Когда—нибудь ты поймёшь

Они спускаются на минусовой этаж, в комнату с воспоминаниями. Ей досталось чуть ли не больше остальной части дома, битые пробирки, капли крови вперемешку с впитавшийся жижей, утратившей хранившеюся в ней память. Рик укладывает его в кресло, аккуратно, на грани нежности, так не свойственной для него. Проводит по бледному лицу ладонью, следуя за ней взглядом тяжелым и безмерно уставшим. Сковывает тонкие, болезненно худые запястья ремнями, фиксирует шею и грудь, надевает шлем. Стирать и править предстоит много, и лишние помехи тут ни к чему. Пара нажатий, и процесс будет не обратим, но застывает на лишнюю секунду, и уже не может заставить себя продолжить. Смотрит на родное лицо, на россыпь побледневший веснушек, закрытые глаза. Рик больше его не увидит, Морти больше никогда не вспомнит о нем. И он просто не в силах принять этого. — Блядь, блядь, блядство! — Он стягивает шлем с головы, откидывая его куда-то в сторону, что тот с треском ударяется о стену. Растягивает ремни, прижимая к себе своего Морти, словно кто-то может отнять его. Словно это не он был единственным, кто пытался отнять его у себя. — Какой же я гондон, Морти!.. Он прижимает его к себе, и не может успокоить трясущихся рук. Он, конченный эгоист. Пацана надо было отпустить, дать ему прожить нормальную жизнь, дать ему почувствовать себя любимым, дать ему забыться в тепле родных, других людей. Дать ему возможность не искать принятия и любви в единственном, кто был раньше рядом. Рик мог дать все это, даже больше. Любовь близких и родных, поддержку и их принятие. Но тогда бы ему пришлось отдать Морти, отпустить и дать тому забыть, дать ему возможность и не искать этих воспоминаний. Все Рики мрази, а он так особенно. Да, и похуй!.. Он всматривается в родные черты, словно впервые не затуманенным виной взглядом. Глаза, нос, губы. Жадным, собственническим взглядом, понимая и принимая, что уже никогда не сможет отпустить этого пиздюка. И почему-то от этой мысли становиться пиздец, как легко на душе. Рик поднимается, утягивая за собой и Морти, закидывая того на руки, словно он ничего и не весит. Открывает портал и заходит в гараж, усаживает Морти на пассажирское. Всматривается в спящее лицо, и касается губами губ, сразу после захлопывая дверь тарелки. Оперившись о тарелку делает затяжку и достает телефон. Пишет Саммер о том, что он гондон (как будто она и сама не знает), и что с Морти все теперь хорошо. «Прости, что решил все не сказав тебе. Знаешь, ты единственная в этом доме к чьим словам я прислушивался. Мы улетаем, Сам-сам, так будет лучше.» Ломает телефон, не дожидаясь ответа и бросает в сторону, садиться на свое место. — Ну, что полетели, малой? — Тарелка поднимается вверх, пробив потолок, Рик бросает последний взгляд на ставший тюрьмой для них обоих дом, и они исчезают в неизвестном, даже для самого Рика направлении. Все же любовь слишком неподвластное ему чувство, но может стоить дать ей шанс?