// edge of midnight.

За облаками, словно за голубоватой дымкой светилась белая, как покойник, луна. Она была ярка, но ничего, кроме холодной темной ночи и далекого очарования она не несла в своем существовании. Никому и ничего. Однако, кто знает, может, давно она горела не хуже солнца, жила как Земля и сверкала великолепием, словно млечный путь?

***

Арсений никогда не подумал бы, что способен на подобные слезы. Дыхание перебивалось, воздух будто бы забирали с каждой минутой все больше, а горькие жгучие слезы ручьем текли из его молодых и всегда ясных голубых глаз, оставляя неприятную мокрую дорожку гнусной обиды, непонятного страха и нестерпимой боли, разрывая в клочья остальные чувства. Что он делал до этой секунды помнилось смутно: барные стойки, возмущенные крики, машина до дома, дальше снова алкоголь, звонок, боль в груди и вот — слезы. Они были так сильны и неконтролируемы, что глаза наполнялись ими, густыми и солеными, по ощущению разъедающими и тяжелыми, глаза от того слипались, и Арсений сильно сжимал их так, что они начинали болеть. Он чувствовал усталость, сидя на до дрожи холодном кафеле ванной комнаты, пока всхлипы не поубавились на время, и рука машинально не утерла тыльной ладонью мокрое лицо. Усталость. От себя. Кажется, в эти моменты самые отчаянные люди хотят сделать что-то, о чем, если бы остались живы, сильно бы жалели или, к несчастью, за них это делали бы другие. Но Арсений не хотел ничего. Ни чувствовать, потому с безразличием взгляд его упал на лезвие, ни видеть себя, ни даже исчезнуть. Его одержимость человеком довела его до ручки, до жизненного тупика, до сумасшествия и полного одиночества. От этой внезапной дурной, но правдивой мысли, ком подкатил к горлу, и тихая слеза вновь потекла по щеке, обжигая пьяным огнем кожу. Будь он трезв, Арсений не вспомнил бы его. Сломавшего, будто бы он был игрушкой, несправедливо кинутой на произвол, на все блядские четыре стороны. Температура, кажется, поднялась до тридцати восьми. Арсений закрыл глаза, понимая, что болен он не физически. Болен только душевно, и кровоточащая рана его убивает стремительно, бесповоротно. Он схватил телефон, зрение сфокусировалось только на один диалог.

Арсений: Привет, Шаст, я хочу поговорить.

Антон: Привет. Что нужно?

Арсений: Ты. Я ни о чем больше не прошу, приезжай.

Он такой прямоты Арсения затошнило от себя еще больше, и он совершенно незаслуженно ударил руку о каменный пол. Долгий набор сообщения начинал сводить с ума, не позволяя чувствовать боль, заметить, как на кулаке синеет, краснеет, трескается до крови место удара. «Зачем, идиот?» — Арсений уже не хотел его видеть, но поздно. Раз взялся, значит, до конца. Выкрутится как-нибудь. Антон: С чего бы? Арс, я, кажется, обсуждал с тобой это, мы решили твердо о наших отношениях. Я ничего не чувствую, и чтобы не провоцировать твои чувства, лучше тебе меня не видеть. Вообще забыть. Я и без того после ссоры никакой. Ты только не начинай.

Арсений: Ссоры с кем?

Антон: Ирой, допустим.

Арсений: У нас есть шанс все исправить, ты сам это знаешь.

Антон: Нет. Я не хочу делать то и думать о том, что мне неприятно. Что-то скажешь еще?

Арсений: Это жестоко. Приезжай. Пожалуйста.

Молчание. Такое мерзкое, что в душе сжалось все в рулет отторжения и желания сказать то, на что раньше не решался никогда. Руки дрожали, сердце билось бешено. Манипуляция.

Арсений: Я клянусь, ты не увидишь меня больше. Последний раз. И никогда. Иначе я покончу с собой.

Внутри все рухнуло камнем, точно, как в тот день, когда услышал, что более не любим. Арсений отбросил телефон и глубоко вздохнул. Он знал, Антон приедет. Обязательно. Или он погибнет во всех смыслах. Мучительный первый час ночи Арсений провел еще в тишине. Даже слез не осталось. Неужели протрезвел? Впрочем, нет, туман в голове, как облака, окутывавшие ночное светило, блокировали мысли, вгоняли в забытье. Арсений очнулся, только когда услышал повернутый ключ в двери на другом конце квартиры, в которую раньше после долгой работы вбегал Антон и тепло, помнилось, искренне целовал Арсения. Все-таки не выкинул ключ. Сохранил. Он улыбнулся с болью, и слеза предательски снова покатилась, только уже холодная, другая. Антон, одержимый какой-то эмоцией, еще в коридоре что-то прокричал, не снимая верхней одежды, вбежал в ванную комнату и ошарашено замер, рукой схватившись о дверной косяк. — Арсений бля, ты с хуя ли не отвеча… Арсений попытался привстать, но, будто свинцовое и подъемное, тело не двигалось с места. Эта пауза, от которой кровь похолодела в жилах, была нарушена болезненным стоном Арса, опирающегося на ванную. — Шаст, не уходи, — Арсений приподнял руку, опустив ее тут же, заменив на взгляд, полный такого разочарования и безнадежности, что сердце сжалось бы пусть и у самого прогнившего душевного мертвеца. — Прошу. — Я тебе не обязан. Действия и слова не были согласованы. Антон медленно, скрепя сердце подошел к Арсению, неспешно снял ветровку и аккуратно сел на корточки перед человеком, которому совсем недавно говорил, что не увидит этим вечером. Вообще никогда. Шаст медленно большим пальцем провел по мокрой, неизменно мягкой, стянутой от слез щеке, едва касаясь, бросил взгляд в глаза и тут же отвел. — Неужели я такое чудовище? — рука медленно скользнула к разбитому в кровь кулаку Арсения, крепко схватив, и осторожно переплела пальцы. Тут же какой-то магнетизм потянул Антона к губам. Арсений не отвечал, всего лишь схватился за футболку, убивая шансы уйти. Дребезжащее в душе напряжение возросло в разы, жаркое шумное дыхание в полуоткрытые губы подкинуло дрова в яркое пламя между полюбовниками. Они пожалеют. Но это будет потом. Арсений собрал последние силы и властно потянул на себя обескураженного Антона, вовлекая в поцелуй страстный, такой горький, болезнетворный, от которого снова захотелось зарыдать как последняя мразь, так, чтобы затопило их, любовь, боль — все. — Арс, я не могу. Ты сильно пьян, и Ира… — Антон отстранился, прикрывая глаза, лишь бы не видеть упрека в глазах Арсения. — Мне плевать. Арс уже не понимал, пьян ли он крепким виски или родным, любимым, одновременно чужим и приторным запахом Антона. Он потянулся, вдохнул его, и мокро поцеловал в шею. Еще раз. Стал вылизывать, целовать ключицы, переходя языком ниже. Рука машинально опустилась вниз. Антон упал на колени, попытался отстраниться назад, оперевшись на грудь Арсения, но противиться прикосновениям не мог. Не мог смахнуть руку, которая сжала ткань футболки, приподняла ее и пустила под нее свои холодные пальцы, касаясь горячего тела. Не мог уйти, когда рука двинулась к паху, расстегивая ширинку нервно, второпях, пуская руку дальше и касаясь знакомых эрогенных точек. Не мог кричать, а только рвано выдохнул и закусил губу, когда чужой язык не спеша провел прямую по груди. — Арсений, съеби, — шепот, смежный с приглушенным стоном вырывался из онемевших губ Антона, он схватил Арсения за ворот наполовину расстёгнутой рубашки, приподнялся и впился в губы Арсения, резко поднимая его за собой. — Съеби с себя эту нахуй одежду. Не мешкая она сорвалась с удивительного правильного, красивого атлетического тела Арсения, пуговицы и ремень летели к чертям, как рассудок в те минуты, как дыхание, сбиваемое касанием рук к плоти. Антон с мерзким удовольствием рычал в поцелуй, чувствуя, как Арсений обхватил член плотным кольцом из пальцев и мягкими, но резкими движениями стал водить рукой, охватил другой шею Антона, который глотал ртом воздух, чтобы заглушить стоны, нервно искал чужие искусанные в кровь губы, вонзаясь в них, как вне себя. Убрав руку и обеими руками обхватив властолюбивое лицо Антона, которое непривычно выглядел теперь растерянным, Арсений тихо прохрипел от накатившего возбуждения: — Скажи… Ира лучше, чем я? — Заткнись, блять. — Антон резко открыл душевую, грубо и больно толкнул туда Арсения. Тот почувствовал смущение на долю секунды, удивленно и пьяно смотря на Антона, включающего прохладную воду, и прижался ладонями и спиной к холодной стенке. Несколько секунд еще они смотрели друг на друга, как хищник на жертву, в упор, взволнованные, возбуждённые и намокающие до нитки. Антон сделал шаг и снова уничтожил несчастные миллиметры в поцелуе таком отчаянном, как будто бы он был самый первый и последний сделанный на этой земле. Даже когда Арсений только чтобы глотнуть воздух отстранился, тут же чувствовал сильное давление на затылок к губам горьким, соленым, обжигающему дыханию. Антон ни на секунду не собирался прекращать, как маленькие ожоги, поцелуи на шее Арсения, только, словно незатейливый маневр отвлечения, он переместил руки к бедрам, гладил их мягко, будто бы вспоминая заново все, что было и забывая тут же. Арсения это сводило с ума. Черт побери, но не этого ли он хотел? Вода стекла с тел и будто бы этим сильнее их сплотило, сделало единым. Арсений не помнил, в какой момент Антон властно повернул его спиной к себе, и вода растекалась по всем изгибам. Он памятовал рвущую душевную боль в груди и то, как неожиданно Антон вошел до основания, но помнил, что стонал так громко, матерясь вперемешку с непроизвольно вырывающимся из губ именем, сотрясаясь всем телом от забытого приятного чувства, что подкашивались ноги. Как нестерпимо и до безобразия приятно Антон входил и сжимал горло, будто и вправду хотел задушить. Помнил, он не мог открыть глаз от потока воды, что дышать было как никогда сложно, как он выгибался кошкой. Помнил, как они кончили одновременно, в потом стояли под душем, прижавшись и переводя дыхание очень долго, будто это произошло не с ними. По ошибке. — Ты видел луну сегодня, когда шел? — сквозь шум воды слова Арсения слышались едва. — Нет. Не видел, Арс. Антон смотрел куда-то в пол, отвечая с раздумьем. — А о моих чувствах сказал бы то же самое? Арсений и Шаст больше не обменялись ни словом. Тихо разошлись по комнатам. Так было после их первого расставания. Тихо уснули. По крайней мере, если кто из них и плакал, то мастерски тихо, тайком. Не говорили и после того дня. Не звонили друг другу. Больше не общались. И какой-то кусок души Арсения разбитый вдребезги тогда, как из пазла выпал, оставил неизгладимый мертвый рельеф.

***

Спустя полгода Арсений проснулся как обычно один в холодной постели с легкой головной болью. Черный кофе насилу взбодрил, и следом от сигарет валялись потушенные, но еще теплые окурки. Холодный утренний ветерок на открытом питерском балконе трепал волосы и освежал. Удивительно, как необходим был сейчас этот ветер. Вроде бы не живой, но такой нужный. Было хорошо и удивительно. От этого четкое осознание пришло в голову Арсения. Он умер в ту ночь, роковую, внутренне не напрасно. Умер, чтобы ожить, хотя бы и сейчас. Он больше не побежит к стоящему к нему спиной, не потянется, не закричит. Главное, не принадлежать больше. Запутаться в паутине собственных мыслей, в действиях, доселе лишь только инстинктивным. И черту все. К черту.