Сны о травах и лошадях

— Ты не можешь здесь задерживаться! — нервно кричал Майк: — Нас могут арестовать с часу на час. — Я прекрасно помню, что говорил тебе недавно, — спокойно проговорил Эрвин. — И что теперь? — голос Захариуса надломился, стал глуше: — Ты умереть готов за эту шлюху? — Тебе повезло, что Нанаба ушла собирать вещи, — Смит был готов рассвирепеть, но сил на это не хватало. Тем более он понимал, что у его импульсивного друга окончательно сдают нервы: — Я остаюсь здесь, и это не обсуждается. Эрвин взглянул на Захариуса, в голубых глазах была такая убежденность, что Майк попятился на пару шагов назад. «Когда он такой… Это бесполезно», — пронеслось в голове у Майка. Последняя надежда на переубеждение, спасение товарища сгорела под этим взглядом. — Не будь дураком! Ты хочешь и меня погубить? Я ос… — Захариус не успел закончить предложение, так как его перебили. — Нет, ты езжай. Если и тебя схватят, то ситуация явно лучше не станет, да и я себя не прощу никогда. Ну что ж, — Смит криво улыбнулся. Майк подошёл к Эрвину и крепко обнял, на ухо сипло прошептал: — Пожалуйста, береги себя. Захоронись где-нибудь хотя бы. — Прощай, — сказал Смит и отстранился.

***

Эрвин поднялся по скрипучим, и как ему показалось, бесконечным ступеням на второй этаж. Пройдя через перешептывающуюся толпу, он приблизился к телу, накрытому белой простыней. Голова Леви была перевязана желтыми бинтами. В районе виска сквозь ткань уже вновь проступали красные пятна. Лоб был мокрый, в холодной испарине, а зрачки под закрытыми веками бездумно метались из стороны в сторону. Как он дышит было почти не слышно, только странный свист, вырывающийся иногда из груди. Эрвин опустился на колени рядом с кроватью. Леви напоминал ему сломанную куклу, которую он видел в детстве — во дворе мальчишки порвали её, а ученик гимназии подобрал и криво, любовно запеленал, как будто это могло помочь. Эрвин покачал головой, отбросил ненужное видение, а также ненужные мысли и скулящие от отчаяния чувства: — Я осмотрю его. Выйдите. Толпа, подгоняемая бабкой, покинула маленькую комнату. Она сама же осталась стоять у покосившейся двери. Эрвин откинул простыню. Торс Леви был также забинтован желтыми, пропитанными какими-то пахучими травами бинтами. «Колющие предметы в основном можно разделить на четыре вида: плоские, граненые, конические и атипичные», — вспоминал Эрвин: «Нанаба упоминала нож, соответственно это плоский колющий предмет с тонким клинком с одним или двумя лезвиями». Эрвин осторожно ощупал бок, где помимо бинтов были привязаны кусочки ваты. В голове учителя скороговоркой проносилось: «Входное отверстие такой раны имеет линейную форму, ровные, гладкие, неосадненные и слабокровоподтечные края. Лишь при сильном ударе ножа, входящего в рану по рукоятку, в окружности раны может образоваться ссадина и как бы отпечаток основания рукоятки». Он осторожно отодвинул бинт — рана была длинная, будто нанесли удар на размах, но синяка не было: «Если бы было маленькое отверстие, то было бы скорее всего хуже: раны входного отверстия обычно значительно меньше, чем ее глубина. Однако здесь, несмотря на то, что она выглядит страшно и опасно, может обманчиво оказаться не такой глубокой и серьезной». Эрвин аккуратно замотал рану, поменяв пропитавшуюся кровью вату на новую, что лежала рядом с кроватью. Смит поднялся во весь рост и спросил у бабки: — А где врач? Она вздрогнула от неожиданности. Затем затараторила в своей любимой манере: — Так, мил друг, давно бы позвали, если бы был. Наш недавно помер. Есть платный студентишко недавний, но уже большую практику имеющий. Зик зовут, если память не обманывает. Он тут редко бывает, хоть и приписан к этому месту, собака. Теперь вот уехал роды принимать в соседнее село дня так четыре назад. Так и не вернулся ещё. Далеко и дороги плохие сейчас. — Где это село? — спросил Эрвин. — Верст триста будет на юг по дубовой дороге. Смит зарылся пальцами в свои светлые волосы, больно сжимая их в кулаке. — Где у вас хорошую лошадь купить можно?

***

— Чудной учитель, здравствуйте опять! — Саша широко улыбнулась, но, заметя грустный вид посетителя, тут же потупилась и прикусила нижнюю губу. — Привет, милая, мне сказали, что твой отец торгует лошадьми, позови его, пожалуйста, — спокойно проговорил Эрвин, не обращая внимание на странное обращение. — Секунду, сэр! — девочка бросила ведра, которые отмывала от грязи, и вскочила в открытую дверь. Изба, где жила Саша была большой, крепкой, представляла собой не только дом для жилья людей, но и сараи для хранения зерна, помещения для птицы, откуда доносилось недовольное кудахтанье, и, наконец, красивые лошадиные стойла, откуда на надрывные крики Саши: «Батя!», вышел крепкий, высокий мужчина лет сорока. — Дурья башка, не кричи, здесь я! — крикнул он в ответ, слова были сказаны с каким-то странным восточным акцентом. Отец Саши заметил Эрвина, поспешно снял шляпу: — Здравствуйте-с. Не разговариваете с этой баламошкой, не гоже. Чем я могу помочь, господин? Эрвин, доставая из кармана дорогой, кожаный, но уже сильно потрепанный временем кошелек, проговорил: — Здравствуйте, сэр. У меня нет времени представляться и выражать свою признательность. Скажу просто — продайте мне коня. Важно, чтобы он был быстрый. Мужчина почесал свою колючую бородку и задумчиво проговорил: — Есть у меня хороший белый, но за дёшево я не могу отдать. — Возьмите, — Эрвин протянул несколько помятых купюр, — Этого хватит? Отец Саши пересчитал деньги и, вздохнув, неуверенно сказал: — Ещё хотя бы три монеты, и то только потому, что вы дочке моей нравитесь очень. Эрвин доплатил, в уме подсчитывая, хватит ли ему на врача…

***

Конь оказался действительно очень красивый и хороший. Стройное, грациозное тело его, с сильно развитой мускулатурой, отливало жемчужной белизной; ноги были длинными, крепкими, на запястьях с внутренней стороны виделись мозолистые ороговевшие изящные шишки-утолщения. На шее находилась большая, вытянутая голова с умными глазами. Эрвин на секунду залюбовался красотой животного. Вдруг прибежал парнишка из болотного дома: — Сэр, Леви совсем плох, может нет и смысла ехать вам… Там до села ведь часов пять будет. У Эрвина замерло сердце: «Нет, нельзя. Леви сильный, он продержится…». Солнце уже спряталось в черной туче. Становилось темно и сыро. Ветер, пробираясь по веткам деревьев, ревел глухо и однообразно. Эрвин как безумный прыгнул на своего коня, и пустился во весь дух по дороге на юг. Он жестоко погонял непривыкшее животное. Через несколько часов беспрерывного галопа даже у этого прекрасного, сильного скакуна спина была вся в мыльной пене. Конь хрипло, обрывисто дышал. Мысль не успеть привести врача ударяла в сердце Эрвину. За эти несколько часов, что он скакал, Смит проклинал, плакал, смеялся, как безумный. Он окончательно осознал, что Леви, этот странный мужчина, стал для него дороже всего на свете — дороже чести, счастья, жизни. Было такое ощущение, что он скоро сойдет с ума от беспокойства и страха, ломящего кости, за чужую жизнь. И между тем он все скакал, погоняя беспощадно. Спустя пару часов Эрвин заметил, что конь его несколько раз уже спотыкнулся на ровном месте… уже светало. Оставалось сорок верст до села. Вдруг при спуске с маленького холма ноги у коня подкосились, и он упал, ударившись головой о землю. Эрвин ловко соскочил, попытался поднять коня, тянув за повод — напрасно: через несколько минут животное издохло. Эрвин остался абсолютно один в степи. Изнуренный тревогами дня и бессонницей его мозг горел. Смиту захотелось лечь на холодную землю и заплакать, подобно младенцу от отчаяния. Но он не мог себе позволить этого.

***

Если бы отец Эрвина был жив и узнал, в каком виде пришел его порядочный, аккуратный сын под утро к практикующему местному врачу, то ужаснулся бы: волосы в хаотичном беспорядке, одежда грязная и пыльная, носки сапог сбиты и безвозвратно испорчены. Врача звали действительно Зик. Он оказался высоким, мускулистым мужчиной с густой светлой бородой. Зик абсолютно не напоминал привычных щуплых, маленьких студентов медицинского — он прямо дышал здоровьем, как говорили в народе, только на носу были круглые очки с толстыми стеклами, указывая на плохое зрение. Не обращая внимание на потрепанный вид Эрвина, он принял его и внимательно выслушал: — Я вас понял. Надо ехать сию же минуту. Однако, простите за бестактный вопрос, хватит ли вам денег? Насколько я понял из вашего рассказа ранение тяжелое, и потребуются ещё и дорогостоящие медикаменты. Эрвин положил на стол кошелек: — Берите всё, что есть, — а про себя подумал: «Мне вряд ли теперь потребуются…» Зик присвистнул, пересчитывая купюры: — Я подам нам коляску. Только… Эм… Господин Смит, не сочтите за грубость, но вам постелют клеенку.

***

Оказавшись вновь в маленькой, но по-прежнему, несмотря на хаос вокруг, вычищенной каморке Леви Эрвину стало не по себе — от осознания того, что буквально день назад хозяин комнаты был в хорошем здравии, усердно, со страстью вычищал своё жилище, смешно бранился и, наверняка, гонял молодых работников, а сейчас неподвижно лежит на кровати, одной ногой находясь в могиле. Зик присел рядом с кроватью раненого. Закатав рукава своего когда-то белого халата, он начал осмотр. Профессионально, четко выверенными движениями, но по мнению Эрвина, недостаточно аккуратно, доктор осматривал рану. Поправив свои странные очки, не испачканной в крови рукой он проговорил: — Рана тяжелая, ещё плохо, что там есть грязь: мелкие камушки, песок. Видимо, после того как его ранили, нападающие ещё немного потаскали по земле. У вас курить можно, кстати? — Курите, — спокойно произнес Смит. Он сильно сжал кулаки за спиной, коротко стриженные ногти больно впились в кожу, оставляя на ней красные следы полумесяцев: — Он выживет, доктор? — Ваш друг-везунчик, — Зик ухмыльнулся: — Во-первых ему повезло, что вы спохватились и так быстро доставили меня сюда. Во-вторых, как показал первичный осмотр, жизненно важные органы не задеты. Я сейчас промою, обработаю рану и наложу швы. Угроза летального исхода, конечно, остается, и серьезная, если там произошло заражение крови, например, или инфекция какая занеслась, но будем надеяться на лучшее… Что с вами? Эрвин тяжело рухнул на стул. На него резко обрушилась дикая усталость. Бессонные ночи и физическое истощение резко дали о себе знать, всё это время они как будто прятались. Но вместе с усталостью пришло блаженное чувство облегчения. Затем Смит опомнился и спросил у доктора: — А что с раной на голове? Аккуратно обрабатывая рану пахучим йодом и сжимая в зубах незажженную ещё сигарету, Зик промычал: — Небольшое сотрясение и гематомы. Тоже зашивать надо, — посмотрев на Эрвина, добавил: — Идите и отдохните, вам самим покой нужен и поспать не помешает. — Нет, я останусь здесь, — зевая, упрямым голосом проговорил Эрвин. — Хорошо, выражусь по-другому, не стойте над душой у меня, я этого не терплю. Как только закончу, то позову, разбужу вас. Обещаю, — вопреки грубым словам, голос Зика звучал мягко: — Не хотелось бы вас потом ещё спасать, в чувства приводить, меня клиенты в другой деревне ждут. Он подтолкнул Эрвина к выходу и, как только тот оказался за порогом, захлопнул за ним дверь. «Может, действительно, стоит подремать немного», — направляясь на первый этаж, где лежали знакомые соломенные мешки подумал Эрвин, закрывая уже глаза на ходу. «Перед тем как меня заберут. Хотелось бы ещё хоть раз увидеть Его улыбку…»