Чужой и самый близкий

Нечистая Юдоль. У Не Хуайсана, почти нелепого в траурном облачении, с саблей на боку, сил хватало лишь на то, чтобы прикрывать веером катящиеся по щекам слезы. Он плакал — очень тихо — всю церемонию, лишь в конце, когда каменный гроб закрыли, успокоился и вытерся рукавом. Он мог не стараться делать это незаметно — это невозможно, когда ты в перекрестье сотен взглядов. Он — младший брат, Цзинь Гуаньяо и Лань Сичэнь — названые. Все смотрели на них и на мертвое лицо Не Минцзюэ. Пустота внутри пожрала все чувства, и Лань Сичэнь был этому рад — смог бы он иначе сохранить лицо? Боль в сердце была тусклой, приглушенной этим счастливым бесчувствием, только руки недостойно дрожали. Лань Сичэнь смотрел на резной камень, в котором упокоился старший брат, и перебирал в уме правила, призывающие совершенствующихся к сдержанности и принятию воли небес. Потом вдруг вспомнился вечер из их с Не Минцзюэ юности: предзакатное солнце, беспорядочно разбросанные по комнате вещи, только Бася торжественно стоит в узорной подставке, и забывший о сборах на ночную охоту Не Минцзюэ горячо доказывает что-то, что казалось важным… Этого важного Лань Сичэнь уже не мог вспомнить. То была одна из первых их охот. Они, кажется, еще и не сдружились тогда, но долговязый, мосластый наследник Не был целеустремленным и строгим, и Лань Сичэню было с ним сначала необычно, потом весело, а потом это все стало его жизнью. Теперь перестало ею быть. — Брат, — мягко позвал А-Яо, невесомо дотрагиваясь до траурного белого рукава. — Пора идти. Он слишком задумался, поддавшись горю и воспоминаниям. А-Яо было еще хуже, он винил себя в том, что играл для брата недостаточно хорошо. Лань Сичэнь кивнул и медленно пошел вслед за Не Хуайсаном, возглавлявшим процессию. Дверь за ними закроют, и старший брат останется совсем один в темноте храма, душной от запаха благовоний. Потом его и вовсе увезут. Будут табличка и курильница перед ней. Лань Сичэнь прижал руку к груди — слишком болело. А-Яо снова тронул его локоть, успокаивая. Хорошо, что он был тут. Вокруг было много лиц и белого цвета, но взгляд останавливался на красной точке над бровями А-Яо — странно яркой среди этой белизны и серого камня Нечистой Юдоли. — Я надеюсь, в перерождении старший брат получит долгую и славную жизнь, — прошептал А-Яо, опустив голову. — Я буду молиться, чтобы так случилось. — Чтобы мы встретились и в следующих жизнях, — сказал Лань Сичэнь, и сердце дрогнуло. А-Яо кивнул, так и не подняв головы. Зато Цзян Ваньинь смотрел на него открыто и прямо почти до невежливости. В белом платье поверх пурпурного и светло-бирюзового он выглядел почти так же, как во времена своего ученичества. Лань Сичэнь сегодня то и дело вспоминал о былом. Цзян Ваньинь стоял чуть в стороне; его люди, из самых приближенных, неподвижно застыли за его спиной. Последние годы так всегда и было. Цзян Ваньинь отдельно, «достопочтенная триада» вместе, мелкие кланы — как ракушки и мелкая рыба, которых волны носят между скалами четырех великих орденов. Это не было хорошо, думал Лань Сичэнь, склоняя голову в легком поклоне, — ему ответили точно таким же, в этом Цзян Ваньинь был щепетилен. Он держался с ними — особенно с Лань Сичэнем — с той вежливой прохладой, которая отталкивала не хуже открытой неприязни. Недальновидно, если думать о делах орденов, но Цзян Ваньиню удавалось невозможное и Юньмэн Цзян, будучи всегда в стороне, никогда не уступал в своих интересах. Как-то в Башне Кои, глядя на Цзян Ваньиня с маленьким Цзинь Лином на руках — ребенок беспокойно ерзал, но объятия были надежными, — А-Яо сказал, что положение главы Цзян уязвимо. Невозможно было не понять, что он имел в виду, и Лань Сичэнь почувствовал странную вину и одновременно облегчение оттого, что времена переменились. Никто из их Триады не воспользовался бы той нежностью, с которой Цзян Ваньинь прижимал к плечу хнычущего племянника, никто бы не опустился так низко. А-Яо тогда улыбнулся и добавил, что Цзинь Лин проведет лето в Пристани Лотоса. Цзян Ваньинь добивался того, чего хотел. И его отстраненность тоже была его выбором. Громкие удары гонга ворвались в мысли, вернув в настоящее — траурные флаги, шарканье ног по гранитным плитам, удушливый запах горящих трав и благовоний. Даже ветер стих, как назло, не мешая дыму из бронзовых чаш стелиться прямо по толпе, забивая дыхание. Лань Сичэнь сглотнул, мучительно осознавая безнадежность происходящего. Цзян Ваньинь снова посмотрел на него. Почувствовал? Связь, усыпленная их взаимным покоем, просыпалась теперь, когда душу Лань Сичэня рвало горе? Этого стоило ожидать, но у Лань Сичэня уже не было сил, чтобы чувствовать вину. Он вместе со всеми опустился на колени, прижимая пальцы к холодному полу, и вздрогнул, когда Не Хуайсан сильно и звонко хлопнул ладонями. Пронзительно и траурно запели флейты — звук бил по вискам, и хорошо, что в поклоне никто не мог видеть его лица. А-Яо, бывший тут же рядом, — им двоим отвели самые почетные, братские места сразу за спиной нового главы — тоже прятал лицо, но Лань Сичэнь видел, как бессильно сжалась в кулак его рука. И года не прошло, как они все трое пировали на празднике маленького А-Суна, и с какой осторожностью старший брат взял его на руки — прямо из рук отца. Лань Хуань выпрямился, повинуясь удару гонга, и снова склонился перед гробом, а Не Хуайсан снова хлопнул в ладони. Церемония была долгой, словно не проводы мертвого, а испытание живых. Лань Сичэнь ее выдержал, но скрылся с людских глаз сразу после нее — в отведенные ему покои, те же, что и всегда. Никто не посмел нарушить его уединение, хотя он слышал шаги у дверей. Лишь поздним вечером, когда небо над Нечистой Юдолью стало темным и звездным, он вышел на дворцовую стену. Ветер со скалистых предгорий дул сухой и не нес свежести, но дышать им было приятно после дня в закрытом храме. Лань Сичэнь попробовал вдохнуть его всей грудью — и не смог, в горле что-то сжалось и болью отозвалось внутри. Он оперся о камень, нагретый дневным солнцем и не успевший остыть, и стал смотреть на горящие ниже огни крепости и примыкавшего городка, на костры, разведенные в горах — эти казались не больше звезд, на которые была щедра безлунная ночь. — Глава Лань? Лань Сичэнь не услышал шагов. Цзян Ваньинь хмурился — его лицо выхватывал из темноты свет факела, и глубокие тени делали черты более резкими, чем на самом деле. — Приветствую главу Цзян. Они снова были друг для друга «главами», и это было… уместным. Прошло слишком много лет после их последней общей ночи. Даже странно, что Лань Сичэнь до сих пор помнил, как пахли грубые простыни и как тихо дышал во сне Цзян Ваньинь. Связь потускнела, но не стерлась. — Я мешаю вашим размышлениям, — то ли спрашивая, то ли утверждая, сказал Цзян Ваньинь, и Лань Сичэнь покачал головой. Он сам не заметил, как поддался пустоте, — мыслей не было, но и окружающий мир пропал. Лань Сичэнь снова чувствовал себя беспомощным. — Вы вышли прогуляться, глава Цзян? — Обычный, ничего не значащий разговор давался с трудом, но Лань Сичэнь умел брать себя в руки. — Сегодня сильный ветер. Широкие рукава как раз подхватил порыв, пришлось придержать. У Цзян Ваньиня рукава были узкими, он даже на похороны надел боевые наручи. Толстую кожу обвивали серебряные змеи, но все равно это было — для боя. — Нет. Я искал вас. — Цзян Ваньинь подошел ближе, и Лань Сичэнь уловил знакомый даже не запах, его тень. В животе стало горячо и томно, и винить в этом следовало его слабость и связь, обостренную бедой. — Хотел застать вас одного. — Если вам нужен серьезный разговор… — Лань Сичэнь покачал головой, почти инстинктивно кладя ладонь на живот — как раз там, где было золотое ядро. Где проснулась успокоенная зельями и медитациями «инь», наполняя тело таким ненужным для них обоих возбуждением. — Я бы не стал беспокоить вас в такой день. — Цзян Ваньинь правильно понял недоговоренную фразу и выпрямился еще строже, чем всегда. Внезапно показалось, что он не столько напряжен, сколько смущен. Взгляд скользнул по Лань Сичэню и словно приклеился к смутному очертанию гор за стеной. — Тогда я буду рад вашей компании, — сказал Лань Сичэнь, хотя сам не был уверен в этом. Возможно, Цзян Ваньинь не хотел бы такой… радости. «Инь» голодно скрутилась в паху, заставляя задержать дыхание. Хорошо, что Цзян Ваньинь отвернулся. — Я мог бы… — Цзян Ваньинь недовольно поморщился, но Лань Сичэнь не стал принимать это на свой счет. Косноязычие редко овладевало красноречивым — иногда даже слишком — главой Цзян, но с кем такого не случалось? — Вы помогли мне после смерти Вэй Усяня. Имя мертвого брата он произнес четко и громко, но что-то в его интонации фальшивило. — Я помню. — Лань Сичэнь улыбнулся, и неясное, тягучее желание на миг стало острым, будто они уже лежали в постели. Он удержал улыбку на губах, но Цзян Ваньинь не мог не почувствовать хотя бы отзвук его «инь». Лекари и травники в Облачных Глубинах были лучшими во всем Китае, их подавляющие зелья почти освободили их обоих от неудобной и тягостной связи, но и они не были всесильны. Секретные рецепты Юньмэн Цзян тоже вряд ли помогали — «ян» в Цзян Ваньине обжигала. Притяжение, почти принуждение… Лицо Цзян Ваньиня казалось даже более резким, чем обычно, складку между бровями будто нарисовали тушью, как Цзини рисуют на лбу алую точку. Лань Сичэнь уже не помнил, когда видел его в последний раз без этого сурового росчерка. Разве что в их последнюю ночь — тогда «инь» и «ян» стирали им память, не оставляя места боли. Хорошо было бы забыться в сильных руках, чувствуя под ладонями горячую, гладкую кожу… И именно это Цзян Ваньинь и предлагал. — Мне очень помогла… ваша доброта. — Слова он подбирал с трудом, хотя и выглядел решительным. Глава Цзян считал своим долгом быть благодарным, переступая через свои желания и отстраненность. Собственные чрезмерные чувства мешали, переполняя Лань Сичэня, и беспокойство чужой «ян» делало все еще хуже. Все перепуталось, и в этом была только его вина. Несмотря на это, у Лань Сичэня чаще застучало сердце. Предательское стремление поддаться вынужденной милости заставило кровь бежать быстрее — и язык едва не повернулся сказать «да». Зелья все еще были недостаточно хороши. Цзян Ваньинь чувстовал себя должным, хотя это только Лань Сичэнь был за все в ответе. «Инь» разрушала его изнутри, пополам с отчаянной болью. — Я могу сделать то же для вас. — Цзян Ваньинь плотно сжал губы, будто недовольный тем, что молчание Лань Сичэня заставило его высказать все без недомолвок. И шагнул ближе. Его запах окутал Лань Сичэня, мешая сразу сказать «нет». — Я благодарен. — Хотелось тоже сделать шаг навстречу, но так будет, наверное, хуже. Он не имел права, и Цзян Ваньинь не заслуживал… Пришлось глубоко вздохнуть и сосредоточиться, утихомиривая потоки ци. — Вы щедры и добры, Цзян Ваньинь. Но я не имею права злоупотреблять вашим… расположением. Цзян Ваньинь вздернул голову, словно собираясь возразить, но вдруг замер, глядя за спину Лань Сичэня. Он обернулся вслед за взглядом — там, где стена заканчивалась круглой башней, под белым траурным полотнищем, прикрывшим герб клана Не, стоял А-Яо. — Вероятно, я все же помешал, — ровным голосом сказал Цзян Ваньинь, и, к удивлению Лань Сичэня, на его лице отразилось не облегчение, а раздражение. — Нет, я… Думаю, младшему брату тяжело, и он… — Ищет встречи, — подсказал Цзян Ваньинь. В его словах скользнула не насмешка, но что-то близкое. Привычное для главы Цзян. — В любом случае, я сделал все, что должен был. Решение остается за вами. Я не отказываюсь от того, что сказал. Сухость фраз, словно на торговых переговорах или в судебной тяжбе, противоречили их смыслу, и это тоже было обычно для Цзян Ваньиня. Лань Сичэнь улыбнулся — впервые за день искренне — и поклонился, благодаря, но не говоря ни слова. Цзян Ваньинь тоже помолчал, беспокойно кривя рот, и тоже поклонился, прежде чем уйти. — Я невовремя, старший брат? — спросил А-Яо, бесшумно ступая по каменным плитам. Ветер играл собранными самым простым образом волосами, и это придавало ему юный, почти мальчишеский вид. Лань Сичэнь давно не видел его таким — последние годы А-Яо старался быть совершенным молодым господином, как в латы закованным в достоинство и благопристойность. — Нет, конечно. Цзян Ваньинь хотел кое-что обсудить. — Цзян Ваньинь? — переспросил А-Яо с легким удивлением и тут же, словно не придав этому значения, нахмурился. — Неужели он решился потревожить тебя в такой день? Лань Сичэнь не стал объяснять, отчего забыл о титулах главы Цзян. К счастью, с А-Яо можно было позволить себе не говорить о неудобном, тот был слишком деликатен и добр, чтобы доставлять другу неприятность своей настойчивостью. Он лучше всех понимал Лань Сичэня — и не требовал от него слов. — Нет, это не было… тревогой. — Ветер усиливался, и Лань Сичэню пришлось придержать разлетевшиеся концы ленты. Печаль вновь стала острой и отчаянной, может, потому что теперь они с А-Яо были вдвоем — навсегда только вдвоем. — Он хотел помочь. На этот раз А-Яо не высказал своего удивления вслух, хотя оно скользило в его взгляде и жесте, которым он коснулся подбородка. Тени от факела плясали на его лице и одежде, подчеркивая скорбно опущенные уголки губ и тени под глазами. Новый порыв ветра — прохладного, теперь он не ласкал, а кусался, — заставили напрячься плечи под бледно-желтой, грубой, как и положено в траур, накидкой. — Холодает, — сказал Лань Сичэнь, оглядываясь на почти невидимые горы. — Пора уходить. — Старший брат, тебе надо поспать. Если ты думаешь и эту ночь провести в храме… А-Яо едва заметно споткнулся в словах, наверное, не захотел говорить «у гроба». Мелочь — но из-за таких мелочей с ним было хорошо. — Нет. Сегодня там только Хуайсан, это его прощание. — Лань Сичэнь медленно спускался по высоким ступеням, чувствуя, как с каждым шагом усталость становится все тяжелее и каменнее. Он не спал уже третью ночь, и от этого — и горя — тело становилось чужим. Скоро помутнеет и в голове, А-Яо прав — ему нужно хотя бы несколько часов сна. — Я провожу тебя. Бессонница измучила и меня. Признание было сказано легко, но Лань Сичэнь знал, как А-Яо не любит сознаваться в слабости. Как Ванцзи — только тот не сознавался словами, но иногда приходил, чтобы просто побыть рядом, и Лань Сичэнь знал, что его нужно напоить чаем и рассказывать о пустяках. — Знай я раньше, попросил бы лекаря приготовить тебе сонный отвар. А-Яо улыбнулся, кивнув головой, словно соглашаясь — его вина, надо было сказать раньше. А потом вдруг спросил: — Старший брат, ты болен? Я упаду на колени, умоляя о прощении за такую бесцеремонность, но, брат… Я не могу потерять тебя. В его голосе был страх, и Лань Сичэнь, не раздумывая, протянул руку, сжимая холодную, тут же напрягшуюся кисть А-Яо. — Нет, конечно! Почему ты подумал о таком?! — Пальцы в руке вывернулись, переплетаясь с его пальцами, и Лань Сичэнь покачал головой — он и не знал, как сильно А-Яо терзают беспочвенные страхи. — Ты пьешь лекарства. Я заметил. И у тебя была лихорадка. У тебя! Заклинатели столь сильные, как Лань Сичэнь, не болеют простудой, и горячка после ранений у них редка — если только раны не повреждают пути ци. Но «печать инь» не знает жалости и к самым могучим и прославленным. — Ты говоришь о том, что было в прошлом месяце? — осторожно уточнил Лань Сичэнь, и А-Яо кивнул. — Я видел, что тебе стало нехорошо. Ты попросил меня сыграть для старшего брата вместо тебя. — Голос у него дрогнул, и на Лань Сичэня снова обрушилось чувство вины. Он должен был играть сам, не перекладывая ответственность на А-Яо. Как тяжело ему сейчас, когда невольно вспоминаются все ссоры и вздорные слова, сказанные в запале, и оседают тоской на сердце… — Ты не виноват, А-Яо, — невпопад сказал Лань Сичэнь, и А-Яо вздрогнул, едва не отшатнувшись. — Я… Я не болен. Они стояли между невысоких — в Цинхэ Не деревья не росли высоко — сосен, в почти оглушающей тишине. Ветер не проникал за крепкую стену, защищая скудный, прекрасный в своей лаконичности сад. На ветвях слуги развесили фонари, тусклый свет выхватывал из темноты посыпанные белой галькой дорожки и едва колышащуюся листву. — Но… — А-Яо сильнее сжал его ладонь. — Это же… не как у старшего брата? — Нет. А-Яо опустил голову, словно что-то обдумывая. Наверное, надо было расцепить руки, но он держался крепко, и пальцы его стали теплыми, почти горячими. Лань Сичэнь ждал, не смея прервать его размышления и не решаясь открыться. А-Яо имел право знать, но Лань Сичэнь столько лет хранил постыдную тайну — это срослось с ним и опутало его душу. — Тогда, да простит меня старший брат, я вижу лишь одно объяснение, — сказал А-Яо, опуская взгляд. — И мне больно, если старший брат не считает меня достойным знать… — А-Яо! — На главе Цзян лежит «печать ян», — словно не услышав оклика, произнес он спокойно — и безжалостно. — Глава Цзян предлагал помощь… Ту, которую может оказать лишь такой, как он. Лань Сичэнь разжал пальцы, почти вырывая руку из руки А-Яо, — от того, как просто раскрылась истина, ему стало не по себе. Смущение не давало сказать и слова. — Прости меня, старший брат, — прошептал А-Яо, и, если неверный свет фонарей не обманывал, в глазах его стояли слезы. — Я сделал тебе больно. — Нет, А-Яо, нет! Я… Ты прав. Лань Сичэнь сглотнул, отступая. В висках стучала кровь, а затылок наливался болью. — Вы связаны с ним? — тихо спросил А-Яо. Скрываться дальше было бессмысленно. Может, наоборот, это к лучшему — между братьями не должно быть лжи и недомолвок. А-Яо заслуживал правды. — Да. — Лань Сичэнь улыбнулся, стараясь успокоить напряженного, как перед битвой, А-Яо. — Мне стыдно, что тебе вот так пришлось узнать об этом, я должен был сказать тебе раньше. Но это так неловко. — Старший брат, — шепнул А-Яо и запнулся. Лань Сичэнь положил руку ему на плечо, чувствуя одновременно вину и благодарность. — Цзян Ваньинь стал моим «связанным», когда я его попросил. Если бы не его… доброе отношение, мне пришлось бы очень тяжело. По телу пробежал холодок, едва воскресли воспоминания о тех днях — полных безумия подступающего жара, тревоги, что скрыть его не удастся, что все пойдет прахом, если «замыкание печатей» не свершится вовремя… Лань Сичэнь поморщился, и это не укрылось от взгляда А-Яо. Толстый, жужжащий ночной жук глухо ткнулся в бумажный фонарь, раскачав его, и тени побежали по саду, играя на лице и одежде А-Яо. Он был словно нарисован тушью на фоне темных деревьев. — В таком случае я тоже буду благодарен главе Цзян, — твердым голосом сказал он, чуть поклонившись, будто давая нерушимое обещание. — Прости меня за невоспитанность и боль, которую я причинил своими вопросами, я недостоин твоей откровенности, старший брат. — А-Яо, не надо, — попросил Лань Сичэнь, чувствуя одновременно облегчение и подступающую головную боль. Ему нужно было принять лекарство. — Ты имеешь право на вопросы и на ответы. Ты мой брат. Я доверяю тебе. — Я никогда не предам тебя, — эхом откликнулся А-Яо. — Твоя тайна умрет вместе со мной. Жук снова врезался в фонарь — отчего он так настойчиво стремится к огню? Возвращались они вместе, Лань Сичэнь чувствовал, как А-Яо замедляет шаг, чтобы шагать рядом с ним. У него самого не было сил торопиться, тоска похорон и тяжелый разговор как пылью покрыли его горе, и теперь он чувствовал только безмерную усталость. На каменной террасе с притаившимися в тени деревьев статуями божеств А-Яо вдруг глубоко вздохнул и провел тыльной стороной ладони по лбу, словно отгоняя непрошеные мысли. Но потом вдруг раздраженно и решительно кивнул сам себе. — Старший брат! Я бы хотел… Лучше бы это я нес «печать ян», лучше бы ты был «связан» со мной! Неожиданные слова будто выбили из Лань Сичэня дух. Он остановился, пораженный, и не мог найти, что ответить. Умом он понимал, что А-Яо двигала забота и лучшие — братские — чувства, но внутри резким, злым огнем взметнулся протест. Такой, который зовет ударить обидчика или закричать разозленным зверем. Непристойный, неразумный, идущий из самого нутра, а не из головы. Это «связь», обескураженно подумал Лань Сичэнь, это «инь» не желает думать ни о ком другом, кроме ее «ян»… — Старший брат? А-Яо смотрел на него с тревогой, не подозревая, какую бурю подняли его неосторожные слова. — Ничего. — Губы будто онемели, но Лань Сичэнь улыбнулся. — Ничего изменить нельзя. «Инь» в его теле была укрощена, и большего он не хотел. А-Яо, помедлив, кивнул, и до погруженного в траурную тишину дворца они дошли, не проронив больше ни слова. Потом Лань Сичэнь думал — именно разговор в саду Нечистой Юдоли доломал все хрупкие стены, которые еще были между ним и А-Яо. Не спасение жизни, не помощь, не общее горе, а раскрытая тайна, которую А-Яо принял и похоронил в своей памяти. Больше они об этом никогда не говорили. Цзян Ваньинь тоже молчал, их встречи стали совсем редкими — в них не было необходимости, а разлука и лекарства убаюкивали «печать». Лань Сичэнь чувствовал его несчастливость как далекое эхо, но это было не то, с чем он мог помочь. Цзян Ваньиня, кажется, утешило бы только возвращение Вэй Усяня — чтобы убить его или обнять. Лань Сичэнь же обрел мир. Десять лет он считал, что небеса к нему благосклонны.