Октябрь

Хес укладывает волосы, привычное занятие неожиданно успокаивает, приводит мысли в порядок. Видок, конечно, не ахти, не выспавшийся с синяками под глазами, ещё и хлебнул утром коньяка на пустой желудок. Он как привидение шатается по квартире, выполняя давно отложенные домашние дела, собирает бесполезное барахло, раскиданные повсюду бутылки и пытается припомнить, когда к нему должен прийти клининг. Раздаётся звонок в дверь, один раз, второй и тишина. Лёша стоит прямо перед ней в этот момент и вспоминает, что она не закрыта до сих пор. — Открыто. — сообщает он достаточно громко, принимая более расслабленную позу, и складывает руки на груди, выдох. Секунда и входная дверь медленно открывается за ней мрачный до нельзя Братишкин, а лучше бы вор. Парень прячет красный от мороза нос в оранжевом воротнике куртки, сводит брови и выглядит ещё более жалостливо, чем котёнок под проливным дождём. — Если я скажу, что всё из-за алкоголя, ты поверишь? — спрашивает Вова, прижимаясь спиной к двери. — Нет. — Тогда я просто долбаёб. — Это точно. — Хес не удерживает смешок и обхватывает себя руками сильнее. — Я невъебический долбаёб, Хес. — жалуется Братишкин и делает пару шагов к нему. — Я ни хрена себя не контролирую. — Тогда зачем пришёл? — Не знаю… Я мешаю, да? У тебя сегодня стрим? — Я отменил стрим ещё утром. — О, я не видел. — Вова опускает голову и в смущении ерошит свои волосы. Хесус прожигает его взглядом, всё это показушное смущение разбивается об воспоминания о том, как он может призывно кусать пухлые губы и тереться об парня своим стояком. — Зачем ты пришёл? — повторяет вопрос Лёша, голос у него звучит грубо, а равнодушие в глазах сводит Братишкина с ума. — Я… — Вова не договаривает, потому что и сам не знает, почему он вообще пришёл именно к нему с самого начала, но делает ещё пару шагов вперёд и уверено поднимает голову. — Я уже здесь, остальное неважно. Хесус кивает, опускает руки и уже поворачивается в сторону кухни, но его больно ударяют спиной об стену, Вова прижимается к нему всем телом и тянется вверх, вставая на носки ботинок. Он целует холодными губами и скользит ледяными пальцами по шее, Хес невольно вздрагивает от неожиданности и холода и цепляется за жёсткую ткань куртки. Вова снова сам не углубляет поцелуй, быстро отстраняется и вжимает голову в плечи, отводя глаза. Лёша в упор смотрит на него, наблюдая как вся решимость утекает из парня. — Ты чего такой холодный, пешком что ли до моего дома шёл? — тихо спрашивает Хесус, приподнимая лицо Вовы и поглаживая его щёку большим пальцем. — Почти… — неопределённо отвечает Братишкин, очень медленно и неуверенно поднимая на него глаза. Хес по взгляду видит, что тот готов сбежать, и не даёт ему это сделать, теснее прижимает к себе и наклоняется, смело прижимается к его губам, и Вова охотно отвечает уже решительнее, приоткрывает рот и скользит по губам языком, куда более горячим, чем он весь после улицы. Братишкин обхватывает его шею, повисая на Хесусе, беззастенчиво пропихивает свой язык ему в рот. Лёша задыхается, отстраняется и рассматривает до невозможного огромные серые глаза Вовы, которые так блестят, что Хес не удерживается и снова прижимается к его губам. И это… Пиздец! — Стой, Вов, пора заканчивать. — говорит Хесус отодвигая парня от себя подальше. — Нахуя? — не понимает Братишкин, возбуждение отбило последние мозги. — Я вообще-то не гей. — Так и я тоже, классно же? — Поэтому и всё, это мерзко. — заявляет Лёша, но увидев какое из-за этого у Вовы теперь лицо, хочет забрать слова назад. — Это я мерзкий… — вздыхает Братишкин, трясёт головой и отворачивается. — Нет, я имею в виду, что это ведь странно. — Если я тебя хочу, то это странно? Хесус совсем теряется и не знает, как ему на такое отвечать, но, если молчать, Вова точно уйдёт, а Хес не хочет, чтобы он уходил. Братишкин выглядит совсем как растрёпанный цыплёнок, ещё и такой расстроенный. Хес ловит его под руку и осторожно меняет их местами, прижимает Вову к стене, затыкая ему рот своими губами, потом тянет за застёжку куртки и соскальзывает поцелуем на разогретую шею, чем вызывает у парня нервный вздох. Куртка летит в сторону, Хесус скользит языком по не скрытым воротником ключицам Вовы и прикусывает нежную кожу. — Вкашная кофта на тебе висит. — шепчет Хес ему на ухо и улыбается. — Как будто на тебе нет. — фыркает Братишкин, извиваясь в чужих руках. — Что ты творишь, нахуй? Разве это не странно и мерзко? — Похуй+похуй. — отвечает Хесус и резко тянет парня за собой в сторону спальни. — Блять, только кроссы скинь. Вова стаскивает с себя обувь и тащит Хеса в спальню уже сам. Кое-как они вваливаются в комнату и падают на постель, не разрывая поцелуй, кровать весело поскрипывает под их весом. — Бля, как будто мы уже во всю трахаемся. — смеётся Вова, ёрзая под Хесом, и трогает его за бока. — Она такая с самого начала. — Сейчас мы её доломаем. — Надеюсь, ты понимаешь… — Хесус прижимает его руки к кровати и серьёзно смотрит в разгорячённое лицо. — Что это не поможет тебе её забыть? Вова дуется, глядя в сторону, но быстро приходит в себя и смотрит смело в глаза. — Ты, блять, дохуя знаешь обо мне? Нет, вот и думай о себе лучше. — он сжимает его ладони, переплетая пальцы, и изгибается, чтобы толкнуться ему в пах бедром. — И ты очевидно хотел бы продолжить. — Походу я дохуя тебе позволяю. Жалуешься мне постоянно на что-то, прибегаешь каждый раз, как у тебя проблемы, приходишь, когда вздумается. — А ты выслушиваешь, помогаешь, Хес, ты ведь любишь меня. — Охуела твоя голова? — Хес почему-то пугается, но старается не показать этого, Вова ухмыляется ещё так самодовольно. — Сука, я прав что ли? — А сам-то? Почему я? Ты доверяешь мне? Чем я такой особенный, а, Вова? — Блять. — Братишкин выворачивается и сталкивает его с себя, они садятся с разных сторон кровати, обдумывая происходящее. — Какого хуя мы вытащили на свет эту хуйню? — вздыхая, спрашивает Хесус. — Я бы сказал, что мы просто лучшие друзья, но после только что чуть не случившегося, звучит как пиздёж. Друзья не спят друг с другом. — А может мы, ну, очень близкие друзья? — На что ты намекаешь? — осторожно спрашивает Вова, оглядываясь через плечо, и вздрагивает, пересекаясь взглядом с обернувшимся Хесом. — А? — Не задавай дебильные вопросы. — Хесус подползает к нему через кровать, ухмыляется, когда Вова садится боком к нему, и скользнув ладонью по его щеке наклоняется, прижимаясь к его губам. — На что я намекаю? Братишкин вскакивает на ноги, заплывает румянцем и, нервничая, теребит в руках край кофты. Хес прожигает взглядом и сжимает его ладони, притягивая к себе. — Хес… — Мы уже так далеко зашли. Вова выдёргивает свои руки и не двигается секунду, а потом резко забирается на кровать, обхватывает Хеса за плечи, роняя его на спину, и сжимает крепко, сопя на ухо. — Ну чего ты, Вов? — касаясь губами его виска, спрашивает Хесус и гладит по затылку. — Ты… Я… Блять!.. Пиздец, нахуй. — Пытаешься придумать, как пообиднее меня обозвать? — хмыкает Хес, Вова ему в ответ только ещё непонятнее что-то бормочет и трётся носом об плечо. — Ну ты козёл. — Вообще уёбок. — Тебе грустно, обидно? Одиноко? Из-за чего-то, что случилось где-то там? Говори. Я же готов слушать тебя. — Если я тебе не отдамся, ты ведь прогонишь меня? — спрашивает Вова, поднимая с его плеча мрачную грустную мордашку. — Вот скажи, ты совсем дурак? Я тебе об одном, ты хуй знает о чём. Ну точно, я ведь помогаю тебе только за отсосы, как я мог забыть. — Не хочу оставаться один. — голос у Братишкина тихий, и он утыкается взглядом куда-то за плечо Хеса, лежащего под ним. — Я рядом и без всяких условностей. — Хесус гладит его по щекам и тянется вверх, медленно чмокая в лоб. — Вот так, Вов? Я столько времени всегда был готов помочь тебе, разве есть смысл сомневаться? — Но я… Ничего не могу дать взамен. — Как будто я что-то требовал от тебя. Не говори ерунды. — Спасибо. — Вова сползает с него и садится рядом. — И прости что я такой. Хесус поднимается, рассматривает его лицо и притягивает к себе в объятия. — Таким дураком ты мне и нравишься. Из-за чьих ещё глупых поступков я буду постоянно смеяться? — Смеёшься над моим горем? — Только над тобой. Может хочешь поплакать? — Пошёл ты нахуй с такими предложениями. — даже злясь, Вова всё равно крепко обнимает Хесуса и прижимается щекой к его плечу. — Ты как ребёнок. Мне покачать тебя в руках? — Хес не дожидается разрешения, качает его на руках и мычит какую-то колыбельную. — Ебаный долбаёб со своими пожилыми шутками… — ворчит Братишкин, но прижимается сильнее и утыкается носом в его шею. — Не отпускай меня. — Вот же. — Сам предложил. — А ты и рад. — хмыкает Хес и добродушно треплет по голове. — Какую ещё клишированную хуйню спизданёшь? — Мне так хорошо с тобой. — А ещё? — Твоё сердце так громко стучит. — Вова прижимает к его груди ладонь, отчётливо чувствуя биение сердца. — Было бы плохо, остановись оно. — Тахикардия что ли у старого? — Сука… Мы ещё сколько так будем сидеть? — А что, спина затекла? Хесус валится на спину, утаскивая Вову за собой, и тот охотно устраивается у него под боком. Комнату освещает лишь свет уличных фонарей, но этого и света из коридора достаточно, чтобы всё видеть. Видеть, как Братишкин хватает припухшими губами воздух, когда Хес медленно покрывает его лицо поцелуями, переходит на шею и перебирает пальцами кофту, задирая её выше, но кожи руками не касается, только губами, что дурманит голову не меньше. И как он начинает скулить, стоит Хесусу лечь на него сверху, прижимая сильнее к постели, прихватывает кожу зубами, заставляя её краснеть, и скользит руками уже под кофтой. Вова хватает его за плечи, мычит и выгибается. — Блять, можешь ты не издавать эти звуки? — не выдерживает Хес, его стоны Вовы с ума сводят. — Мне своих чмоков хватает, а ещё ты тут кряхтишь. — Сука! Не говори со мной в такой момент! — возмущается Братишкин и пытается спрятать пылающее лицо в ладонях. — Я тут пытаюсь не стонать. — Нихуя ты охуел. Хочу и говорю с тобой. — Хесус наклоняется к самому уху, чтобы выдохнуть горячо. — Вова. — и прикусывает мочку уха, скользит поцелуями снова на шею и касается каждым кончиком пальцев его затвердевших сосков. — Ну, бля, Хес! — Нравится? — Да! М… Хес улыбается, наблюдая за его метаниями. — Ну ты и красный, клубничка. — Хули клубничка то? Нормальные люди говорят, как помидор. — Как банально, клубника тоже красная. — Тогда почему не болгарский перец? — надувшись спрашивает Вова, пытаясь незаметно вылезти из-под него. — Так он бывает жёлтый ещё и зелёный там. — Хесус пресекает попытку сбежать, прижимает его руки за запястья над головой и наклоняется, быстро мазнув по его губам поцелуем, на который он ещё и охотно отвечает, потом накидывает на них одеяло, скрываясь под ним. И не видя, что он делает, Вова начинает чувствовать всё гораздо острее, и поцелуи всё ниже, и градус всё выше. Хес скользит горячим языком по его животу вниз, и его уносит мигом. — Стой! Бля! — Братишкин сдёргивает с него одеяло и пересекается с хитрым взглядом. — Больше не чувствуешь себя одиноко? — Доиграешься сейчас, ебанушка, а если я в штаны кончу? — Значит побежишь застирывать. — хмыкает Хесус, наклоняется к его лицу, опуская ладонь на его ширинку, и развратно обводит языком ухо. — Можем снять. — Ах-хуел? — Ой, стесняшка какая, вы посмотрите. — За-авались… Хес фыркает, затыкает ему рот поцелуем, прижимается стояками, начиная медленно тереться об него, и ловит стоны губами, заглушая так и свои собственные. Братишкин обхватывает его руками, углубляя поцелуй, но долго не выдерживает, задыхаясь, утыкается носом в его плечо. Хесус всё же вовремя стаскивает с него джинсы, и как школьники они спускают в нижнее бельё от незамысловатых ласк. — Вот же, гандон ёбанный! — вскрикивает Вова и пытается заглянуть между ними, но темно и нихуя не видно. — Чем ты недоволен? — спрашивает Хес, сползая ему под бок, и тыкается носом в щёку. — Что мне теперь делать? — Так я и говорю, застирай, трусы до утра высохнуть на полотенцесушителе. — А как я без них буду? — Ну, в мои твоя жопа если и влезет, чувствовать себя будет не очень. Все яйца себе пережмёшь. — Сука. — Ты… Не собирался оставаться у меня? — тихо спрашивает Хесус. — Я не думал ещё, но теперь видимо придётся. — Придётся ему. Сам тут кайфовал от моих прикосновений, а теперь выёбывается, козёл. — Пиздец. Ты сделал… — Вова тоже переворачивается набок к нему лицом. — И это не странно? — А тебе странно? Я не похож на женщину. — Ну… У тебя только щетина колется, а так… — задумчиво отвечает Братишкин, гладя его щёку. — Попизди! Я только побрился недавно. — обиженно ворчит Хес и просовывает руку под Вовину кофту, дёргая его за редкие волоски на груди. — Самому бы побриться не помешало. — Ах ты! — Ну, кто? Говори уж. Они злобно зыркают друг на друга, лёжа совсем близко, лицом к лицу, и почти одновременно тянутся друг к другу с поцелуями. Вова обвивает его рукой, будто в отместку хочет царапнуть ногтями по груди, но залипает на то, как плавно ладонь скользит по гладкой коже от поясницы до лопаток, и как Хес выгибает спину за его рукой. — Подо… М! Да стой ты, блять. — пытается остановить его Хесус, отталкивая. — Реально надо застирать сначала. — А мне похуй. — Зато потом будет очень не похуй, долбаёб! Мне тоже нужно. — Ну, блять и что? Нам сейчас в ванную переться? — Да. — Хес хлопает его по щеке и встаёт. Вова цыкает, возится, снимая свои штаны, и топает за Лёшей, который уже скрылся в коридоре.