Сны о травах и лошадях

Теперь Смит заметил, что и на оголившейся шее были те же красно-фиолетовые следы. — Есть любители, — Леви накинул капюшон обратно. На землю с него упала пара веточек. — И всё же кто? — Опять ты лезешь, куда не просят. Не надо, — Закутавшись сильнее в плащ, как будто ему внезапно стало холодно, сказал мужчина. Эрвин изучающим тяжёлым взглядом осматривал его, пытаясь подметить ещё какие-нибудь изменения: — Ты поэтому не хотел, чтобы я приходил? — Нет, — Леви старательно втирал сапогом жухлую траву. Через пару секунд продолжил: — Вернее, не из-за этого. Вообще не ходи больше. Лучше так. Да. — Почему? Я тебя как-то обидел или сделал больно? — Нет, как раз таки наоборот, — вместо нормального пояснения своих странных слов Леви приблизился к Эрвину вплотную и аккуратно взял его лицо в свои ладони. Привстав на носки худых сапог, он нежно поцеловал учителя. Этот поцелуй отличался от предыдущих, он был дурманяще медленным, легким — они еле соприкасались губами. Но, как показалось Эрвину, в этом было очень много интимного, сокровенного. Над их головами пролетела, задевая сухие верхушки деревьев, птица. Они отстранились друг от друга, но продолжали стоять рядом. Эрвин обнял мужчину и оперся щекой о темную макушку, благо разница в росте располагала. Смит пробормотал: — Интересные у тебя способы уйти от разговора, конечно. Позволь, я тебя хотя бы провожу. Вместо ответа Леви сунул ему в руки плетеную корзину с лекарственными травами и, сжимая большую ладонь учителя, повел его из жуткого ночного леса. Болотные огоньки обиженно замерцали и потухли с тихим хлопком. — Это глухари шумят.

***

Леви и Эрвин вышли из чащи и оказались на покатой поляне. Вдали уже виднелись деревянные домишки, покрытые соломой, кое-где в окнах ещё даже мерцал тусклый свет лучинок. Смит оглянулся по сторонам и, немного удивляясь, узнал то место, откуда наблюдал закат сегодняшним днём. Это было как будто в другой жизни. Маленькую, крепкую фигуру Леви, что шёл впереди, освещал холодный свет месяца. Мешковатый плащ на его плечах развивался от резких, но теплых порывов ветра. Смит заметил, что мужчина немного хромал на правую ногу, и это становилось всё более и более заметно — шли они уже довольно долго: — Постой, Леви, — тот недовольно оглянулся на окрикнувшего его Эрвина: — Давай немного посидим. Здесь неподалеку есть качели. Леви цокнул языком: — Нам ещё идти и идти. Особенно мне. Не задерживай, колупай (медлительный человек). — Я устал и хочу передохнуть. Пожалуйста, — загадочно улыбнувшись, Смит добавил заговорщическим тоном: — Пожалуйста. У меня, кстати, для тебя есть сюрприз. И, подобно манере Леви не дожидаться ответа, он, повернув с их намеченного пути, направился в сторону деревянных качелей, на которых развлекались и пели колядки этим днём влюбленные молодые пары. Учитель услышал шелест травы за собой и тихие ругательства вроде «чтоб тебя за ногу волк утащил» — Леви последовал за ним. Только вблизи Эрвин заметил, что качели, оказывается, были красиво украшены резным узором — диковинный орнамент со зверями и цветами. Пока он рассматривал его, Леви уже ловко забрался наверх. Он с облегчением вздохнул и приглашающим жестом похлопал рядом с собой. Это немного напоминало их первую встречу. — Почему ты такой упрямый? — садясь рядом, спросил Эрвин. Леви лишь фыркнул и удобно завалился тому на колени, устраивая голову на бедре и закидывая ногу на ногу: — Ну, и что за сюрприз? Я их не люблю, но всё же, — закрывая глаза, спросил мужчина, было такое чувство, что он собрался подремать. — Ты знаешь, что такое Индия? — начал издалека Эрвин. И мягко улыбнулся, когда, опустив голову, заметил, с каким усилием Леви хмурит свои красивые брови: — Слышал, бывало. Село большое вроде так звали одно. — Ты близок, на самом деле. Это действительно название, но не деревни, а красивой заморской страны, — учитель аккуратно запустил пальцы в темные, жесткие волосы Леви. Медленно перебирая их, он продолжил: — Там на склоне крутых горных массивов растет чай, отличающийся от нашего. Плантации его выглядят как террасы — они опоясывают склоны гор. Как гласят легенды, на рассвете женщины своими нежными руками собирают эти листики чая, тем самым сохраняя его форму и вкус. Сегодня на ярмарке я случайно увидел редкий цейлонский вид его. И почему-то решил, что тебе может понравиться. Держи. Эрвин неуклюже достал узорчатые мешочки и протянул их Леви: — Глупо немного, надо было лучше на эти деньги, наверное, еды вкусной или тканей тебе на рубашку купить. Просто вспомнилось, как мне в детстве сильно нравился этот чай, и вот я… — нервно рассмеявшись, окончательно стушевался учитель. Странно, каждый раз находясь наедине с Леви, он терялся и начинал плохо изъясняться, вопреки своей устоявшейся привычке. Леви приподнялся и, заглядывая в глаза Эрвина, низким голосом произнес: — Спасибо… Я, честно сказать, чай люблю гораздо больше, чем мясо или варенье и тем более ненужное шмотьё. Но из-за цены мне редко удается побаловать себя. Обычно простой кипяток пью из самовара бабки. Он и жажду утоляет, и брюхо заполняет. Сидишь, и как будто сытый. Леви вертел в руках и изучающе рассматривал диковинные, приятно пахнущие мешочки: — Спасибо, — ещё раз тихо поблагодарив, Леви спрятал себе один за пазуху, а второй протянул обратно Эрвину: — Держи. Ты ведь сказал, что тоже любишь его. Оставь, попей вечерком, когда будешь к урокам готовиться. Не дождавшись ответа, Леви распахнул пальто Смита и сам запихнул чай тому в карман. Залег обратно на колени учителя, а затем лениво спросил: — Откуда ты столько всего знаешь? Эрвин попытался сдержать смешок: — Я, на самом деле, глупый очень. Сейчас я в этом убеждаюсь всё сильнее и сильнее. А знаю много по большей части благодаря своему отцу. Он был у меня учителем истории в приходской школе и в вузах иногда по приглашению лекции читал. Леви заинтересованно слушал о совершенно незнакомой ему жизни. Эрвин же, будто погрузившись в транс, более низким и глубоким голосом, чем обычно, продолжил: — Он был действительно хорошим и по-настоящему умным человеком. Много знать и быть умным это разные вещи, Леви. Он воспитывал меня один, мать умерла от туберкулеза, когда мне не было и двух лет. Я её плохо помню. Мы были из родовитого, но обедневшего дворянского рода, поэтому стоило полагаться лишь на собственный ум и силы. В какой-то момент целью его жизни стал выход из того захудалого состояния, в котором находилось наше семейство, а надежды на это он связывал с политической карьерой. Однако, как только он смог немного продвинуться в этом направлении, стало понятно, что там сплошная гниль и ужасы. Мой отец был тем человеком, что не мог молчать о несправедливости. За это его разжаловали, а затем и вовсе отправили в ссылку. Он умер там через два месяца. Отец всегда рассказывал про волшебный окружающий мир. Только представь, где-то там есть пылающая вода, места с землей изо льда, бесконечные песчаные равнины. Я с детства мечтал путешествовать. Эрвин замолчал, глубоко погрузившись в свои мысли. Он очнулся лишь когда Леви больно укусил его за бок. — Ай! — тонким, не своим от неожиданности голосом вскрикнул Эрвин. — Прости, я думал, ты не очнешься уже. Почему ты не путешествуешь сейчас по этим землям? — глаза у Леви волшебно мерцали — в них отражался холодный блеск звезд над их головами. Он заинтересованно рассматривал сосредоточенное лицо Смита. — Последним проектом отца была реформа по изменению земельного налога для крестьян и вообще облегчению их положения. Я хочу завершить его, но для этого, как оказалось, требуется больше времени и знаний изнутри. Выяснилось, что невозможно взять чужую, уже разработанную модель, успешно используемую в другом государстве и попытаться перенести её на нас — не сможет прижиться. Нужно вырабатывать, вымучивать своё, оперируя особенностями страны. По крайней мере, мне так кажется. Как я закончу с этим, я буду свободен. И, возможно, попутешествую на старости лет, — печально улыбнувшись, закончил Эрвин. — Мне бы тоже хотелось быть свободным, — задумчиво проговорил Леви и повернулся на левый бок, рассматривая темную чащу леса, откуда они недавно пришли. — Почему ты не уйдешь из того дома на болоте? — останавливаясь перебирать темные, пахнущие мылом волосы, аккуратно спросил Эрвин. — Мне особо никогда не было куда пойти. Я попал в этот дом лет в десять. Раз мы откровенничаем, то я тоже немного расскажу о себе. Моя мать была дочкой станционного смотрителя. Это, конечно, не родовитый дворянский род, но тоже люди толковые и хорошие. Однажды, когда ей не было и девятнадцати, её соблазнил проезжий офицер. Он, видимо, пообещал, что женится и уговорил её поехать с ним в тайне от отца в столицу. Через несколько месяцев она вернулась обратно одна, уже беременна мной. Отец её к тому времени скончался — в пьяной горячке попал под поезд, а может и кинулся специально… Мне это всё бабка рассказывала из болотного дома, поэтому не знаю, точно ли это всё. Мы с матерью побирались в разных деревнях, просили милостыню. Она была умная, умела хорошо читать. Ту книгу она очень берегла почему-то, иногда зачитывала мне оттуда отрывки. Я их уже плохо помню. Она знала множество лечебных трав и цветов, обучила меня немного этому искусству. За это её тоже все ведьмой называли, но не трогали, так как она помогала больным. К тридцати она совсем больна стала и ей ничего не оставалось, как отдать меня на попечение в какой-нибудь дом. Она ведь не думала, что я подобным образом буду жить потом. Сначала я просто убирался в этой ночлежке у бабки, стирал в реке простыни, еду готовил, — Леви замолчал. Эрвин замер и практически не дышал, боясь сбить с мысли неожиданно разговорившегося мужчину. — Так вот, — немного прокашлявшись, более хриплым, надломленным голосом продолжил Леви: — Была июньская ночь. Мне было около тринадцати лет. К нам заехал неместный мужчина. Он был большого роста и с небольшим, очень смуглым лицом, изъеденным оспой, над губой и на подбородке у него были жесткие черные волосы, такие противные. Я приготовил ему яичницу с салом и рагу из овощей, наливал вино. Прислуживая ему, я очень пугался его быстрых взглядов, его синеватых белков. Я не знаю, сколько он заплатил за ту ночь. Я зашёл к нему на ночь в комнату, принёс-принёс воды для питья на ночь, так как он попросил у бабки, чтобы это сделал непременно я. Всё было ужасно быстро и… — речь Леви прерывалась и была неровной, под конец он чуть не задыхался. Эрвин приподнял его со своих колен и аккуратно, но с силой обнял. Держа в теплых объятьях маленькое и на вид хрупкое тело, он тихонько раскачивался из стороны в стороны, будто успокаивал, убаюкивал ребенка. Время замерло. Они просидели так пять, а может и тридцать минут в полной тишине. Лишь ветерок доносил до них шелест леса и редкое глухое уханье совы. — А правда, что существуют земли, где ходят люди с головами собак? — Леви отодвинулся от Смита. Тот тихонько рассмеялся: — Нет, это враки. — Тю, я так этим балаболкам и говорил на днях. А они всё про людоедов великанов и монстров с головами собак и коз говаривали. Глупые, что с них взять, — Леви приподнял кончики губ в подобие улыбки. Хлопнув Эрвина по спине, он ловко спрыгнул с высоких качелей. По инерции те качнулись, и учитель, не ожидавший подобного и не успевший упереться о доску руками, свалился спиной вниз на сырую от росы землю. Из груди вырвался со свистом воздух. Леви тут же подскочил к несчастному. — Ну что за неповоротеный телеух (неуклюжий олух)! — проговорил Леви, словно Смит был виноват в своем падении, он протянул учителю руку. Эрвин присел, потирая ушибленный светлый затылок, крепко схватил Леви за кисть. Но вместо того, чтобы подняться, с силой дернул мужчину на себя. Тот, не удержав равновесие, упал сверху на многострадальное тело.  — Сдёргоумка (полудурок), суемудр (ложно премудрый), хабал (нахал), псоватый (на пса похожий), — список ругательств, которые скороговоркой произносил Леви, можно было продолжать бесконечно. Эрвин весело рассмеялся, обнимая дергающегося, ворчащего мужчину. Неожиданно тот с силой цапнул его за плечо. — Ай! Да что ж ты всё кусаешься! И меня ещё псоватым обзываешь, — в отместку Смит подмял Леви под себя. Начал преступно щекотать. Ругань вперемешку со звонким смехом доносилась до ушей Эрвина. Он никогда не мог бы подумать, что у этого серьезного мужчины столь прекрасный, как будто немного детский смех. Хотя Смит и признавал про себя, что выяснил это запрещенным приемом. Смит резко остановился. Вид Леви завораживал: щеки заалели, в смешно растрепанных темных волосах виднелись травинки, а глаза блестели сталью ярче обычного. Эрвин наклонился к лицу мужчины: — Можно тебя поцеловать? — Да, — ответил Леви и закрыл глаза. Его длинные неровные ресницы отбрасывали причудливые тени на скулы.