Октябрь

— Давай свои тоже. — просит Хес, закидывая свои вещи в стиральную машину. Вова в этот момент пялится в потолок, стараясь не смотреть на сверкающего голой жопой парня. — Чо?! А ты не будешь смотреть? — Вова, блять. — Что? Это ты тут бесстыдно задницей вертишь. — А да? — хмыкает Хесус, подходя к нему, притягивает к себе, заглядывает в смущённое лицо и чмокает в губы. — Бесстыдно мне это позволять. Не слушая, Братишкин обхватывает его лицо ладонями и наклоняет к себе, впиваясь в губы. Как только Хес скользит руками по его спине вниз и тянет за резинку боксеров, Вова тут же вырывается. — Куда ты лезешь? — ворчит он. — К тебе в трусы. — сообщает Хесус, покрепче сжимает его бёдра под ягодицами и притягивает обратно к себе. — Ебать. Что ж ты делаешь… — Вова мелко дрожит, утыкаясь лбом в его плечо. — Хес. — Ничего плохого. Мне остановиться? — Нет. Довольно улыбаясь, Хесус стягивает, наконец, с него мешающуюся всю дорогу кофту и целовать плечи больше ничего не мешает, руками он шарит по его спине, обнимая сильнее. Вова тыкается носом ему в макушку, зарываясь лицом в башню. — Ладно, давай стирку заправим и пойдём обратно? — Хес резко разрывает объятия и ухмыляется, наблюдая за расфокусированным взглядом Братишкина. — Я сам, выйди! — и Вова пытается вытолкнуть его из помещения. — Тебе всё равно придётся выйти без них. — Так принеси мне что-нибудь на замену. — Что? — Ну… Что-нибудь… — Вова опускает голову и тут же поднимает, щёки заливает краской. — Полотенце. — Будешь в полотенце ходить? — Да! — Вон то можешь взять. Закинь трусы в стиралку, я позже запущу. — говорит Хесус, хотя подразнить ещё хочется. Вова невнятно бурчит что-то ему в спину. И Хес возвращается в комнату, вытирается влажными салфетками и надевает свежие трусы. Спустя полминуты в дверях уже неловко мнётся Братишкин, сжимает в руках свою кофту, прикрывая обнажённый живот, и правда завернувшись в полотенце, топает к кровати и забрав свои джинсы кидает одежду на стул. — Ложись, я в ванную и назад. — сообщает Хес и выходит. Когда он возвращается, Вова глядит на него, пряча нос под одеялом, Хес беззаботно забирается на свою половину кровати и залипает в телефон. — И ничего больше не будешь делать? — спустя минуту тишины спрашивает Братишкин. — Хочешь, чтобы я что-то сделал? С тобой? — Не выдумывай! — Вова резко поворачивается к нему спиной. — Будем просто спать? — Я поставил на быструю стирку, через полчаса достану и повешу, а потом, наверное, действительно лягу спать. Ты можешь прямо сейчас. Или покушать хочешь? — Не хочу, а ты? — Тоже. — Тогда спать? — А я сказал что-то другое? Вова ныряет под одеяло, выныривает около Хесуса, подлезая ему под руку, и загораживает экран своей башкой, устраивая её у него на груди. Хес треплет ему волосы, улыбаясь, и целует в макушку, телефон приходится держать в правой руке, потому что в левой у него голова Вовы. И он быстро сдаётся что-то в нём делать, куда интереснее провести ладонью по спине Братишкина, нажимать пальцами ему на позвонки, заставляя изгибать спину, и останавливается до того, как касается ягодиц. Братишкин мурчит ему куда-то под подбородок и трётся бедром закинув на него ногу. Хесус возвращает руку ему на голову, обхватывает, приподнимая лицо, и ловит его губы своими, а другой рукой, сбросив телефон на пол, ведёт от коленки вверх, подтягивает его на себя и чувствует, как в бедро упирается чужой стояк. — Вов? — зовёт разморённого парня, который уже забрался на него сверху. — Чего ты хочешь? — Я… Хочу, чтобы ты уже тоже разделся. — признаётся Братишкин и широко распахивает глаза. — То есть… Нет! Я… Хес отстраняет его за плечи, невольно облизываясь, приподнимается и кое-как стаскивает с себя кофту, откидывая её в сторону, и смеётся в кулак, наблюдая, как полностью голый Вова сидит у него на ногах, прячет покрасневшее лицо в ладонях и жадно разглядывает, выглядывая между пальцами. Он и сам смущается, тянется вперёд, сгребая Братишкина в объятия, и утыкается лицом ему между верхних рёбер. — Не понимаю, с каких пор ты такой? Из-за тебя я тоже чувствую себя неловко. — жалуется Хесус. — Какой такой, блять? — бурчит Вова, цепляясь за его плечи. — Будто в первый раз. — Не знаю, как у тебя, но я вообще-то в первый! — Долбаёб. — смеётся Хес, поднимая голову. — Не с парнем, а вообще. Или… С девочками у тебя тоже не было? — Ты… Охуел? Конечно было. — Тогда тебе перед мужиком страшно раздеться, ты же ходил на пляжи всякие? — Одно дело пляжи, а не когда… — Вова замолкает, уходя от пристального взгляда. — Когда что? — спрашивает Хесус и касается губами его щеки невесомыми поцелуями. — Когда у тебя хуй на парня встаёт? — Вот же хуйня. Слышь, старый! — А что я такого сказал, всё по факту. — Пи… — слово у Вовы застревает попути в тот момент, когда Хесус сжимает его член длинными пальцами. — Асу! — Хес вздрагивает вместе с ним, когда тот впивается ногтями ему в спину и мычит сквозь сжатые губы, тут же принимаясь хватать воздух ртом. — Вовишкин, ты такая кошка. — Сам ты… Сука… — Ну-ну, отрицай, скажи ещё, что не нравится. Я только держу его, а ты уже весь трясёшься и плавишься. — Нравится, пиздец… Хес… — Вова кусает свои губы, но перед глазами у него так всё и плывёт, он просовывает между ними руку и грубо сжимает его стояк через трусы. — А сам-то что? Хес шипит, сминая его губы, и резко дёргает рукой по его члену, умудряясь ещё и толкнуться в его ладонь. Стоны глушатся поцелуями. Они дразнят друг друга резкими движениями и горячими поцелуями, кусаясь и сводя с ума. Постепенно движения становятся плавными, более нежными, они надрачивают и зализывают губы друг другу, заходясь хриплыми стонами. И доходят до разрядки одновременно, так же в объятиях падают набок и пытаются отдышаться. — Блять… — вздыхает Вова и пытается натянуть на замёрзшее тело одеяло. — Ты только не усни поперёк кровати. — предупреждает Хесус, поправляя ему сбившуюся на лбу лохматую чёлку. — Ложись нормально и спи спокойно. — Хорошо, солнышко. Хес тянется к нему, принимаясь быстро целовать сонную мордашку Вовы, и тот нехотя открывает глаза, и расплывается довольной улыбкой. Через минут двадцать они всё же укладываются ровно, Хес быстро заканчивает стирку и возвращается к уже вовсю сопящему Вове, немножко изучает его лицо, а потом вырубается.