Лимб

— Мы отсюда выберемся, — уверенно заявил Баки на следующее утро. Он уже вовсю хозяйничал на кухне, пока Брок сонно пялился в свою чашку кофе. Кинул на сковороду полоски бекона, мечтательно зажмурился. — Черт, хренову вечность жареного бекона не ел. В Ваканде мясо вообще редко удавалось раздобыть, охотиться нельзя, все вокруг пиздецки священное, даже, наверное, моя накидка. А я бы и с одной рукой кабана заловил, — делился Баки трудностями жизни инвалида в африканской стране. Брок уже узнал основную канву, как Баки лишился советской руки и переехал на ПМЖ в Африку. Чудны дела твои, однако. Брок пытался представить Зимнего Солдата в накидке, в окружении коз и черных детишек, но воображение пасовало. — Американский завтрак впервые за… — Баки задумался, выкладывая им на тарелки жареный бекон и омлет с зеленью. — Сколько ты здесь? Вот у меня столько же. — Первый завтрак в компании за четыре года, — вторил ему Брок, и они чокнулись чашками кофе. Баки, тут, наверное, сказывалась жизнь в дикой стране, не очень стеснялся выражать эмоции и поглощал свою порцию с крайне неприличными звуками восторга. Будь это парень, которого Брок снял на ночь, тот уже бы лежал грудью на столе. С Баки такой перспективы не предвиделось, но поразмышлять о чем-то, не связанном с безвыходным положением Брока, было приятно. — Так, — Баки обсосал пальцы от джема, а Брок внутренне покачал головой, удивляясь инстинктивной и неосознаваемой чувственности этого жеста. — Надо пробовать способы, которые ты упустил или не мог осуществить в одиночку. — Это какие, например? Иррационально хотелось ворчать и отвергать его идеи, самоуверенно заявить, что уже перепробовал все. Брок затолкал эти мысли подальше, он отлично понимал, что другой человек, новичок, может увидеть то, что упустил и никак не мог заметить он сам. — Летательный аппарат, — выдал Баки, а Брок моргнул и внимательно посмотрел на него. — Хочешь улететь отсюда? — Почему нет? Сделаем воздушный шар… — И ебнемся с высоты птичьего полета, — подхватил Брок. — Хорошо, если в море, а не на камни. — А тут можно умереть? — спросил Баки. — Нет, но боль ты испытаешь на полную катушку, поверь. Баки задумался, глянул на тост, который разламывал на мелкие кусочки. Сунул один в рот. — Пока отложим, — решил он. — Давай сегодня попробуем вместе уйти на максимальное расстояние. Я хочу отследить момент, когда нас снова выведет в направлении дома. И если он действительно магнит, то надо искать ключ в доме. — Давай, почему нет, — согласился Брок. Баки, похоже, думал, что они попали в место наподобие компьютерной игры, где нельзя умереть, а чтобы попасть на другой уровень, надо найти подсказки, собрать артефакты, выполнить задания и сразиться с боссом. Что ж, может, он и прав. *** За виноградниками центр острова окружали кипарисовые рощи. Некоторые деревья росли так близко друг к другу, что пробраться между ними без мачете было тяжело. — Кипарис называют деревом мертвых, — сказал Баки, тронув одну ветку. — И часто их сажают на границах кладбищ. — Я в курсе. Они отошли от дома уже примерно на полтора километра, двигаясь строго по прямой. Скоро они опять должны были выйти на направление к центру. Двигались медленно, не разговаривали, но не смогли отследить нужный момент. Просто один шаг — и солнце развернулось на другую сторону, и вот они идут к центру. — Еще раз, — сказал Баки. Они пробовали несколько часов. Забрасывали веревку с крюком за невидимую границу, цеплялись за дерево и пробовали так переправиться. Каждый раз их разворачивало, а крюк держался за дерево, стоявшее до этого позади них, в стороне к дому. Пробовали идти задом наперед, и держась за руки, и перепрыгивать с дерева на дерево. Когда начало темнеть, Баки наконец остановился. — Что из этого ты пробовал? — со вздохом спросил он. — Все. Брок решил, что не будет останавливать Баки в попытках, которые совершал сам. Кто знает, может, что-то сработает иначе, и у них получится. — Хватит на сегодня. Я голодный как черт и заебался, — честно сказал Брок. Баки только устало кивнул. — А почему ты хочешь вернуться? — спросил он на пути домой. — В смысле? Для таких вопросов они еще мало знали друг друга. — Тебя кто-то ждет? Тебе нравилась жизнь, которой ты жил? Ведь ты в розыске, преступник, ненавидимый миром убийца из Гидры. — Ты меня спрашиваешь или себя? — спокойно уточнил Брок. — А то больно интересные параллели. Я хочу вернуться, потому что хочу жить. Полной жизнью и в нормальном мире. Все. Баки не ответил, а Брок не стал спрашивать, кто ждет его и нравилось ли ему быть бывшим Зимним Солдатом. Не его это дело. И вообще он устал и хочет поесть и вырубиться. *** Первую ночь Баки ночевал на первом этаже в гостиной, укрывшись пледом на диване. Сейчас Брок отвел его в комнату, которая раньше принадлежала его сестре. Единственное, в чем дом не повторял своего двойника — в нем не было ни одной фотографии. Пустая каминная полка и голый участок стены в коридоре, с одиноко торчащими гвоздями, на которых должны были висеть рамки. Брок не знал, что чувствует по этому поводу. Баки никак не прокомментировал плакаты с “Бэкстрит-бойз” на стенах и изголовье кровати с вырезанными на нем сердечками. Просто кивнул в знак благодарности. Брок ушел к себе и, несмотря на усталость, долго не мог заснуть, так и так крутя мысль, что он теперь действительно не один здесь и, может, вдвоем они найдут зацепку, смогут вернуться. Впервые за три года он позволил себе представить, что у них вышло. Вспомнить настоящую жизнь, ее яркое живое биение. Он хотел вернуться, хотел до боли, несмотря на то, что фактически ушел сам, организовал самоубийственную миссию. Был под завязку наполнен гневом и желанием мести и рассматривал любой исход, лишь бы добиться своего. Мысли о том мире привычно сдавили грудь, плеснули болью в сердце. Он чувствовал себя ребенком, которого увезли в лагерь и ему страшно, и надо как-то пережить эту первую ночь, бороться со знанием, что дом остался далеко позади, вокруг все чужое и непривычное. Брок глубоко вздохнул, успокаивая себя, заставил мысли свернуть на завтрашний день, на продолжение попыток выбраться. Перебор вариантов постепенно убаюкал, словно Брок считал пресловутых овец, и он сам не заметил, как заснул. *** Следующие три дня Баки исследовал дом, дюйм за дюймом, и долго стоял у часов, висевших на стене в гостиной. Часы были единственными в доме и не ходили. Брок пытался починить их, но ничего не вышло, хотя он и не нашел в них видимых поломок. — Может, они ключ? — предположил Баки на третий день, после часового гипнотизирования циферблата. — Говоришь, они не ходят. Здесь не идет время, не растет луна, не меняются времена года. А если мы сможем завести часы, вдруг что-то изменится? — Откроется портал в ад прямо на ковре? — Хватит юродствовать. Но Броку было весело и хотелось подкалывать Баки. Его присутствие стало отдушиной, изменением, вдохнувшим жизнь в проклятый остров. Все вокруг словно сделалось неуловимо ярче, Баки неугомонным смерчем носился вокруг, выдавал одну идею хлеще другой, а наблюдать за ним, за его молодым энтузиазмом, было сплошным удовольствием. Брок не понимал, как Баки смог сохранить свою живую страстность за эти чудовищные холодные годы в Гидре, и не только сохранить, но и разгореться еще ярче. Интересно, каким был Баки Барнс, каким его знал Роджерс еще тогда, во времена их юности? Черт, Брок мог это представить. Он бы не устоял перед таким. Даже сейчас, обросший толстенным панцирем из сарказма пополам с мудачеством, он чувствовал, как опасно потрескивает броня под напором невинного обаяния Баки. Тот ведь еще и красивым был как черт, словно Броку мало было наказания здесь за все его грехи. — Чиним часы, — распорядился Баки, и Брок принес ящик с инструментами. Что ж, попытка номер… уже не упомнить которая. И только после того, как они разобрали их до винтика, Баки спросил: — Ты ведь умеешь чинить часы? Я как-то не сталкивался раньше. И состроил обиженное лицо, когда Брок прижал ладонь к себе в фейспалме. Возились опять до вечера, пробуя и так и этак. В шестой раз собрав часы с нуля и поставив новые батарейки (очередные), пришлось признать, что успеха не предвидится. — Они не сломаны, Баки, — сказал Брок. — Просто не ходят. Может, здесь они не могут ходить. Баки выглядел уставшим и разочарованным, он поглаживал часы по ободку и рассеянно осматривался, явно надеясь на подсказку. — Будем пробовать дальше и совмещать с другими попытками, — предложил он, а Брок кивнул и дернул головой в сторону кухни, предлагая уже остановиться и поесть. — Ты не пьянеешь? — спросил Брок, достав бутылку вина, которое он делал в прошлом году. Оно неплохо успело настояться. Баки мотнул головой, но с удовольствием отпил из бокала, прижмурив глаза и облизнувшись, потом задумчиво посмотрел на шкаф, где Брок хранил все бутылки с вином. — Я вижу, как в твоей башке появляется дурная идея, — обреченно сказал Брок. — Выкладывай. — Она реально дурная, — немного застенчиво сказал Баки и поправил волосы, словно они с ним были на блядском свидании. — Если дом действительно ключ, который удерживает нас здесь, то… — То? — Спалить его к чертям. Брок залпом допил вино, закусил двумя кусками сыра с зажатой между ними виноградиной. — А если не получится, следующие дохулион лет жить на пляже. Ты ведь не думаешь, что я из виноградника и кипарисов построю нам новый дом? — Не переживай, я выкопаю нам землянку, — ввернул стремное русское словечко Баки. — О! Мы не рассматривали идею подкопа! Брок только подвинул ему ближе тарелку с жареными сосисками, не потрудившись ответить. *** Дни медленно складывались в недели, а потом в месяцы, Баки упорно искал выход, Брок помогал, предлагал свои варианты и тоже с замиранием сердца надеялся, что, может, вот сейчас? Вот этот способ сработает? Он уже давно не ощущал этого одновременно сладкого и тяжелого чувства предвкушения. В первый свой год здесь он тоже горел, каждая неудача подхлестывала, заставляла искать другие пути. Лишь потом, поняв, что выбраться не удастся, он постепенно остыл, а уныние (он не хотел употреблять слово депрессия) медленно оплетало своими мерзкими щупальцами его душу и волю. Баки это только предстояло. А может, наоборот, его сил хватит, чтобы сопротивляться до конца. Может, однажды Брок проснется здесь снова один, а Баки вернется туда, где ему самое место, в жизнь, которую он еще не успел попробовать, жестоко вырванный из юности, проведший десятилетия в беспамятном плену и сумевший собрать себя по кусочкам — он как никто был достоин жить, иметь будущее, быть счастливым. — Знаешь, у нас у обоих есть моменты в прошлом, которых мы стыдимся, — как-то вечером сказал Баки, когда они валялись на шезлонгах, смотрели на закат и передавали друг другу бутылку вина. — Ошибки и не только… — Думаю, у меня больше, — пробурчал Брок, размышляя, к чему Баки задел эту щекотливую тему. — Я подумал... — тихо сказал Баки, потом сел на шезлонге, ссутулившись и рассматривая свои ладони. — Мы совершали дерьмовые вещи, и не по своему желанию, — он не дал Броку перебить, нахмурившись и выставив руку. — Может… Стоит исповедоваться? Покаяться, и тогда… Может, мы отсюда выберемся через очищение… — неловко закончил он и снова потупился, отвел глаза, закусив губу. Эта идея была самой безумной из всех, включая постройку хренова дирижабля. Брок исповедовался только пару раз в жизни, еще сопливым ребенком, которого каждое воскресенье водили с семьей в церковь. Рассказывал священнику, как подбросил паука сестре в белье, когда она его выбесила до белой злости, и как кричал на маму, когда ему не купили машинку, такую же, как у крутого Майка. В десять лет он твердо сказал родителям, что религия не для него, и стоял на своем, несмотря на все мамины слезы и уговоры. Больше ни разу не посещал церковь, даже когда от выбора, который заставляла его делать Гидра, выворачивало душу наизнанку. — Я не знаю, Баки, — медленно ответил Брок. — Это непростое дело. — Да, но вдруг в этом и смысл? — с ноткой отчаяния произнес Баки. Стоит ли скрывать правду о себе от того, с кем, скорее всего, проведешь следующую вечность? Баки напряженно ждал, и, конечно, он не станет уговаривать Брока, если тот откажется, в конце концов, они хорошо понимают друг друга в этом вопросе. — Ладно, черт с тобой, — хрипло сказал Брок, забрал у него бутылку и хорошо приложился к ней. — В двадцать два я впервые убил не по приказу. Он был сукой, подставлял отряд и доносил, я почти уверен в этом. На очередном задании у нас все пошло не по плану, началась перестрелка, и я… просто направил ствол ему в затылок. Никто не заметил. У него остались трехлетний ребенок и жена, я потом узнал. Он никому не рассказывал. Баки вытянул бутылку из его пальцев, сделал несколько жадных глотков. — В восемьдесят третьем я потерял всю группу поддержки. Двенадцать человек. По собственной глупости, — он невидяще смотрел вдаль. — Хорошие были ребята, хоть и Гидра. Обычные бойцы на контракте. Мы даже… это была первая совместная миссия, до этого меня долго держали в крио, а новый куратор оказался уродом… Я был так зол, мне не нравилась тупая задача, сработал грязно, не проверил путь отхода. Думал, похуй, выберутся, не сопляки же совсем. Их всех завалило, — закончил он хрипловато, растирая живую ладонь металлическим пальцем. — И ничего, — очень тихо добавил он. — В следующий раз у меня была новая группа и все. Никому не было до них дела. Такие истории были на слуху, он сам, когда Страйку предстояло работать с Солдатом впервые, знал, что это может быть для них последним заданием. — Я думал, ты расскажешь про свои цели, — спустя время произнес Брок. Красный отблеск солнца подсветил лицо Баки, горечь отразилась на нем, быстро, Брок мог и не заметить секундное проявление скорби. — Эти смерти не моя вина, — отрывисто ответил Баки, потом ссутулился, печально опустил уголки губ. Было тяжело смотреть на него, Брок дотянулся, сжал его плечо. — Конечно не твоя. Ты здорово продвигаешься вперед, раз признаешь это. Хотя бы на словах. — Спасибо, — Баки печально улыбнулся. — Продолжим? Вытаскивать из темных закоулков души самые поганые, отдающие жгучим стыдом вещи было невыразимо тяжело, вся эта муть поднималась наверх, выставляла напоказ его нутро, его решения и поступки, приведшие в конечном итоге Брока сюда, в этот законсервированный мертвый мир. Баки рассказывал об ошибках, совершенных в юности, зачастую смешных, очень наивных и невинных, но видно было, что они его мучают и сейчас. — ...Обманул девушку, даже не знаю ее имени, я ждал Стива около редакции “Дейли Бруклин”, он должен был пойти на собеседование, и тут она со своими работами, такая большая папка. Она случайно рассыпала листы, я помог собрать. Ее рисунки были очень хороши, — сипло сказал Баки. — И я притворился, что работаю там, сказал, что иллюстратора уже нашли, был охрененно убедительным… Стиву дали работу, а она… Не знаю, надеюсь, тоже что-то нашла. Получить стабильную работу во времена Великой депрессии было невероятным везением. И Брок понимал Баки. — Ты защищал семью. — Это подлость, — Баки покачал головой, поболтал бутылкой, в которой вина осталось на пару глотков, допил залпом. Горько фыркнул. — Что ж, теперь мы знаем друг о друге больше, чем супруги, десятки лет прожившие вместе. — Где тогда бонус в виде секса, — проворчал Брок, а Баки впервые за вечер рассмеялся. Солнце совсем село, бархатная южная ночь окружила их. — Представь, что уже завтра проснемся дома, — прошептал Баки, глядя в небо. Бледный призрачный свет звезд красиво подсвечивал его лицо. — Доживем до завтра. *** Конечно, это ничерта не сработало. Отметки на стене прибавлялись, солнце вставало и садилось, часы стояли, Баки все чаще поглядывал в сторону шкафа, забитого темными запылившимися бутылками. Если уж устраивать поджог, то с размахом. Ночь откровений что-то неуловимо изменила между ними, да Брок и сам больше не мог как прежде относиться к человеку, которому рассказывал, какое дерьмо он совершал по указке Гидры. И далеко не всегда был лишен выбора. Брок замечал за собой, что меняется здесь, переосмысление своих поступков и причин подтачивало его убеждения. Даже не так. Брок словно медленно прозревал. Живя в доме, в котором он родился и вырос, был счастлив, Брок чувствовал, как сама атмосфера напоминает ему о том, кем он хотел быть, каким человеком стать. И насколько далеко от этого желания увела его дорога Гидры. В своем мире он не задумывался об этом, слишком опасно и безнадежно было, но здесь… Тут Брок понимал, насколько был ослеплен злостью, чувством собственной значимости и ложными ценностями Гидры. Падение Трискелиона и жизнь на задворках мира не помогли ему это понять, а лишь толкнули дальше, по пути мести и злобы. Сейчас он даже не мог сказать, зачем ему понадобилось преследовать Роджерса, мстить, непонятно за что, ведь тот точно не был виноват в выборе Брока. — В том мире меня ждет Стив, — сказал Баки, когда они снова проверяли границы острова, искали, не будет ли где провала или изменений с прошлого обхода. — И, в общем, больше никого. Семья… Бекка ушла десять лет назад, даже Стива тогда еще не нашли, ее родных я не знаю, и лучше им не знать меня. Он с треском продрался сквозь ветви двух близко растущих кипарисов, Брок вышел за ним. Дальше открывалась поляна с бьющим из скалы ключом. — Вся эта хрень с Таносом, кто знает, чем оно закончилось, — добавил Баки, устало присев на траву. Сорвал стебелек. — Там сейчас каждый солдат на счету, я могу принести пользу. Помочь Стиву и Т’Чалле. Для меня сделали так много, а я ничего не успел отдарить взамен. Даже руку забрал сюда, — он нервно рвал травинку, а Броку было паршиво от его слов. — Нихрена ты никому не должен, — наконец сказал он, поняв, что за чувство жжет в груди. Тревога, злость на несправедливость и ревность. — Если хочешь вернуться, только чтобы снова кинуться в мясорубку вместе с Роджерсом, во имя искупления или чего ты там напридумывал, то к черту. Я тебе не помощник. Баки не ответил, наклонился к воде, отмыл руки от зелени, плеснул в лицо. — Ты хоть раз хотел идти на войну или в бой? Сам? — спросил Брок. Баки не поднимал глаз, и Брок ощутил, как сильнее разгорается злость. — Если сможем вернуться, то все, баста. Завязываем оба. А если так хочется отдать долг, то отпилим тебе руку и отправим обратно в Ваканду. С ленточкой и открыткой. Баки фыркнул и толкнул его плечом. Конечно, с одного разговора люди не меняются, и чувство вины не уходит, но это уже начало. Тем более времени у них достаточно. — Темнеет здесь рано, — сказал Брок, бросил камешек в воду, а Баки вопросительно глянул в ответ. — Зарево будет отлично смотреться. *** Было немного стремно закладывать по собственному дому бутылки, тянуть бикфордов шнур, заливать в пустые стекляшки зажигательную смесь. Можно было обойтись одним оставленным в гостиной костром, но они с Баки решили ни в чем себе не отказывать. Брока наполняло жутким и одновременно восторженным предвкушением. Он серьезно собрался спалить дом? — Надеюсь, твоя землянка, — наверняка коверкая слово, сказал Брок, — будет не хуже моего дома. — Пять звезд, зуб даю, — кивнул Баки, а Брок сразу вспомнил, как быстро у Солдата отрастали выбитые зубы. Все было готово, осталось запалить шнур и отойти подальше. Бахнуть не должно было, но и рисковать не стоило. Один раз оказаться в эпицентре взрыва Броку хватило на всю жизнь. В окнах начали подниматься отблески огня, особенно яркие в темноте. Солнце село час назад, Баки стоял рядом, тяжело дышал, они почти соприкасались плечами. — Черт, может, зря мы это, — вдруг нервно сказал Баки, закусив прядь волос, и как раз в этот момент начали лопаться бутылки с вином и смесью. Некоторые стекла вынесло, полыхнуло разлитое по полу вино, пожар быстро разгорался, вселяя в душу трепет и ужас. Даже на миссиях, когда приходилось сжигать или взрывать после себя помещения, такого чувства не было. Занавески колыхались, объятые пламенем, первый этаж уже горел вовсю, разбрасывая искры, начал заниматься второй. Брок смотрел, как горит его дом, в котором он провел семнадцать лет и четыре года, а в груди билось предвкушение чего-то сильного, огромного, что подхватит его как щепку, унесет из заколдованного круга. Треснули перекрытия, звонко лопнули стекла на втором этаже, и вихрь пламени взметнулся вверх, обдало жаром, и они с Баки, схватившись за руки, отпрыгнули назад, к самой кромке воды. Зарево пожара бросало красные и золотые отблески Баки на лицо, он с сияющими в надежде глазами смотрел на огонь. — Черт, Брок! — прокричал он, оглядываясь на него и сумасшедше улыбаясь. — Мы совсем спятили, да? И засмеялся, запрокинув голову. Из окна комнаты Брока выстрелило доской, которая каких-то пару метров не долетела до них, а Брока согнуло от смеха. Он был словно опьяневшим от этого всего — ночь, огромный костер, в который превратился его дом, и он сам приложил к этому руку, жар огня и жар от близости Баки, который смотрит на него ошалевшими, блестящими как звезды глазами. А потом подается к нему и целует. Целует. Брок, коротко выдохнув, поцеловал в ответ, вплел пальцы в его волосы, обнял лицо. Сладость поцелуя кружила голову, их несло и несло, зарево от пожара освещало пляж и их обоих, а Брок целовал, целовал, целовал и не думал ни о чем.