Сны о травах и лошадях

В бедро Смита уперлось что-то твердое. Он прерывал поцелуй и стал спускаться ниже. Опаляя горячим дыханием шею, он аккуратно начал перекрывать те ужасные фиолетовые отметины. Леви хрипло застонал: — Пожалуйста, остановись. Эрвин замер и непонимающе посмотрел в мерцающие глаза напротив. — Или дай мне отсосать тебе, — с силой толкнув Смита в плечо, опрокидывая на спину, Леви залез ему на колени, заерзал, как будто удобнее устраиваясь. Хлопковая рубашка Эрвина намокла то ли от пота, то ли от предрассветной росы. C земли доносился неприятный запах сырости. От него или же от чего другого неожиданно в голове у Смита возник странный и неуместный в данный момент образ: непроглядный дождь и размытая дорога, на которой стоял дешевый, наспех сколоченный гроб. Эрвин встряхнул головой, отгоняя неприятное видение. — Не хочешь, значит? — удивленно спросил Леви, в его голосе читались легкие нотки обиды: — А я то за чай хотел расплатиться. Вставай тогда. Смит не успел ничего ответить, а его сильной хваткой уже поднимали с холодной земли. На горизонте начинало светлеть. Вдалеке немелодично, хрипло запел петух. — Твою ж налево. Посидели недолго, называется, — пробурчал Леви, отряхивая себя и Эрвина от прилипшего к одежде сора.

***

Пока они добирались до дома на болоте, что находился на окраине деревни, в лесочке, Эрвин очень удивился, тому, что выяснилось во время их тихого разговора по дороге: оказывается, Леви был старше его на два года. По крестьянским меркам это был очень серьезный возраст, учитывая, что средняя продолжительность жизни была сорок лет. Верхушки деревьев уже светились предрассветной синевой, также на небосклоне кое-где проглядывались отблески кроваво красного. — Дурная примета, — пробормотал Леви, поднимая голову. Глаза его казались сейчас непроницаемо темными, они как будто поглощали весь тусклый свет вокруг. Лицо же было очень бледным, угольно черные волосы сильнее обычного контрастировали с ним. Это всё придавало виду Леви что-то потустороннее, волшебное. Сердце Эрвина вдруг сжалось такой нежностью, что в груди стало больно. С губ сорвались необдуманные слова: — Ты бы хотел уехать со мной? Леви резко остановился и непонимающе уставился на Смита: — Это не смешно. Если я и рассказал тебе про свою мамашу, то не стоит так шутить. Вот ещё нашёлся! Благодетель. И не стыдно тебе? Эрвин приблизился к мужчине и робко, но с видом глубоко убежденного человека, произнес: — Ни капли. Я не знаю почему, но рядом с тобой я чувствую себя живым, и я действительно восхищен тобой. Как при нашей первой встрече, которая была всего лишь на днях, честное слово, я хорошо помню, как увидел тебя и сразу сказал, что ты нечто удивительное, уникальное. Но сейчас я понял, что это малая, незначительная часть, в тебе столько… и жизни, и страсти, и боли, и… Боже, я так смешон и смешно выразился, прости, — Смит с досадой понял, что опять теряется и не может подобрать нужные слова. Где его хваленый талант убеждения, когда он так нужен! Тогда Смит нежно взял Леви за руку и быстро начал целовать оцарапанные, холодные костяшки нервно сцепленных пальцев. Леви оглядывал его удивленным взглядом, как бы не понимая и силясь сообразить, о чем говорит этот странный человек. Мужчина грозно нахмурил брови, возможно, ему опять показалось, что это всё шутка, но вид учителя тотчас разуверил его. Он пробормотал: — Спасибо, Эрвин. Со мной ещё никогда так не разговаривали. Потом, открыто заглядывая в голубые глаза, продолжил: — Но я не поеду. Нет. Ты, похоже, совсем мал в душе и восторжен не по годам. Увлечён, возбужден. Я уверен, если я поеду, то ты начнешь меня стыдиться и попрекать, возненавидишь меня через пару месяцев. Эрвин отрицательно закачал головой, светлые, мягкие волосы его трогательно растрепались: — Я слова не позволю никому сказать плохого про тебя. Леви засмеялся странным, не своим голосом: — Раньше, в юношестве, я может и мечтал о подобном. Бывало, лежишь в комнате и всё похожего на тебя воображаешь красивого, доброго, хорошего, что вдруг придет и спасет. Иногда так замечтаешься, что с ума сойти можно. Тысячу раз утопиться хотел … но сейчас я тебе не верю. И как глупо, право! Почему у тебя глаза мокрые? Он так же резко остановился, как и начал, освободив свои руки, он взял лицо Эрвина в ладони: — Прекращай. Лучше сейчас одуматься, чем потом. Со временем всё пройдет. Смит испуганно смотрел своими светлыми голубыми глазами в бледное лицо напротив: — Ты говоришь, что глупо, а я умереть за тебя готов. Не раздумывая. Леви отстранился, ускользая от больших теплых рук. Он отвернулся от Эрвина и жестко, чеканя каждое слово, проговорил: — Всё же это я виноват. Мне было просто приятно, что ты, подобный тебе, обратил внимание на меня — ерпыля, фетюка какого-то старого. Я же не мог подумать, что ты дитя такое. Увлечешься вдруг подобной дрянью. Ты извини, конечно, но ты мне не люб и вовсе не нравишься. Теперь я честен и всё сказал. Мужчина быстро поднялся по скрипучим, наполовину сгнившим доскам в свой дом. Эрвину резко стало холодно. Что-то ледяное и скользкое проникло ему под рубашку и скрутилось возле сердца. Он не мог заставить себя сдвинуться с места в этот момент, произнести хотя бы ещё пару слов. У самой двери Леви незаметно обернулся на учителя. Тихо пробормотал: — И этого бы ребенка я погубил?

***

Эрвин пошатывался, словно пьяный, пока шёл по дороге к их с Майку дому. Уже совсем светало. Однако людей на улице было до сих пор немного. Некоторые прохожие учтиво здоровались и кланялись Смиту. Он же не мог даже заставить себя приподнять уголки губ в вежливой улыбке. Остановившись у серого, сломанного в нескольких местах забора, Эрвин оперся на него. Он устало прикрыл тяжелые веки и положил голову на сцепленные руки. В голове что-то глухо гудело: «Дьявол. Я был так смешон… мне нужно ещё раз попробовать потом поговорить с Ним, да, точно, потом, а пока надо письмо… письмо в центр, я совсем забыл». Вдруг Эрвин услышал чьи-то немелодичные завывания в канаве. Ласточка, ласточка, дай молока, Для холодного тела, Для тяжелого сердца, Для тоскующей мысли, Для убитого чувства. Смит идентифицировал голос Захариуса. — Господи, боже ты мой, — заметя помятое, несящие перегаром тело своего товарища Эрвин страдальчески застонал. Он спустился в канавку, что выступала у Майка в роли импровизированной кровати. Ласточка, ласточка, матерью будь, Матерью будь, не жалей свою грудь Для родимого тела, Для ранимого сердца, Для негаснущей мысли, Для бездонного чувства Услышал Эрвин невнятный, плохо различимый скулёж — петь Майку надо было запретить на законодательном уровне. Смит без зазрения совести ткнул носком сапога тому в бок: — Эй! Подняться сможешь? Захариус, будто почувствовав рядом слушателя, запел громче: Полные звездами дай облака, Дай, не скупись, всей душой заступись За голое тело, За влюбленное сердце, За привольные мысли, За воскресшие чувства. — За что мне такие муки, — Эрвин с тяжелым вздохом поднял тушку товарища.

***

Заваливаясь в своё жилище, Майк и Эрвин дружно упали на пол: Эрвин от тяжести на своих плечах, Майк из-за своих ватных и «непослушных» ног, ну, и, конечно, от слишком быстро вертящегося мира. У Смита встреча с Захариусом окончательно отняла все силы, но она отвлекла и помогла немного вернуть свои мысли в относительный порядок после разговора с Леви. — Ты где так умудрился? — укладывая друга на лавку, что послужит ему сегодня кроватью, спросил Эрвин. — С Нанабой виделся. Такая женщина. Ты бы знал… — Майк мечтательно втянул носом воздух: — Женюсь на ней. Эрвин хмыкнул, а затем резко нахмурился и погрустнел: — А не боишься, что пожалеешь об этом? — Тю, многие люди прогрессивных взглядов, наоборот, говорят, что спасать женщин из «проститутошного» рабства благородное и достойное дело. Но ты бы знал какая она хорошая… Как я могу пожалеть… — невнятно проговорил Майк и закрыл глаза — засыпать он начал ещё пока они шли. Однако, мужественно собрав все свои оставшиеся силы и сконцентрировав их в области рта, он смог ещё невнятно пробормотать пару слов: — Я тебе, кстати, почту ночью занёс. Расскажешь после, что да как… Захариус громко захрапел. Эрвин же, погрузившись в свои мысли, сел за письменный стол, чтобы перечитать пришедшие письма, составить программу завтрашнего урока и чтобы ни на секунду не задумываться о глазах цвета стали.

***

В перерыве между несколькими уроками Эрвин вернулся ненадолго в дом. В воздухе плавно летали подсвеченные золотыми лучами солнца частички пыли. Из окон доносились веселые крики детворы. Майк к тому времени уже проспался и слегка трясущимися руками пил горячий чай из самовара. — Налей-ка мне тоже немного, — сказал Эрвин. С тяжелым вздохом Смит сел за дубовый стол, окинул взглядом Захариуса. Вроде товарищ уже выглядел как и обычно. Только мешки под глазами, белки слегка красные да вид чутка недовольнее обычного, а так всё в порядке. Размешивая сахар, Эрвин начал рассказывать о ситуации, сложившейся в их сообществе. — Они там с ума посходили! — Майк не мог сдержать бурных эмоций и крепких слов: — Мы столько добивались, чтобы нас хоть немного признали, а тут эти бездари. Подняв руку, Эрвин остановил поток громких возмущений — слишком болела голова от бессонной ночи: — Да, это всё очень печально. Но я надеюсь, что они смогут мирно договориться и урегулировать всё. Ханджи всегда сможет придумать выход, — задумчиво, будто самому себе, проговорил Смит: — Мне пора опять на урок. Если появятся силы, сходи ещё раз на почту. Вдруг что новое принесли.

***

Смит оглядывал переполненный людьми кабинет. Перед ним сидели преимущественно молодежь и дети. Они внимательно слушали каждое его слово, впитывали информацию, словно иссохшие губки поток студёной воды. Эрвин не мог сдержать счастливой улыбки, наблюдая за стремлением этих крестьянских ребят получить хоть какие знания. С каждым новым днём путешествия он все сильнее убеждался в правильности своего дела. Перед ним ярко вырисовывалась необходимость дальнейших реформ в этой сфере. Учитель уверенным, громким голосом продолжил урок: — Таким образом, мы изучили произношение специфических слогов. Дальше надо разобраться с порядком слов в предложении. С этим вам могут помочь лежащие перед вами таблички. Саша, будь добра, перестань, пожалуйста, так громко жевать картошку. Лучше выйди и доешь её нормально на… Эрвин не успел договорить, так как в самодельный кабинет ворвался запыхавшийся Майк: — Господа, урок окончен! Эрвину не понравился приказной, грубый тон своего товарища, но дела, видимо, обстоят совсем плохо, раз он позволяет себе подобное. Подойдя к Смиту, Майк произнес: — Беда. Нам надо срочно поговорить. Возвратясь вновь в дом, Эрвин заметил на столе разбросанные мятые газеты со свежей датой. — Беда, Эрвин, — повторил Майк: — Я, как ты и сказал, сходил на почту. Там была сегодняшняя газета и письмо от Ханджи. Он быстро расхаживал вдоль комнаты, нервно размахивая руками: — Вчера ночью правительственными войсками было жестоко подавлено крестьянское восстание на юге. Этот бунт подняли участники отделившейся части нашего сообщества. Ханджи пишет, что теперь мы, все участники «хождения», объявлены террористами. Уже поступили приказы к аресту. Тех, кого поймали, приговорили к казни. Майк с бешеными глазами подошёл к Эрвину: — Ты ведь понимаешь, что это значит? Смит, разглядывая блики солнечного света на половицах, холодно сказал: — Да, — он поднял, наконец, взгляд на Майка: — Единственное, что нам сейчас остаётся это бежать за границу. Скорее всего это на время, чтобы дождаться затишья и добиться переговоров. Я напишу Ханджи, чтобы занялась подготовкой фальшивых документов. Надеюсь, её ещё не арестовали. Начинай собирать вещи. Майк внимательно слушал Эрвина — всегда, когда наступала критическая ситуация, этот человек оставался спокойным, собранным. Это поражало. — Секунду, секунду. Можно я добегу до болотного дома? Нанаба, наверняка, согласится бежать со мной. Я туда и обратно. Прошу, — произнес мужчина. — Я разве отдаю тебе приказы? — разглядывая газету, сказал Смит: — Делай что хочешь, но помни, что в любую секунду к нам могут прийти. Даже местная полиция, наверняка, прочитав газеты, догадается задержать нас. — Я не такой спокойный к одиночеству, как ты. Тебе никогда никто не нужен. Тебя ничего не может сдержать. А мне, мне нужен человек, что будет рядом со мной. Ты так спокойно говоришь «эмигрировать», а что, куда? — испуганно пролепетал Майк. Эрвин, аккуратно перебирая письма, ответил: — Куда Ханджи сможет достать билеты, туда и поедем, особо выбора нет. Я с тобой пойду. Мне тоже надо переговорить с кое-кем. Они быстрыми, широкими шагами шли в нужное место. Желание сорваться на бег было гигантским, но привлекать лишнее внимание пока не стоило. День был жаркий. Душный, сладковато-гнилой запах тины от нагретой солнцем земли затуманивал разум, повсюду нестройно трещали цикады. Погода так сильно изменилась за эти пару дней — это было странно. Неожиданно, как и в первый раз, появилась покосившаяся двухэтажная изба. Толстые, покрытые синим мхом двери её были открыты нараспашку — это было странно. Подойдя ближе к дому, молодые люди услышали женские крики и чей-то надрывный плачь. Перед Эрвином и Майком предстала странная, сумбурная, словно происходящая в страшном сне, картина: красные, крупные пятна, размазанные по полу, вели от самого порога до лестницы на второй этаж; Нанаба, покачиваясь, сидела на полу и плакала, тихонько подвывая; бабка и ещё несколько ребят, которых Смит с Захариусом ещё не встречали, в суматохе толпились на втором этаже. — Мы сегодня не обслуживаем! Мы закрыты, — прокричала бабка, платок с её лица смешно съехал и наползал на белесые брови, с лица капал пот. Присев рядом с Нанабой, Майк спросил: — Милая, что случилось? Ты в порядке? Она всхлипнула и тихо проговорила: — Левий… У Эрвина внутри что-то оборвалось. Девушка подняла трясущиеся руки перед собой — они были в крови. — Они напали на него, когда он пошел в поселок. Я не знаю. Похоже, он опять решил пойти на этот урок по чтению. Он такой самонадеянный всегда. Их было несколько, у кого-то оказался нож. Я, я нашла его. Чудом вместе с хозяйкой дотащили сюда, — слова Нанабы прерывались частыми всхлипами. Было видно, как сложно их было её произносить. Майк обнял девушку, осторожно поглаживая по светлой макушке. В покосившихся дверях стоял Эрвин, замерев, словно древнегреческая статуя. Со спокойствием покойника в голосе он спросил: — Леви мертв? Повисло звенящее молчание. Только часы с деревянной кукушкой тикали где-то в углу. — С часу на час скончается, сэр, — ответил кто-то сверху. Майк помог Нанабе подняться с колен, аккуратно придерживая под руку. Он шептал ей на ухо о том, что ему с Эрвином надо срочно бежать из деревни, а затем и из страны вовсе: — Ты согласна поехать со мной? Я что-нибудь обязательно придумаю. Нанаба прикрыла рот рукой, другой бессознательно оттягивая испачканный рукав цветочного сарафана: — Боже ты мой. Я… я согласна. Ни секунды не хочу оставаться здесь. Тем более вместе с тобой, я куда угодно поеду. Майк мягко, болезненно улыбнулся. В глазах у него стояли слезы: — Спасибо, милая. Тогда собирай свои вещи и приходи к нашему дому. Не забудь накидку. Нам срочно тоже надо возвращаться, собрать хоть что-то в дорогу. Захариус обернулся к Эрвину — хотел сообщить, что теперь то можно уходить, но осекся, как только увидел состояние своего друга. — Эрвин? — робко произнес Майк, вглядываясь в опустошенное, бледное лицо Смита. Было такое ощущение, что в его ярко голубых глазах кто-то безжалостно потушил, затоптал яркий небесный свет. Теперь они казались пугающе пустыми и темными. Эрвин твердым голосом, неприемлящим никаких возражений, проговорил: — Я остаюсь здесь.