Сны о травах и лошадях

Единственное, о чем сожалел Эрвин так это о том, что задержание произошло при Леви. — Пошли вон отсюда, свиньи, он ничего не сделал, — выделяя каждое слово угрожающей паузой проговорил хозяин комнаты. Старшина, с водянистыми выпуклыми глазками, на грубое обращение раздул ноздри, действительно чем-то напоминая поросёнка. — Может, он и ничего не сделал, — просвистел он сквозь сцепленные зубы: — А вот его дружки правительство задумали скинуть! Бошки рубят им за это теперь! Мы получили распоряжение доставить его в столицу для суда. — Брешешь, кусок дерьма, — проговорил Леви, однако сильно побледнел. Он с усилием подвинулся на кровати, как будто пытаясь заслонить большую фигуру Эрвина от угрозы. В воздухе повисло напряженное молчание. Свет заходящего солнца проникал в окно, отбрасывая на деревянный пол разноцветные лучи. От растений тянулись длинные, причудливые тени, напоминающие сказочных монстров с щупальцами. Смит взял Леви за руку и пожал в успокаивающем жесте: — Всё будет хорошо. — Иди к черту, — огрызнулся тот. Леви очень злился. На этих мужчин, на свою слабость, на непонимание странной ситуации, на чертово солнце, что светит в глаза, мешая сосредоточиться. Эрвин аккуратно развернул его к себе. Заглядывая вглубь, с кристально честными голубыми глазами он проговорил самую неубедительную ложь в своей жизни, тратя все силы на то, чтобы голос его предательски не дрожал: — Действительно, ситуация неприятная, но это всё недоразумение. Как я приеду в столицу, все это поймут и меня отпустят. Я вернусь к тебе, как только разберусь. В голове проносились с невероятной скоростью какие-то лозунги, команды: «Надо что-то придумать, успокоить. Боже, почему сейчас я так плохо вру… Хотя он, он сейчас такой… поверит, да». И действительно в серо-голубых глазах загорелся теплый огонек, но, быть может, это был лишь солнечный отблеск. Эрвин снова собрался заговорить, но ему не дали. Расслышав его сумбурный шепот и прервав поток мыслей, полицейский прогнусавил специально ложно ласковым голосом, будто подражая интонации учителя: — Ой, какие речи сладкие! Забыл, что всех дружков пойманных уже вздернули? Кстати, где второй, который Майк Захариус? Смит испепеляющим взглядом смотрел на толстяка: «Неужели ему такое удовольствие доставляют чужие страдания». Полицейский не успокаивался, и постучав по лысой макушке стоящего рядом с ним, такого же как он сам, рослого мужчины, продолжил:  — Аа, я догадался… Он успел сбежать, а ты из-за этого ерпыля остался здесь. Разношерстный хохот отражался от стен маленькой, покосившейся комнаты. На челюсти Эрвина заходили желваки. Он был готов сорваться с места и накинуться на этого человека, несмотря на заведомо ясное поражение из-за превосходства по численности врага. Рука Леви выскользнула из хватки. Из-за чего Смит, наконец, повернулся в его сторону и тут же остолбенел, позабыв о посторонних. Лицо больного выражало такую страшную муку, не сравнимую даже близко с той, что когда он был в бреду и сильно, практически смертельно ранен. Странно сгорбившись, будто из него одним движением вытащили все кости, Леви тихо проговорил: — Так это все из-за меня… Эрвин после секундного замешательства отмер и попытался аккуратно обнять хрупкое на вид тело. — Поговорите, поговорите, — прокряхтел полицейский, усаживаясь на стул: — Давненько такого представления не видели. А Левий-то, Левий! Умора просто. Не обращая внимания на людей, Смит тихонько раскачивался из стороны в сторону, держа Леви в теплых объятиях. Словно они вновь на тех качелях. Той чудесной ночью после праздника. Эрвин горячо шептал на ухо, ведь теперь врать, скрытничать нет смысла: — Всю жизнь я следовал чужим мечтам, стремлениями, гонимый чувством долга и честолюбием. Сейчас же я сделал свой единственный, лучший выбор. И я ни на секунду не сожалею об этом. Спасибо, Леви, что подарил мне это чувство. Я так счастлив. Криво улыбнувшись и рвано переведя дыхание, он продолжил: — Боже, как ты приятно пахнешь… Я опять сбиваюсь с мысли рядом с тобой. Самое главное. Послушай меня внимательно, — Эрвин немного отстранился, чтобы заглянуть в глаза с отблеском стали, что сейчас мерцали сильнее обычного, затуманенные поволокой не пролившихся слез: — Я тебя очень прошу. Пожалуйста, не вини себя. Это был мой осознанный выбор, всегда помни об этом. Повторюсь, я, я счастлив, что остался и спас тебя. Он прижался разгоряченной щекой к тыльной стороне ладони Леви:  — Поживи за меня. Прошу. Хозяин комнаты замотал головой из стороны в сторону. Казалось, что он не понимает ни слова, произнесенного Смитом. — Ну, голубки, — цокнул языком стоящий у двери детина. В голосе слышались нотки скрытой зависти. Вставая с твердой кровати, Эрвин достал из кармана сложенный вдвое листок, положил его рядом с Леви:  — Поезжай в столицу вот к этому человеку. Это имя и адрес моего дяди, который растил меня после смерти отца. Передай ему это письмо. Он позаботится о тебе. В банке у меня есть вклады. Вот номер. Расписку я уже отправил. Эрвин надломлено, криво улыбнулся. Наклонился к Леви, убрав черную челку с бледного лба, нежно прижался к нему губами. — Благослови меня, — прошептал он, заглядывая в непривычно пустые глаза напротив. — Нет, — Леви испуганно смотрел на Эрвина, но в то же время как будто сквозь него, — Не буду я тебя, как покойника… Нет. Тебя не убьют. Я… я не разрешаю, — трясущимися руками он схватил Смита за рукав рубашки, как-то неуверенно, но в то же время убежденно повторил: — Я не разрешаю. Леви резко повернул голову в сторону пришедших мужчин: — Только попробуйте, ироды. Я вас и ваши семьи ночью отравлю и перережу всех. Я человек отчаянный, хоть и не скажешь, тем более мне теперь есть что терять! Леви несознательно опять потянулся к Эрвину и попытался отодвинуть его подальше от полицейских. Весь ощетинился, словно кошка, защищающая новорожденных котят. Однако Смит сам пошел военным в руки. Спина вытянута, как по струнке, сверкающие жизнью голубые глаза, одной рукой он привел волосы в привычный порядок. Выходя из комнаты, он не решился обернуться. Хватило сил только, чтобы бросить через плечо:  — Не твори глупости и уезжай. Это моё последнее желание. Исполни его.

***

Солнце почти полностью скрылось за пологим холмом, посылая свои последние теплые лучи всем живущим на этой земле. Воздух приятно пах свежей хвоей и озоном, словно собиралась гроза. Эрвин чувствовал, как его щиколотки щекочет молодая, мягкая трава. «Неужели меня лишат всего этого?» — пронеслось у него в голове. — Завтра на рассвете и отправим тебя в столицу. Что с тобой терешиться долго, — смуглый, коренастый мужичок сплюнул на траву. Старшина, ударив его по плечу, приказал грубым тоном:  — Баляба (рохля), не болтай с ним! Не положено. Проверь лучше хорошо ли у него руки связаны. Вдруг Эрвина посетила гениально дурацкая идея: устроить драку против шестерых крупных мужчин, что явно превосходили его по силе. Всё было бы хорошо, Смит бы не сопротивлялся, да руки немеют от осознания того, что эти ублюдки, сотворившие такое с Леви здесь, при нем. — Сэр, на самом деле, очень уж сильно мне пережали руки. Я ведь всего лишь учитель, хоть и рослый… — не договорив ласковой речи, он резко кинулся на главного полицая, с водянистыми глазками, да так быстро, что остальные шедшие немного позади не успели среагировать. Эрвину удалось пнуть со всей силой этого поросенка между ног, облаченных в широкие галифе. И в придачу после того, как тот упал, словно подрубленное дерево, Смит смачно, с душой пнул его сапогом по лицу. Главарь завизжал, держась за кровоточащий, разбитый нос. Налетевший смуглый мужик, что заговорил с Эрвином, получил сильный пинок правой ногой в голень. Раздался хруст. Эрвин вошёл в азарт, дико улыбаясь, замахнулся опять, но в этот момент подоспели другие. Что-то тяжелое опустилось Смиту на затылок. Он не помнил, как долго его избивали, в голове стояла мысль лишь о том, как же приятно пахнет нагретая за день солнцем земля.

***

Смита оставили на ночь в крепком деревянном сарае, в котором не было даже окон и отверстий для вентиляции. Единственная маленькая дверь запиралась несколькими замками с внешней стороны. Распластавшемуся на полу Эрвину что-то надоедливо кололо щеку. С усилием приоткрыв немного отекший глаз, он понял, что это всего-навсего солома. Сухая, мертвая трава. Мертвая. У Эрвина пробежал холодок по спине. «Как и я. Неужели действительно умру? Вот так просто, не станет ни меня, ни моих мыслей, мечтаний, этих сильных, всепоглощающих чувств к Леви, неужели всё это безвозвратно исчезнет вместе со мной? И я даже никогда-никогда не смогу подумать об этом после. Почему, когда я дрался против шестерых мужчин, мне было не страшно? Действительно ли, тот, кого убивают разбойники, режут ночью непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения. А тут… Меня ведь наверно, точно не станет, через неделю, вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит». Эрвин сильно зажмурил глаза, отгоняя страшные мысли. Это не помогало. Тогда он перевернулся на спину, взглянув в крепкий потолок этого гадкого серого помещения, поднял голову и с силой ударил её об пол, целясь по свежей ране. Затылок тут же пронзила сильная боль, гематома с новой силой начала жечь. Но душевная мука немного улеглась, спряталась до поры до времени. Свист ветра из щелей напоминал вой диких животных, неведомых монстров, таящихся в тени. Настил, на котором лежал Смит, был холодный, покрытый каким-то склизким налетом, пахнущим грибами и затхлой сыростью. Однако Эрвин жадно вдыхал носом этот воздух. Прикрыв глаза, он начал рисовать перед собой образ Леви. Его голубые глаза с отблеском стали в глубине, обрамленные длинными неровными ресницами, аккуратный, слегка вздернутый нос, иссиня-черные тонкие брови, между которыми залегла глубокая, трогательная морщинка. Линия скул, острый подбородок, мягкие губы. Эрвин прислонил поцарапанные пальцы к своим, вспоминая каково было целовать их, казалось, всего пару мгновений назад.

***

Солнце было в зените. От раскаленной брусчатки исходил жар, согревая ноги. Торговая площадь, на которой возвели эшафот, была заполнена галдящими людьми. Эрвин был взведен вместе с другими пойманными участниками движения на деревянную площадку. Он с грустью заметил, что большинство из арестованных были совсем дети, подростки, со шмыгающими носами, проступившим только-только пушком над верхней губой. «Хорошо, что Ханджи и Майка нет», — пронеслось в голове у Смита. Ему уже был прочитан смертный приговор за политическое преступление. Отсечение головы. На эшафоте, около которого стоял народ и солдаты, слово на сцене, гордо возвышалась могучая фигура палача с острым темным топором-секирой, а рядом с ним большой, наверняка росший в тени леса сотни лет дубовый пенёк. Священник обошел всех. Выходило, что остается жить минут пять. Однако это время показалось Эрвину огромным богатством. За эти пять минут он решил сделать несколько последних распоряжений: подумать о себе и оглядеться вокруг последний раз. Смиту всего лишь тридцать, он здоровый и сильный, как говорят некоторые, ещё и хорош собой — уходить таким особенно обидно. Он знал заранее, о чем будет думать: ему всё хотелось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, — так кто же? где же? Напротив эшафота было красивое, старое здание, и окна его на ярком солнце горели золотыми лучами. Почему-то Смиту упорно хотелось смотреть на них, он не мог оторвать взгляда. Эрвину показалось, что он нашел ответ, что именно эти лучи его новая природа, что через две минуты он сольется с ними… «Что, если бы не умирать, быть рядом с Ним… Какое богатство!» Вот он встал на колени. Неровные доски больно впивались в ноги. Вот теперь положил голову на липкую, пахнущую затхлой сыростью и грибами поверхность пня. Вдруг в последний раз скользнув взглядом по толпе, он заметил пару серьезных серо-голубых глаз. Прямо как на первом занятии по «изучению букв». Эрвин тихонько кивнул Леви, желая улыбнуться, но вместо этого просто закрыл глаза. Свист топора, рассекающего воздух над головой, и глухой удар.

***

«Тук», — неожиданно раздался второй. «О ужас, — подумал Эрвин: — Неужели они не смогли перерубить мне хребет с первого раза, или я уже умер?». Он сильнее зажмурился. С третьим громким звуком, Смит резко очнулся ото сна. Несколько соломинок больно впились в щеку. С тяжёлой одышкой испуганного животного Эрвин вскочил с холодного деревянного пола, пахнущего затхлой сыростью и грибами. Холодный поток пота градом стекал со лба. Очередной стук. Оказывается, кто-то упорно ломится в закрытую дверь. Раздался скрежет металла и вырванный с мясом из двери замок глухо упал снаружи на землю. В темном проеме стоял невысокий мужчина в зелёном плаще. Откинув, капюшон с лица и отбросив чугунный лом в сторону, Леви проговорил: — Я ж сказал, не позволю. Ребята, Саша, запрягай лошадей!