Чужой и самый близкий

Облачные Глубины и окрестности. О том, что глава Цзян убил своего брата, говорили везде: и на рыночных площадях, и во дворцах. В Облачных Глубинах тоже говорили — тихо, тише шелеста трав… Лань Сичэня удивляло, как после гибели Вэй Усяня все вдруг в открытую стали называть его братом Цзян Ваньиня — но не в лицо, конечно, ожесточенному главе Цзян. Словно без кровных уз их беда была недостаточно завершенной. Кто бы и как измерил беду, думал Лань Сичэнь, кутая кисти в толстые рукава. Ночью выпал первый снег, растаявший к полудню, и серый, зябкий туман больше отвечал его настроению. В горах становилось холоднее, и в преддверии зимы Облачные Глубины жили все медленней. Даже уроки дяди утратили строгость — самую малость, но этого было достаточно, чтобы Лань Сичэнь увидел его сомнения и разочарование. Именно дядя вел отряд на Луаньцзан, освободив старшего племянника от тягот этого похода. В душных, наглухо закрытых комнатах Лань Сичэнь изнывал от постыдных желаний, бросавших его то в жар, то в холод, и пытался медитировать — лекарства помогали мало. Лекарь, единственно посвященный в тайну «печати», поджимал морщинистые губы и говорил, что это из-за тревоги, одолевшей главу. Тело не слушалось его зелий, нарушенная гармония тела, души и ци свела на нет все его усилия. Лань Сичэнь едва выносил его присутствие — оно мешало снова упасть на кровать и мучительно трогать себя в самых потаенных местах, чувствуя, как горит шрам на затылке и как от этого сладко и тяжело. Имя Цзян Ваньиня то и дело рвалось с губ — теперь это терзало едва ли не больше телесной слабости. Связь между ними не должна была стать такой прочной. Дурные мысли для дурного дня. Лань Сичэнь незаметно ускорил шаг, стремясь спрятаться от тумана, в котором все безнадежнее тонули горы. Волосы успели стать влажными и липли к коже, хотя идти было недалеко. Вязким, сырым воздухом было трудно дышать, а тело знобило — жар течки все еще не ушел окончательно, и золотое ядро не справлялось с холодом. В комнатах брата было тихо и сумрачно, будто уже настал вечер. Запах лекарских трав и курений перебивал кровавый дух, который чувствовался только у самого ложа. — Ванцзи, — позвал Лань Сичэнь, присаживаясь на край, — осторожно, чтобы не потревожить чужие раны даже малостью. Он видел лишь свернутые жгутом, чтобы не мешали, волосы и прикрытую тонким одеялом спину. Одеяло смягчало очертания: под ним почти не были различимы бугристые, многослойные перевязки, но оно не могло скрыть безжизненности позы и бессилия рук. Лань Сичэнь невесомо тронул выглядывавшие из-под ткани кончики пальцев — ледяных — и по тому, как вздрогнул Ванцзи, понял, что тот не спит и не погружен в медитацию. — Лекари готовят отвар из столетника и золотой жимолости, — сказал Лань Сичэнь. — Это уменьшит боль. И очистит разум — так уверял старый Лань Цзи, поглаживая вислые седые усы, — но Лань Сичэнь не стал об этом говорить. Ванцзи мыслил ясно, может быть, даже слишком — лучше бы ему сейчас витать в таком же тумане, как тот, что спустился на горы. Он рано пришел в себя, он не был готов к неизбежным вестям. Ванцзи и не спрашивал. Лань Сичэнь замолчал — сейчас все слова казались мелкими — лишь сжал его пальцы чуть сильнее. Даже горячая из-за не ушедшего жара ладонь не смогла их согреть. Мысли снова метнулись к Цзян Ваньиню, и от этого стало стыдно и противно — за себя. «Печать» была бременем и цепями, которыми он посмел связать и Цзян Ваньиня. Лань Сичэнь долго просидел в сумрачной тишине комнаты, не расцепляя рук с Ванцзи, — даже когда тот задремал. Потом все-таки встал, распалил жаровни и как раз успел к приходу лекарей. Лань Цзи укоризненно покачал головой, пробормотав что-то про гармонию и спокойствие духа, и пришлось спешно уйти, избегая неприятного разговора. Лекарь был прав — к вечеру «иньский» жар усилился, он так и накатывал волнами, пусть все более и более слабыми. — Глава! — Ученик будто вынырнул из темноты — Лань Сичэнь был так рассеян, что не заметил даже белых одежд. — Послание от ордена Юньмэн Цзян. Доставил коршун. Значит, срочное. Письмо было сложено по всем правилам, но все-таки показалось, что делал это Цзян Ваньинь в спешке. Перед тем, как его открыть, Лань Сичэнь помешал угли в жаровне — в том не было нужды, но надо было успокоить неприятно забившееся сердце. Послание было коротким — несколько иероглифов, выведенных резкими, угловатыми штрихами, о которые, кажется, можно было уколоться. Лань Сичэнь даже обвел один пальцем, будто проверяя. Цзян Ваньинь был недалеко от Цайи и просил о встрече. Не в Глубинах. В эту же ночь. Если главе Лань будет угодно провести ее в дружеских разговорах. В самом конце росчерк туши был слишком длинен, будто кисть отдернули с торопливым раздражением. Угли в жаровне зашипели, на мгновение вспыхнуло пламя и тут же погасло. Запах примешанных к ним благовоний потяжелел — или это Лань Сичэню стало душно? Он глубоко вздохнул, выравнивая сердцебиение, и бросил письмо на раскаленные, отливавшие алым и серым угли. Дождался, пока бумага догорит, нашел темно-синий плащ, взял с подставки Шоюэ, замер у порога. Небо было черным и низким, в клоках белесого тумана. В такие ночи нечисть так и тянется к людям — к их крови, плоти и душам. Лань Сичэнь покинул Глубины тихо, избегая стражей и случайных припозднившихся адептов. Чувствовал он себя странно: возбуждение вспыхивало внутри, сменяясь тревогой и стыдным ожиданием то ли постельных утех, то ли неприятного разговора. Он старательно гнал предчувствия и яркие картинки из головы, но путь оказался недостаточно долгим, чтобы холодный ветер его успокоил. Дом у озера стоял далеко от других, а высокие ивы густой, еще державшейся на ветвях, листвой закрывали его от редких прохожих. Цзян Ваньинь стоял у дверей, глядя в небо, и у Лань Сичэня в груди нехорошо — и сладко — сжалось. — Вы так и ждали меня? — спросил он, что было и невежливо, и самоуверенно. Осознание пришло в следующее мгновение, и меч едва не прошел мимо ножен — такого с Лань Сичэнем не случалось с самого детства. Надо было извиниться, подумал он, оглушенный собственным промахом… — Да, — просто ответил Цзян Ваньинь. — И тут лучше. Хотелось… подышать. Он не выглядел больным или сломленным, но Лань Сичэню не надо было смотреть — отчаяние, которое помнилось по Безночному городу, билось внутри Цзян Ваньиня и требовало выхода. Слез, крика, битвы. Или притяжения связанной с ним «инь», в котором можно забыться. — Здесь никого нет, — сказал Цзян Ваньинь, входя в дом. Он держался скованно, хотя не мог не знать, что Лань Сичэнь чувствует. И как пахнет — жар снова распустился в теле, как те угли, вспыхнувшие пламенем, когда на них уронили письмо. — Тогда нам не помешают, — твердым голосом ответил Лань Сичэнь, снимая плащ. Он бросил его на стол, где уже лежал Саньду в новых пурпурных ножнах. Совсем новых — вряд ли Цзян Ваньинь ходил на Луаньцзан с ними. — Вы… Лань Сичэнь, я не хочу, чтобы это… — Слова словно спотыкались друг о друга, но Цзян Ваньинь все же взял себя в руки. — Это не принуждение и не требование вернуть долг. — Я не думал о нашей встрече как о сделке, — сказал Лань Сичэнь, кладя Шоюэ рядом с плащом и Саньду. — Меня тоже… тянет. Цзян Ваньинь покраснел — даже в полумраке было видно. Лань Сичэнь вдруг почувствовал не только его силу и «янское» желание, но и мягкую, пахнущую, как нагретая солнцем кожа, неуверенность. Словно у ребенка, пришедшего за лаской и ждущего, что его оттолкнут. Сравнение было нелепым — ощущение мелькнуло и пропало, а Цзян Ваньинь подошел к двери и закрыл засов. Над притолокой тускло засветился талисман. В большой, скудно обставленной комнате кровати не было, и Лань Сичэнь последовал за молчаливым Цзян Ваньинем, знавшим дом. Под ногами скрипел дощатый пол, и это был единственный звук, нарушавший тишину. Раздевались они тоже молча, но в странном бессловесном согласии — теперь уже казавшийся благословенным жар внутри позволял Лань Сичэню не задумываться о тысяче вещей, которые должны бы были его волновать. Он легко отдавался желанию, будто был рожден с этим. Не как в первый раз, мучаясь от страха и неизвестности, не как совсем недавно в Облачных Глубинах, переживая телесный голод и обиду, на которую не имел права, — вот только притяжение «инь» и «ян» было древним, нерушимым законом, и связанные всегда будут звать друг друга. Цзян Ваньинь его позвал, и он не смог не прийти. Возможно, потом они пожалеют, но, целуя Цзян Ваньиня в горячие, сухие губы, Лань Сичэнь позволил себе не думать о будущем. «Янский» запах заволок все чувства, как туман — горы, освободив голову и растревожив тело. Но больше, чем собственная слабость, Лань Сичэня ломала страсть Цзян Ваньиня. Перемешанная с болью и ненавистью, она делала его движения резкими и почти грубыми, но все в Лань Сичэне отзывалось на них с бесстыдной готовностью. Он сам лег на кровать, развязывая нетерпеливыми руками пояс, пока Цзян Ваньинь срывал узкие нарукавники, поставив на край кровати колено. Спальня была небольшой, из-за высокого, массивного полога кровати она казалась совсем тесной, и от этого Лань Сичэнь чувствовал их близость острее. Несколько свечей горели у закрытого ставнями окна, делая силуэт Цзян Ваньиня темным и будто смазанным — или это из-за головокружения? Лань Сичэнь откинулся на подушку, жадно вдыхая густо и терпко пахнущий воздух. Цзян Ваньинь тоже не стал раздеваться до конца: сбросил верхнее тяжелое платье прямо на пол, развел полы нижнего — у него часто вздымалась грудь, и за это уцепился взгляд. Лань Сичэнь как завороженный потянулся к светлой, перечеркнутой шрамом коже и впечатал ладонь прямо посередине. Склонившийся над ним Цзян Ваньинь вздрогнул и застонал сквозь зубы, когда рука скользнула ниже, к твердому, гладкому животу. Они замерли так на долгое мгновение, а потом все снова обернулось сладкой в своей беспорядочности и бездумности возней, пока «связанные» тела будто искали и находили друг друга. Разум был далек от этого: от объятий, оставлявших синяки, бесстыдно переплетенных ног и рук, жаркого трения — живот о живот, бедра о бедра. В этот раз Лань Сичэнь осознавал все лучше, но это лишь добавило удовольствия. Можно было рассмотреть Цзян Ваньиня — от растрепанных волос, липших к высоким скулам, до острых коленей, между которыми он был зажат. Цзян Ваньинь приподнялся, прижимая его к постели, и по-звериному тряхнул головой, не отрывая взгляда от лица Лань Сичэня. — Лежите… так хорошо, — пробормотал он как пьяный и снова наклонился, почти прижавшись щекой к щеке Лань Сичэня. — Всегда так лежите. Вряд ли он понимал, что говорит, Лань Сичэнь видел, как несла Цзян Ваньиня бушевавшая внутри буря, но все равно стало жарко, и «иньское» в нем вспыхнуло счастливым удовлетворением. Лань Сичэнь с силой дернул его на себя — в губы ударила острая скула, и во рту почувствовался вкус крови, но ему как будто так и надо было… Они снова целовались, то нежно, то снова жестко и больно, и Лань Сичэнь застонал, стоило Цзян Ваньиню отодвинуться, — телу стало пусто, руки взметнулись в попытке удержать. Не удержал, конечно, только судорожно вздохнул, когда его подхватили под коленями, и сам же шире развел ноги, то ли подчиняясь, то ли подгоняя. Цзян Ваньинь не медлил, словно с него спал дурман, он действовал как в схватке — скупыми, выверенными движениями, и это возбуждало еще сильнее. Лань Сичэнь отдался чужой уверенности, чужой «ян», которая текла невидимым огнем по их телам, мешаясь с его «инь». Вздрогнул, когда ощутил Цзян Ваньиня в себе. Застонал, чувствуя, как крепко сжались пальцы на его ногах, и выгнулся, подставляясь. Дышать было тяжело — их запахи, смешавшись, стали для Лань Сичэня пьянее вина, но сознание не было мутным. Он отдавался, ощущая каждое движение Цзян Ваньиня, и сам требовательно вскидывал бедра, пока не догадался сцепить лодыжки на его спине. Нижний халат давно съехал до пояса, и горячая, гладкая кожа Цзян Ваньиня липла к его коже, и, кажется, они не могли быть ближе, разве что… Цзян Ваньинь наклонился так низко, что в ушах билось его тяжелое, неровное дыхание, а влажная прядь задевала шею. — Лань Сичэнь, — сорванно прошептал он, и это было просто имя, больше он не сказал ничего — и Лань Сичэнь так же бессмысленно и нежно обнял его шею обеими руками, притягивая еще ближе. Когда они целовались, что-то произошло, Лань Сичэнь был уверен. Просто он не мог дать этому название — это чувство превосходило все, что он знал раньше; единение тел потянуло за собой нечто большее, и чувство-без-названия ослепило его, затянуло мир белым, ярким светом. Лань Сичэнь стонал, не в силах оторваться от губ Цзян Ваньиня, но и целоваться он не мог, выгибаясь в жестких, тесных объятиях. Он был сильнее, но только не сейчас. Черты Цзян Ваньиня, острые и невозможно красивые, исказила та же сила, что владела Лань Сичэнем, — он широко раскрыл глаза, но словно смотрел в пустоту. Лань Сичэнь сам видел его как будто урывками, как будто разум не поспевал за всем, что обрушивалось на них снова и снова после каждого — взаимного — движения бедер. Цзян Ваньинь застонал, приподнимаясь на одном локте — второй рукой он жадно и неловко водил по груди Лань Сичэня, и от этого внутри рассыпались искры. В голове тоже искрило, хотелось зажмуриться, но и оторвать взгляд от Цзян Ваньиня он не мог. Лань Сичэнь никогда бы не нашел нужных слов, но он никому бы и не рассказал — о том, как скользко и жарко у него между бедер, как Цзян Ваньинь цепляет пальцами его соски, и от этого пронизывает сладкой дрожью, как ци кружит по телу, полноводная, словно река после затяжной грозы… Пик слияния настал для них одновременно: сначала Цзян Ваньинь протяжно застонал, больно вдавив пальцы в его ребра, и в следующий миг уже Лань Сичэнь зажимал себе рот ребром ладони и все равно крик рвался из него — «инь» была своевольна, что ей приличия, когда от удовольствия подгибаются пальцы на широко расставленных ногах. «Иньская печать» отметила его тело и на эту ночь стала его основой и сутью. Он мог только покориться — и опять целовать Цзян Ваньиня, неловко тыкаясь губами во влажный висок, скользить языком по соленой коже и ловить его ищущий рот. Цзян Ваньинь отпустил его и скатился, улегшись рядом, — тяжело дышащий, горячий, пахнущий ими обоими так, что у Лань Сичэня остро и колко сводило в груди. Там, где они касались друг друга плечами, кожу покалывало, хотя это могло и мерещиться. В этот раз, может, потому что голод «инь» не был таким всепоглощающим и требовательным, тело ответило на случившееся иначе, и Лань Сичэнь прислушивался к перекатывавшим внутри волнам тепла с бесстыдным интересом. Близость к связанной с ним «ян», к обнаженному, полному жара Цзян Ваньиню, волновала и успокаивала, ему давно не было так легко. Легкость поселилась внутри, мысли стали словно прозрачными — и ускользали от него, потому что думать не хотелось. Тело, наоборот, чувствовалось тяжелым, в руках не было силы, чтобы приподняться и набросить на них с Цзян Ваньинем хотя бы верхнее платье, прикрывая непристойность тел. Хотелось говорить и одновременно молчать — молчать было хорошо. Слышно было, как успокаивается дыхание Цзян Ваньиня, как скрипит кровать, когда он поворачивается набок, спиной к Лань Сичэню, и пытается нашарить то ли покрывало, то ли меч. В тусклом свете — комната почти погрузилась в темноту — его кожа казалась темной, отсвечивая золотом, и Лань Сичэню хотелось ее гладить. Он даже протянул руку, но Цзян Ваньинь подался назад, тесно прижимаясь к руке и бедру Лань Сичэня, и накинул на них обоих тонкое покрывало. Через мгновение он спал. Лань Сичэнь поправил собравшуюся складками ткань и тоже повернулся — осторожно, хотя, кажется, Цзян Ваньинь провалился в такой глубокий сон, что его ничто не смогло бы разбудить. Словно освободился от чего-то, подумал Лань Сичэнь, прижимаясь грудью к еще влажной, гладкой спине. И бесстыдства в нем оказалось достаточно, чтобы перекинуть руку через спящего, становясь еще ближе. Неприлично близко, их договор такого не подразумевал. Лань Сичэнь бездумно улыбнулся, в голове мелькнуло, что вопреки всеобщим представлениям о парах, несущих «печати», он выше и массивнее Цзян Ваньиня. Потом погасла, зашипев, свеча, и он уснул. Ночь была беспокойной — в самый темный час, задолго до рассвета, — они снова были вместе. Сонного Лань Сичэня будто качало в темноте по пологим волнам, он терялся между сном и явью, и только вздрагивал, когда Цзян Ваньинь звал его по имени. Утром — свет вкрался в комнату узкими полосками из-под оконных ставней — Цзян Ваньинь снова прижал его к кровати и замер, ожидая ответа. Ночь давала свободу, но утро, возвращавшее все на свои места… Лань Сичэнь развел ноги шире, и Цзян Ваньинь улыбнулся — в первый раз. Его облегчение было почти оглушающим, отзвук захватил Лань Сичэня, вливаясь в него, переплетаясь с ци. Вместе они становились сильнее и одновременно — уязвимее. — Я вас чувствую, — выдохнул Цзян Ваньинь на самом пике, и было понятно, что он не о собравшейся в единое целое плоти. Лань Сичэнь тоже чувстовал — чужая «ян» омывала его, перекатываясь через золотое ядро, как река через горный порог. Ни с кем он не был так близок, как с Цзян Ваньинем. После всего они не заснули, но и вставать никто не спешил. Мятые, пахнущие ими простыни комкались под ягодицами и спиной, и это были мелочи, которые не могли испортить тот ленивый покой, который обрел Лань Сичэнь. Цзян Ваньинь лежал, не шевелясь, лишь кончиками пальцев касаясь его бедра, и хотелось сказать ему, пусть дотронется сильнее — чтобы ладонь легла на остывавшую кожу, согревая. Они молчали, оба. Лань Сичэнь и не вспомнил бы, с кем провел столько времени, сколько с Цзян Ваньинем, и обменялся бы меньшим числом слов. Если не считать Ванцзи, конечно. Ванцзи… Цзян Ваньинь дернул рукой, на мгновение прикасаясь к нему тыльной стороной ладони, и хрипло сказал: — Я правда вас чувствую. Это странно. Иногда это как эхо в голове. — Да. — Лань Сичэнь поразился хриплости своего голоса. — Эхо. Они снова замолчали, а потом он сел на кровати, неловко придерживая волосы. — Я растерял все красноречие, за которое так хвалят Цзэу-цзюня. — Голос звучал совсем непристойно — сорванно, тягуче. Впору залиться краской стыда. — Со мной не надо, — ответил Цзян Ваньинь и закрыл лицо ладонями, устало потирая. Он выглядел измученным, но не так, как вчера. Телесная усталость всегда предпочтительнее душевной. В комнате было прохладно, но не настолько, чтобы выросший в аскетичных Облачных Глубинах Лань Сичэнь ощутил неудобство. И изнутри было тепло — на самом деле, ему давно не было так хорошо, и даже глухо застучавший по ставням дождь сделал все лучше. Будь его воля, Лань Сичэнь нарушил бы все правила, оставаясь в разворошенной постели с человеком, который был ему чужим и самым близким. Цзян Ваньинь сидел к нему спиной — и Лань Сичэню нравилось смотреть на него, разглядывая расслабленно сгорбленные плечи и небрежный хвост волос, змеившийся до поясницы. Он знал, что давно пора уходить, но это утро не отпускало его. Цзян Ваньинь обернулся, и они встретились глазами, и неловкость прямого взгляда оказалась мимолетной. По губам Цзян Ваньиня даже скользнула улыбка, и вот это, наверное, было для него чересчур — так быстро он снова отвернулся. Лань Сичэнь тоже сел. — Там, — Цзян Ваньинь кивнул в сторону двери, — есть еда. Или вы спешите… Вам надо уйти? Так спрашивают, когда неуместно попросить остаться. Лань Сичэнь хотел бы сказать, что останется и разделит с Цзян Ваньинем еду, как разделил связь. — Я нужен брату. Цзян Ваньинь сцепил руки, кивая, и Лань Сичэнь мысленно проклял неосторожные слова. Зачем он сказал «брат»? Именно сейчас, когда Цзян Ваньиню стало легче, и тень Вэй Усяня отступила за стены этой комнаты. Он не стал спрашивать, почему Лань Сичэнь так торопится к брату, — Цзян Ваньинь временами бывал удивительно тактичным. Или же ему сейчас не до чужих братьев. Лань Сичэнь только сжал губы, глядя, как пряма и напряжена стала его спина. — Я провожу. Цзян Ваньинь хмурился и теперь как будто сам спешил избавиться от гостя. Он накинул на себя нижнее платье, потом и верхнее, не подпоясываясь, и быстро, пока Лань Сичэнь одевался, нарисовал талисман. — Это от запаха. Чтобы про вас ничего не узнали. Талисман был исполнен на юньмэнский манер, в клане Цзян с ци работали свободно, недоброжелатели утверждали даже — размашисто и грубо, словно крестьяне, молотившие зерно. Лань Сичэнь поблагодарил кивком и улыбкой. Теперь не было необходимости заглядывать на источники, и он невольно порадовался — в такой промозглый день не хотелось погружаться в ледяные воды. Снова шел дождь со снежной крошкой, и Лань Сичэнь на мгновение застыл на пороге дома, щурясь и вглядываясь в безрадостный пейзаж. Он нарисует такой — потом, светлым, цветущим летом. — Обещают суровую зиму, — сказал Цзян Ваньинь как будто бы вместо прощания, и Лань Сичэнь кивнул. Догадался ли кто-нибудь досыпать угля в жаровни? Или Ванцзи никого не пустил к себе?.. Зима будет тягостной для всех них.