Мох в ноябре

            Керосинка уже начинала коптить, а твирина в бутылке оставалось буквально на пару пальцев от ее зелёного стеклянного дна, даром, что одна такая же уже давно стояла пустая у ножки стола, за которым сидели двое.             Артемий впервые за долгое время смеялся, да и Даниил тоже позволял себе искреннюю радостную улыбку — никто из них не мог при первой встрече предположить, что спустя какое-то время, пройдя плечом к плечу через немыслимый кошмар смертельной эпидемии и общими усилиями победив ее, они найдут друг в друге не просто надёжных товарищей, но и приятных собеседников. Статус близких друзей парил где-то над их головами, но готовности к осознанию этого не было — напряжение между ними ушло, но слишком свежо ещё предание.             Было весело, было пьяно, было легко — самое страшное позади, — но было ещё что-то, от чего иногда вздрагивали плечи и ныли ладони от рассыпавшихся вниз по рукам мурашек.             — Что с щекой? — Даниил прищурился и указал подбородком.             — Где? — несмотря на пьяное марево Артемий мгновенно вскинул руку и дотронулся до собственной скулы. — А, это. Да утром один из оставшихся, кто ещё на поправку не идёт, пока ему морфий не ввел, брыкнулся и заехал мне по лицу. Ерунда, — от воспоминания об искаженном болью лице — о множестве лиц — Артемий тут же помрачнел, между бровей пролегла та самая напряжённая морщинка, что не ускользнуло от хоть и пьяного, но все ещё очень внимательного Даниила.             — Переживаешь?             — Конечно.             — Дай посмотрю, — Артемий не успел среагировать, как ощутил прикосновение сухих, теплых, в кои-то веки свободных от перчаток пальцев на своей щеке.             Действительно, Даниил с видом профессионала осматривал кровоподтёк, а у Артемия вертелось одно на уме: никогда таких глаз не видел — тёмно-зеленые, почти карие, смотрят всегда напряженно, насквозь, сегодня впервые увидел смешливые морщинки вокруг них, именно что смешливые, а не насмешливые, добрые, всё-таки такие добрые глаза.             — Как мох в ноябре.             — Что? — Даниил поднял взгляд и уставился в ответ.             — Глаза у тебя, говорю, как мох в ноябре.              В следующую секунду Даниил, так и не выпустив лицо Артемия из своих рук, уже касался своими губами его. «Шершавые, сладкие» — успел подумать Артемий, прежде чем, предварительно накрыв его руку своей, мягко оттолкнуть задыхающегося Даниила.             — Не надо этого, Данковский.             — Прошу тебя, зови меня уже по имени, — Даниил дышал тяжело и прерывисто, коснулся своим лбом чужого, — Почему?             — Жалеть наутро будем оба.             — Я никогда ни о чем не жалею.             — Ты пьян, Дань.             — Ты тоже.             — Я знаю.             — И я тоже знаю, точно так же, как ты, все осознаю и понимаю.             Несколько секунд они просто молчали, дыша друг другу в губы, пока Даниил, надеясь, что голос не дрогнет, не прошептал:             — Неужели совсем не хочешь?             — Больше жизни хочу.             — Так что нам мешает?             — Я ещё в студенчестве решил для себя: на пьяную голову — табу.             — Ты прав, — рвано выдохнул Даниил после секундного раздумия, зажмурился и лишь сильнее прижался лбом. — Обними меня.             Артемий с неохотой отпустил ладони Даниила, но секунда холода была вознаграждена теплом всего его тела, которое он тут же обвил своими руками. Даниил все так же баюкал его лицо и жался в ответ, такой, как оказалось, падкий на ласку.             — Давай просто ляжем спать, утром все уберем, — прошептал Артемий в самое ухо Даниилу и, не получив ответа, добавил. — Я останусь с тобой.             Даниил ответил ему судорожным кивком.