. Он жил алогичным желанием испытывать именно эти чувства — запредельное ощущение, эмоциональный мазохистский кайф, который возникает, когда рвешь с рациональностью и реальным положением вещей, все сильнее углубляясь в драматизм. Саня вдруг осознал, как, оказывается, много в человеческой психике, в сердце, в душе простора для переживаний глубоких, противоречивых, разных, любовных и для страдания. Для сладостного отчаянья, которое, пожалуй, имеет мало общего с обыденностью жизни. И Сашу качало на этих качелях от полной безнадежности будущего до чистейшего восторга огромной любви, схожего с тем ошеломительным чувством свободы и легкости, которое охватывает тебя в лесу или при взгляде на лазурь океана. Красота этой любви опьяняла Сашу, и он понял, что ни за что на свете не хотел бы ее потерять. Пусть, пусть больно, пусть невозможно, пусть никогда он больше не будет прежним, не сможет улыбаться и жить спокойно — он хотел сохранить в себе свою любовь. Вот такую — безбрежную, внезапную, единственную, последнюю.       — Любимый, — шептал Саша и гладил уже поблекшее пятно на шее. — Любимый...       К началу рабочей недели Саша испил до дна свою тоску, он сросся с ней, она стала его частью и более уже не мешала дышать и думать. Обычный водоворот дел и суматохи — научные работы, переводы, издательства, подготовка лекций — остаток лета пролетел как мгновение. Суета. Все суета.       А вечерами он садился на свой подоконник и разговаривал со своим любимым. Он рассказывал, как прошел день, как он устал, как ему не нравится новый перевод — не идет, и все, не пишется. И грустно улыбался, глядя в колодец двора, говорил:       — Это из-за тебя, любимый. Не пишется из-за тебя.       Саня осознавал себя, понимал, что это глупо и по-детски. Будто воображаемого друга себе завел, но жить так было легче. Ему нужен был Алекс, и он себе его воображал. Врачевал себя сам, ну, как мог, как полный псих. Смотрел кино с ним вместе и даже ласкал порой фантомный образ своего возлюбленного, но редко и только мысленно. Прикасаться к себе не хотелось, да и потребности не было, словно отрубило. Либидо спало мирным сном, вместе со всеми другими реакциями на внешнее. Саша жил в себе, на своем подоконнике, в своем придуманном мире и по-своему был счастлив. Счастлив и этим. Просто знать, что ОН где-то есть, и Сане достаточно его представить и говорить с ним, любить его, и никто, никто на всем белом свете не может у него этого отобрать, никогда.       Внешне он был совершенно спокоен и обычен, разве что более замкнут и неулыбчив, но в целом никто, даже самые близкие люди, не замечали перемен в Саше, его тихую, горькую нежность и хрупкость, прозрачность его глаз и мыслей, хрустальное сияние его усталой души, переставшей бороться с горем и отдавшейся на его волю в полной мере. Тихое, незаметное горе в каждом слове, в каждом жесте, каждую минуту каждого дня.       К концу сентября осень вовсю вступила в свои права. По вечерам уже подмораживало, а отсутствие отопления вызывало ощутимый дискомфорт. Саня даже стал поглядывать на кафельную печь, что исполином возвышалась в углу его кабинета. Он ни разу не пытался ее затопить, хотя управляющая компания и уверяла его, что все должно работать исправно. Но Саше не верилось в такие чудеса, да и опыта растопки не было. «Угорю еще, - размышлял Саша, в очередной раз подергав задвижку. - Ну его!»       Когда-то он так радовался этой детали в своем доме. Шутка ли — печь! Камин почти. Наивно представлял, как расстелет перед ней мягкий ворс и будет лежать голышом на животе, чувствуя, как по спине гуляют жаркие губы, ласкают, прикусывают, и вот уже и не холодно...        «Романтика, — язвительно хмыкал про себя Саша теперь. — Глупость».       Воскресенье выдалось хмурое. С утра стучал дождь, вылезать на улицу без необходимости не хотелось, но запасы еды в холодильнике исчерпали себя окончательно, и волей-неволей Сане пришлось одеваться, обуваться и идти в магазин. По пути вроде и распогодилось на удачу, и Саша, раз уж вышел, решил прогуляться.       Обычная его теперь легковесность была ему спутником. Он, не думая, шел и шел, разглядывая дома и витрины. Вдруг в давно известном ему дворе увидел новую вывеску с нарисованным домовенком и надписью: «Ненужные вещи».       Что-то кольнуло в груди, предупреждая, но Саша внутренне отмахнулся, не придав значения, и свернул во дворик по указателю, а там зашел и в нужную дверь.       Низкий потолок. Помещение подвальное, но сырости нет, все отремонтировано. Пахнет благовониями и плюшевой пылью, вещевой. Вешалки с костюмами, старые игрушки, лампы, стулья — все в кучу, вперемешку. Взрыв красок, пир для глаз. Саня закусил губу и прошел чуть вглубь, игнорируя участившийся пульс и приступ удушья. Он шел и шел, мимо стеллажей с часами, шкатулками, рамками и статуэтками. Не дотрагивался ни до чего, ничего не слышал, будто в мареве. И в самом конце помещения, в неприметном углу, увидел то, что бессознательно искал и знал наверняка, что тут обнаружит. Коробка, доверху наполненная фотографиями. Он подошел к ней, как к необезвреженной мине, крадучись, и замер, не в силах дотронуться. Так и стоял. Стоял и смотрел на картонный короб, забитый снимками чужих жизней...       Саня выбежал из лавки, едва ли заботясь о том, сколько шума в ней наделал, и как это выглядело со стороны. Вылетел во двор, задыхаясь, скрючился, прогибаясь, как от удара в живот: «Больно! Как же больно!» Мышцы чуть отпустило, и он помчался со двора и дальше, дальше, почти не глядя, влетел в край Фонтанки, уткнулся лбом в камень, оседая на корточки. Дышать, дышать!       Темная, почти черная вода, подгоняемая ветром, плескалась о набережную. Он сбежал к спуску к воде, где чуть вышедшая из берегов Фонтанка омывала серые камни и коснулась словно приливной волной ботинок Саши. Он дышал часто, загнанно. Запрокинул голову вверх, в серую муть и уже усилившийся дождь. Капли забили по лицу, и Саня заревел, горько, ранено, истерично всхлипывая.       — Ты же обещал! Обещал, что я не буду один. Никогда не буду, Сашка, ну Сашкааа!!! Я не хочу как дядя Руслан, я не хочу, не могу, не могу так больше, не могу... Сашка, ну Сашка... — ветер хлестнул Саню по лицу, бросая в щеки еще и капли из реки, обдавая брызгами целиком. — Сашка... Ну Сашкааааа, ты же обещал мне! — скулил Саня, захлебываясь ветром и холодной водой. — Обещал, ты обещал мне, обещал...