Братья Хорна-2

- Объектом ментальной магии является человек. Человек во всех его многогранных проявлениях… Я открыл тетрадь – дорогая бумага, ворсистая, цвета старой резной кости, моя любимая. Взял перо и поставил на стол чернильницу. Но открывать не стал. Скорее всего, не понадобится… Наварт Парра, наш лектор, был очень стар. Считалось неприличным спрашивать, сколько ему лет – и разумеется, это заставляло всех студиозусов, особенно первокурсников, строить предположения, расспрашивать старшекурсников и держать пари. И никто эти пари не выигрывал – нехитрая тайна, однако, хранилась строго. Может быть, потому, что старика все любили? И наш декан у него когда-то учился. И другие наставники. Нам же пока достались лишь лекции по истории магии, которые я почти не писал, поскольку почти всё на эту тему было мною уже прочитано. Из истории магии рэм Наварт то и дело съезжал на менталистику – и это было понятно, потому что именно ей он посвятил свою долгую жизнь. А вот будет ли он в следующем семестре читать нам ее – пока неизвестно… Хорошо бы. Потому что он – лучший, мне уже объяснили. Несмотря на его манеру порой озвучивать совершенно очевидные вещи, повторяться или отвлекаться на воспоминания. На историю магии, тем не менее, ходили немногие – и то в основном для того, чтобы сесть где-нибудь подальше и заняться своими делами, например, списать у товарища конспект или сделать домашнее задание. А мне было почему-то жаль старика, хоть я и не был уверен, что он вообще обращает внимание на тех, кто сидит перед ним и сколько их… - Менталистика, - задумчиво говорил о родном и привычном рэм Наварт, - очень специфическая область… Есть основания предполагать, что она зародилась значительно раньше, чем даже стихийная магия, - из неосознанного стремления влиять на тех, кто был рядом и составлял сообщество древнейшего населения нашей… и не только нашей страны. И именно поэтому вы изучаете ее только на третьем курсе – слишком высокая ответственность ложится на того, кто применит ее по отношению к другому человеку. Ох, как он был прав! Это ведь так заманчиво, так сладко – знать, что ты владеешь чьим-то умом, воображением, можешь влиять на поступки и настроение других… а они об этом и не подозревают. Все проходят через это искушение. Но те студиозусы, - даже очень талантливые! – кто пользуется своими способностями, чтобы подчинить чье-то сознание, интриговать с помощью магии, или воспользоваться «вытащенными» из чужой головы сведениями – безжалостно исключаются с запретом заниматься магией где бы то ни было. Говорят, именно Парра ввел такой закон. Наверное, он прав! Только вот где гарантия, что исключенный не будет и дальше использовать свои способности во вред? Тайком, разумеется. Да и не всегда можно поймать «за руку» такого умельца… Миела эн Траяни, задумчиво покусывая перо, написала что-то в своей тетради и быстро повернулась ко мне. Улыбнулась одними глазами и снова изобразила почти вдохновенное внимание. Я всегда чувствовал ее улыбку. Даже такую мимолетную. И даже если Миела была у меня за спиной. Наверное, потому, что я ее любил. И – самое удивительное – она тоже любила меня! Я до сих пор не мог в это до конца поверить. Что она во мне нашла?! Тем более кругом достаточно ярких и талантливых парней. Когда я прибыл в коллегиум, я и вообще не думал, что здесь могут учиться девушки! Разве это дело – хрупкая фигурка на поле боя против тех же ч-ра?! Слабая женщина, готовая упасть в обморок или завизжать даже при виде крохотной мыши?! Бред. Невозможно. Но… преподаватели довольно быстро объяснили нам, что, во-первых, порядки коллегиума – не наше дело, и менять их в угоду каким-то там первокурсникам никто не станет (я-то возмущался молча, а многие делали это вслух), а во-вторых, если эти самые первокурсники когда-нибудь соберутся воевать, то сами же скажут спасибо, если в тылу их будет ждать маг-целитель. И что когда у тебя переломаны кости или кишки выпадают из живота, тебе уже всё равно, кто тебя лечит, лишь бы выжить! А женщина, мол, еще и обезболит получше, ибо она - существо нежное и сострадательное… Правда, декан говорил всё это с иронической такой усмешечкой, так что у меня закралось подозрение: похоже, что у кого-то из знакомых ему женщин с состраданием были проблемы… А вот его красочное описание ран, что могут потребовать срочного лечения, сразу напомнило мне наше возвращение домой с раненым Энростом, мои бессильные слезы, его невероятную стойкость и бесчисленные мои ошибки. Это же почти чудо, что брат выжил! И по-прежнему силен, и не болит у него бок – даже когда брат дерется! Вот если бы Миела влюбилась в Ростика, я бы не удивился. Он – настоящий. И добрее его я никого не видел… Вспомнив о Ростике, я коснулся своего самодельного медальона. Это движение было частым, привычным, и всегда успокаивало… как-то все вещи становились более ясными, что ли? Медальон – это, конечно, было сильным преувеличением. Не изящная вещица из серебра или золота, а мешочек, который я сшил собственноручно из кусочка кожи, насколько смог аккуратно. Там хранилась прядь волос Ростика. Кожу я отрезал от старого плаща, побывавшего с братом во множестве походов и служившего, кроме одежды, одеялом и сиденьем; а волосы он сам щедро откромсал ножом, едва я попросил. Ладно бы только волосы – но Ростик так же, не колеблясь и не задумываясь, полоснул себя по руке и полил волосы кровью… «Ну ты же сказал мне как-то, что прикоснулся к моей крови – и магия в тебе сразу вспыхнула! Разве не так?» - просто объяснил он. Я действительно, кажется, говорил что-то подобное – однажды, когда мы с ним после праздника урожая выпили вина, и меня «понесло», я стал вспоминать тот поход и просить у Ростика прощения… Первое время в коллегиуме я постоянно хватался за свой талисман… Иногда мне казалось, что я и не могу сделать ничего, не подержав в руке этот дар моего брата! «Ростик», - шептал я неслышно. – «Ростик, помоги мне…» И представлял его себе. Таким, какой он был, когда провожал меня в столицу. Спокойным, надежным и сильным. И… печальным. Он этого не показывал, но откуда-то я знал, что он грустит и, кажется, уже начинает скучать. Он увязался со мной и ехал рядом несколько часов, прежде чем повернуть назад. У меня самого на душе было тяжко. И если бы не сознание, что я действительно должен учиться, что не видать мне настоящего владения магией, если я не освою то, чему учат в коллегиуме – да ни за что бы я не уехал! Но ведь тому же Ростику в походе нужен умелый маг… Только как он будет без меня эти месяцы и годы?! «Но как-то же он обходился без тебя раньше», - говорил я себе, - «и пока ты не решил отличиться, он возвращался целым… ну почти… кроме одного раза…» Еще было очень грустно сознавать, что моя родная мать не любит Ростика и всё старается, явно и исподволь, поставить меня на первое место. Я не всегда и не сразу это видел. Но однажды, когда услышал разговор ее с любимой доверенной горничной, Деньеной, мы сильно поссорились. Матушка утверждала опять, что Ростик – не брат мне! И не должен наследовать! И что старшим должен быть я… Мы помирились только перед моим отъездом. Мне было тяжело, но я постарался, подражая отцу, быть твердым и непререкаемым. И просто-таки приказал матери беречь Ростика и не говорить ни слова о его якобы незаконном происхождении – ни отцу, ни горничной, ни даже перед зеркалом! Но сильнее всего, боюсь, на матушку подействовал не мой грозный вид, не мое огорчение, а слова, что если с Ростиком будет что-то не так – то конец моей магии. Я сорвусь, наврежу себе самому, не смогу ничего добиться в столице! И меня с позором выгонят из коллегиума! А я почувствую, если с братом что-то случится - даже на расстоянии! Разумеется, я лукавил. Но что мне было делать?! Хотя, по правде говоря, я серьезно боялся, что без брата, так далеко от него и от дома, я и вправду не буду ничего стоить. Но… ведь он же не станет хуже ко мне относиться, если я просто вернусь домой? Он же добрый, мой Ростик. И понимающий… На развилке дорог нам нужно было расстаться. Дальше ехать брату не имело смысла. Я подъехал к нему близко-близко, хотел даже спешиться… но подумал, что если сейчас задержусь и стану долго прощаться, то точно разревусь. И постарался улыбнуться. Изо всех сил. - Покажи им там всем, Валька! – тихо шепнул он мне. – Пусть не думают, столичные штучки, что у нас тут одни дикари с сусликами водятся… - А у них даже и этого не водится! Я торжествующе хмыкнул. - У них там только крысы и бездомные псы! И охотиться не на кого… Энрост вздохнул. - И будь осторожнее. Нельзя недооценивать крыс и псов. Береги себя, брат. Мы обнялись, и он уехал… Как же я скучал, особенно в самом начале! По Ростику, по матушке… снова и снова придумывая неоспоримые аргументы для нее в защиту Ростика. По Тарриме… Хотя я дал ей понять, уезжая, что малышка свободна и я не обижусь, если она ответит на притязания нашего конюха Додука и выйдет за него замуж. И даже по отцу: когда мы с Ростиком садились на лошадей, отец, стоявший рядом с матушкой посреди двора, выглядел растерянным и печальным – что было совсем на него не похоже!