Судьи

В Ли Юэ Люмин отправляется в смешанных чувствах. Прежде, конечно, она еще успела изрядно попутешествовать по Монштаду, повстречать новых людей, и, на самом деле, после произошедшего с Ужасом Бури стала даже чуть больше разговаривать – совсем капельку, наверное, только с Паймон, да с Венти – и то по-пьяне (ох уж этот красноречивый бард с его уговорами!); разговаривать как-то сумбурно, ничего про себя, разумеется, не выдавая, и все же... Не то, чтобы в ней что-то изменилось, но будто бы слегка надломилось, словно она – древнее могучее дерево, которое стояло прочно веками, уперевшись корнями в землю, как вдруг по массивному стволу пришелся удар топора, и дерево чуть подкосилось – едва заметно, совсем несущественно, но все же подкосилось, а раз смогло однажды – сможет и снова. Люмин не хотела, чтобы это «снова» когда-либо наступало, потому что ломаться всегда болезненно. Но думать о том, что будет после не было ни времени, ни сил. В Монштаде поиски брата не увенчались успехом – не питая особых надежд, она бы хотела сказать, что не расстроилась, вот только сердце болезненно жалось, будто птенчик, задушенный в кулаке; девушка никогда не разлучалась с близнецом даже на день – не то, что на месяц! Люмин ощущала себя такой неполноценной, одинокой и жалкой, что хотелось убиться; все эти глупые эмоциональные реакции она, впрочем, настойчиво отгоняла, запирала глубоко в себе и продолжала исполнять ей предписанное. Люмин достаточно много повидала для того, чтобы уметь мастерски держать себя в узде, однако это не означало полное отсутсвие у нее всяких чувств: хотелось бы, но изо дня в день переносить разлуку становилось все труднее, от того руки сами тянулись к окружающим, желая почувствовать человеческое тепло, а язык уже закостенел во рту от ненадобности. Люмин, впрочем, всегда вовремя себя одергивала, прижимала ладошки к груди и озиралась, как загнанный в угол зверь. Ей этих людей предстоит судить, и какой же уважающий себя судья станет миловаться с подсудимыми! Люмин всегда была закрыта от окружающего мира, но раньше их в этой клетке было двое, а сейчас, оставшись в ней совершенно одна, ей казалось, что пресловутый профессионализм обращается тюремным сроком, только даже так отказываться от него судья не собиралась. Незадолго до ее предполагаемого отбытия у Венти украли сердце (звучит это гораздо хуже, чем оказалось в действительности) – украли отнюдь не фигурально, а вполне себе по-настоящему, и зрелище, которое застала девушка, было не из приятных: разорванная грудина и бард, валяющийся в луже собственной крови; она даже подумала тогда, что он умер, и от того стало слегка обидно – в конце концов, Венти, понимающий ее куда лучше обычных смертных, был, пожалуй, единственным (помимо Паймон, но та была собеседником вынужденным), с кем она немного, но общалась. Благо, рана затянулась как по волшебству, и Архонт вернулся к своей обычной рутине, немного помятый, зато живой. Люмин, в свою очередь, сложила два и два и быстро смекнула, что ответы ей нужно искать именно в этом: неизвестные забрали сердце одного бога, значит, наверняка, заберут и второго. Быть может, это и не способно было приблизить поиски брата, но однозначно могло помочь отыскать источник черни, которая отравляла мир. Так Люмин и оказалась в Ли Юэ. Ли Юэ – город моры и крови, это она решила для себя сразу, как только девичья нога ступила на каменную мостовую, ведущую к массивным багряно-красным воротам. С виду – процветающий и радушный, повсюду вечно счастливые люди с их яркими улыбками, полными доброжелательности и приветливости. Но все это было лишь красивой оберткой, ведь под покровом тьмы открывалась совсем другая, алчная и жестокая натура торговой столицы. Не зря стражники предупреждали ее не выходить на улицу поздним вечером – Люмин, конечно, не послушалась, ведь ей-то бояться нечего – потому что стоило на крыши домов опуститься мрачной ночи, меняя оттенок черепиц с цвета роз на цвет запекшейся крови, просыпалось что-то иное, страшное и отвратительное; город загорался новыми красками: красное золото потопляла смола. Наемные убийцы, воры, торговцы нелегальными товарами (вплоть до рабов), черные рынки, скрытые от глаз туристов – все это гнилое нутро Ли Юэ, плотно замаскированное под пёстрыми, цепляющими глаз одеждами. Люмин не была приверженцем пересудов – ей подобную слабость не позволяла судебная практика. Теперь она и вовсе предпочитала подождать прежде, чем делать окончательные выводы. В конце концов, насколько девушка успела узнать за неделю прибывания в Ли Юэ, ситуация в городе постепенно налаживалась. С тех пор, как Цисин активно взялись за наведение порядка, многие черные рынки были закрыты, а преступники – пойманы. Медленно, но верно, порт вылезал из той ямы, в которую себя каким-то образом закопал. Каким – Люмин было неведомо. Насколько она поняла, за Ли Юэ пристально наблюдал Властелин Камня (с которым совсем скоро на церемонии сошествия ей предстояло встретиться), каждый год давая свои указания, защищая и направляя, однако, похоже, в степень его обязанностей контроль не входил или, правильнее сказать, вышел из них пару лет назад, так что с тех пор людям предстояло самим за собой следить, а смертные – они существа такие: им только дай повод – окунутся в грех с головой (плачевная ситуация позволила наглядно в этом убедиться); впрочем, и боги порою подобным не брезгали; боги только тем и отличаются, что в них реже разочаровываются. К церемонии сошествия Ли Юэ изрядно украсили: повсюду развесили ленты, талисманы и какие-то традиционные украшения, а на главной площади города каждый день проходили представления: под задорную музыку сказитель повествовал о давних временах и о подвигах великого Архонта. И все же от острого взгляда даже это обилие ярких красок не могло скрыть того, что было спрятано под ними. Да и как это скроешь, когда сами цвета вопили громче любых сплетен: красные фонари, освещающие улицы – кровь, а их мягкое оранжевое свечение, просачивающееся сквозь тонкую бумагу, напоминало ни что иное как золото. Вот она – до простого наглядная аллегория, демонстрация, что золото неизменно всегда будет запачкано кровью, что эти две вещи связаны неразрывно, что одного без другого не бывает; по крайней мере, так считала Люмин, исходя из своего опыта (несложно понять –исключительно отрицательного). Церемония сошествия, однако, прошла совсем не так, как судья того ожидала, и когда с неба вместо могучего дракона свалился его труп, она лишь сурово нахмурила брови, оглядывая прохожих. Убийцы на месте преступления не было, иначе бы Люмин его наверняка почувствовала. Да и, право слово, кто мог бы убить бога! Одно дело Венти – отнюдь ему не в обиду – растративший все свои силы на вино из одуванчиков, другое – Моракс, один из древнейших и сильнейших Архонтов, которого одолеть, наверное, смогла бы только она, Люмин, и то лишь потому, что, во-первых, она старше, а, значит, мудрее и искуснее в бою, а, во-вторых – и что самое главное – аксиоматично бессмертна. Итэр бы тоже с божком, без сомнений, потягался, вот только его рядом нет – кого-кого, а брата бы блондинка узнала даже под лучшей маскировкой, – значит, причастен близнец быть никак не может. Она не видела смысла бежать и прятаться, потому что ни в чем не была виновата, следовательно, беспокоиться было не о чем, но Паймон упрямо твердила об обратном, привычно дергая Люмин за белоснежный рукав; вопила о том, что им нужно уходить, и своими воплями привлекла столько ненужного внимания и косых взглядов, что они, невиновные, и правда стали выглядеть крайне подозрительно. Люмин, может, и не страшилась смертной казни, потому что смертность была не её коньком, но вот идея просидеть пару недель (если не месяцев) в темнице девушку не очень прельщала – в конце концов, Итэр все еще невесть где, а растущая тьма ждать ее освобождения не станет, – поэтому, немного помявшись, не до конца уверенная в успешности этой затеи, Люмин все же сдалась и метнулась, пробиваясь сквозь толпу, пока в этой живой массе ее не схватили стражники, запрыгнула на крышу ближайшего дома и побежала, пригибаясь, по карнизам, стараясь при этом по-возможности оставаться незамеченной. Старалась, да не получилось. Наряд у Люмин белый, словно снег, а в Ли Юэ тепло, и платье фарфоровой куклы маскировке не способствовало, вот и не было ничего удивительного в том, что принцессу заметили, пускай и не сразу. Люмин бы и рада была, наверное, переодеться, чтобы не так сильно выбиваться из толпы, вот только позволить себе такой вольности не могла, из принципа. Одежда судьи – отражение его безгрешности и чистоты (а так ли они невинны?); наряд, который в принципе запачкаться никак не может, и, казалось, что если она вдруг поменяет этот монотонный белый на какой-нибудь черный или пускай даже серый, то и душа ее преобразуется подстать платью; не верила, конечно, но все же не переодевалась, скажем, из соображений рабочей этики. Так или иначе, Люмин окружили стражи порядка, и она бы прекрасно справилась сама с кучкой молодых (по сравнению с ней и вовсе младенцев) миллелитов, как вдруг из ниоткуда выскочил рыжевласый принц на водном ките – по мнению судьи, однако, ничем не примечательный позер. Чайлд девушке не понравился с первого взгляда. Мало того, что от него пахло темными делишками и корицей – обе эти вещи Люмин страшно ненавидела – было еще и до смешного очевидно, что он ее использует: путешественница ведь наивная дурочка, желающая помочь всем и каждому, так зачем тогда переживать о том, чтобы обмануть ее должным образом; для такой, как Люмин, будет достаточно располагающей улыбки и задорного смеха – так, наверное, он думал, когда без всяких объяснений отправлял ее на поиски каких-то там Адептов. К сожалению или счастью, фатуи на счет девушки сильно ошибался. Впрочем, это не умаляло того факта, что она никогда не отказывала, а остальное, верно, не важно. Добираться до гор было занятием довольно выматывающим, подниматься на них – тем более, поэтому, когда Люмин осталось навестить последнего адепта, разместившегося в гостинице Ван Шу, которую она вскользь видела, проезжая мимо, девушка выдохнула с облегчением. Не то, чтобы она устала физически – ее запасов энергии хватило бы еще, пожалуй, на шесть таких гор – устала морально, а почему и сама до конца не знала. Просто окружающая обстановка давила на плечи, сводила с ума, и, зависнув между небом и землей, она почти забывала о том, кто она и зачем здесь, почти готова была отдаться ветру и спрыгнуть вниз, почувствовать на мгновение свободу. Ха, свободу! Неужели это все дурное влияние Венти? Нет-нет, Люмин не нужна какая-то там глупая свобода! Люмин – судья, у нее есть долг и обязанности, она практически правая рука самого создателя (а Итэр, выходит, левая), и сколько бы проблем возникло, если бы рука вдруг стала двигаться отдельно от тела. Нет-нет, Люмин не свобода нужна – лишь поскорее найти брата, вынести приговор и по долгу службы отправиться в следующий мир. Та ей в принципе нужна быть не может: Люмин элементарно не понимает, что это такое – никогда свободу не испытывала. И вдруг так хочется попробовать... ну что за вздор! Должно быть, какое-то проклятье. Именно из-за подобных дилемм, которые решать она даже не пыталась, ибо с самого их возникновения уже знала, что ответит, ей и казалось невероятно выматывающим подниматься сначала на одну гору, потом на другую. Мысли назойливо гудели в голове, заставляя ту практически взрываться, а Паймон лучше не делала, напротив, подливала масла в огонь, щебеча на ухо о том, как здесь чудесно и еще что-то в этом роде. В конце концов, Люмин не выдержала и буркнула, чтобы фея заткнулась. Стоило бы видеть ее лицо в этот момент! Сожаления судья отнюдь за сказанное не чувствовала, но ради поддержания своего благодетельного образа все же извинилась. Впрочем, не похоже было, чтобы Паймон вообще обижалась. Путешествовать до постоялого двора оказалось занятием не менее простым: Люмин спрыгнула на планере с вершины одной из гор и полетела вперед, наблюдая за тем, как облака таят под ее ногами, открывая вид на бескрайний океан где-то вдалеке, а ветер дует в лицо, развивая пшеничные волосы и белоснежные одежды; в какой-то мере Люмин и сама, наверное, была похожа на облако. Любой бы восхитился подобной красотой, но судья красоту видеть разучилась давно, зато не разучилась видеть вещи насквозь, и места, украшенные сотнями руин, с такой высоты казались багряно красными – след после тысяч лет войн, которые здесь разразились. Люмин и рада была бы этого всего не замечать, вот только не могла: летела и чувствовала, сколько боли впитала почва, сколько слез она поглотила вместо дождя и сколько грязи породила в самом сердце Ли Юэ, что выкинуть все это из головы просто не представлялось возможным. Мысли жрали Люмин, как демоны когда-то жрали все, что попадалось им под руку, и от того становилось тошно, противно, а от одного нахождения даже не на земле – над ней – она и себя чувствовала опороченной и оскверненной. Зато, когда онемевшие ноги коснулись красной крыши постоялого двора – и непонятно все же было, каким образом они добрались до туда так благополучно – Люмин готова была завалиться от усталости, сесть и бесцельно пялится на солнце, медленно уходящее за горизонт, оставляя после себя лишь медные отблески на порозовевшем небе; пялится, чтобы ни о чем не думать, чтобы голова ее была пустее котелка, потому что за последнее время она думать о всяком устала, потому что Люмин – инструмент, а инструменту не пристало размышлять о чем-либо, что не касается прямым образом работы. Дав себе всего пару мгновений отдыха, Люмин тяжело вздохнула и поплелась на балкон, который виднелся немного ниже. Где искать адепта она не знала, ибо никто ей об этом не сказал (как предусмотрительно!), поэтому оставалось лишь найти хозяйку гостиницы в надежде, что она что-то знает, если же нет... Впрочем, об этом «если же» думать не пришлось, ведь стоило только Люмин коснуться деревянного покрытия и, поддавшись непонятному порыву, подойти к перилам, как она услышала шелест лепестков за спиной и почувствовала присутствие чего-то настолько пропитанного тьмой, что интуитивно вздрогнула и обернулась резко, не плавно, как сделала бы это обычно... Подгоревший лазурный лепесток застрял в чужих волосах. Мгновение, и нерадивый пеплом рассыпается, растворившись в ветряном потоке, а у Люмин в носу так и остается этот стойкий запах золы с примесью одиночества, который, наверное, и не листку вовсе принадлежал.