Фантасмагория

***

      Внутри находились двое, что бессовестно нарушала все правила посещения блока в особо охраняемой зоне. Похожий на громовую птицу короткостриженый мужчина вновь прогремел басом: — Я последний раз потворствую твоим капризам.       Его визави, вальяжно расположившийся на кровати, вторил, коверкая слова: — Я поледний рас потволствую твоим каплизам. — Ещё хоть одна запись о «сердечной недостаточности» и я применю первый протокол.       Он не сводил глаз с искажённого гримасой веселья лица и невольно сравнивал его с маской из Римского театра абсурда. Когда последний раз пусть такая страшная но улыбка была на этом лице? И неужели цена её настолько высока. — Есё хоть одна сапись о «селдечной недостаточности» и я плименю пелвый плотокол. Я зе такой сельёзный и стлашный!       Каркающий смех отражался карканьем от стен. — Боже, это бесполезно! — "Сельёзный" посетитель глубоко вдохнул. — Просто не мешай, хорошо? Мне сейчас не до твоих игр. — Мне сейсяс не до твоих игл. Блондин надул свои губы и сложил руки-палки на с трудом вздымающейся груди. Мужчина за стеклом лишь вновь устало выдохнул и с грохотом опустил свою руку на кнопку. — Если соизволишь рассказать, зачем ты это устроил, передай через твою новую безделушку. В ближайшее время я занят.       Покидая блок, он так и не увидел, как его визави ребячески показывал ему язык вслед.

***

      Кристиан вздрагивает от звука резко распахнувшегося окна, поднимается из-за своего рабочего стола и подходит, чтобы закрыть его. За окном чернота. Не видно ни деревьев, ни соседних корпусов, ни звёзд на небе, ничего. Просто ничего. И даже ветра нет. Но это Гайоса ни капельки не смущает. Кристиан устало трёт виски и недовольно бурчит: — Прошло всего полторы недели, а уже надо тащить сюда кровать…       Все тело затекло. Он провёл в этом жутком кожаном кресле, как минимум шесть часов, не вставая, но так и не смог определить ни буферную зону, ни динамику цикла. Тела раскиданы по окраинам. Между первыми трупами промежуток два, три дня, потом полгода, два дня, месяц, день.… И это если не говорить о странной тенденции: смерть объектов от сердечной недостаточности. Гайос очень сильно сомневался, что этот «популярный» для необъяснимого диагноз не липовый. — Неужели они так быстро смогли убить отцовскую систему…       Кристиан разминает плечи, снимает безнадёжно измятый пиджак и оглядывается вокруг. Зрение уже успело более-менее адаптироваться к полумраку кабинета. Пошло-красного цвета портьеры; шкафы, упирающиеся почти в пятиметровый потолок; излишне дорогие стол и стулья из красного дерева; скрытые во тьме картины, которым самое место явно не в кабинете начальника лаборатории; сабли и, что самое странное, доспехи, на которые он обратил внимание первым делом, когда ему отдавали кабинет.       Вся эта выпендрёжность была Кристиану крайне противна. Какой смысл создавать новую жилплощадь для пыли?       Говорят, что кабинет — истинное лицо хозяина. Так вот, если применить этот тезис к покойному Обухову, можно было сказать, что этот некогда полевой хирург обладал поистине царским самомнением. Атмосфера больше подходила бывшим владельцам этого особняка — Шульцам, семье, некогда отвечающим за судейскую ветвь власти. Кристиану всегда трудно давались такие предметы, как история Новой Империи, а все попытки его опекуна вбить в его черноволосую головушку основы политического устройства были в большей части провальными, ведь внутренности пойманных возле дома лягушек мальчика привлекали куда больше. Но даже несмотря на такую долгую притирку, он отлично помнил о таком значимом событии в истории их великого государства, как «Дело о продажном судье».       Господин Шульц старший организовал самую крупную сеть по продаже женщин на территории Империи, а возможно и во всём мире, а возможно и не только женщин. Впрочем, это уже догадки консперологов. Кристиана восхищало, как этот человек долго и умело плёл свои сети, да так, что некоторые не разорваны до сих пор, ведь без них вся система рухнет. Но самое забавное то, что в жемчужине этого человека расположилось детище тех, кто похоронил его самого. Судьба так непредсказуема.       Кристиан включил островную подсветку прямо над этими странными доспехами и убедился, что они сувенирные, явно сделанные на заказ. Подойдя вплотную к заинтересовавшему его объекту, он понял, что этот атрибут интерьера принадлежал не Обухову, а той самой судейской семейке. Гравировка буквы «Ш», окутанная терновыми ветвями, оплетающими весь набрюшник — явное тому доказательство. Теперь, когда в помещении появился источник света стали отчётливо видны принесённые дешёвые столы, потрёпанные табуреты и горы бумаг. Говорят, что кабинет — истинное лицо хозяина.       Кристиан усмехнулся и заметил, что высокая трёхметровая дверь приоткрыта, а на красном ковролине лежит нечто тонкое и чёрное, похожее на бечёвку. Подойдя к выходу он поднял странный объект, натянувшийся от этого. Это оказалось нечто наподобие дредлоков. Это чёртова верёвка из чьих-то волос.       Гайос оторопел и выронил сваленный жгут, а тот, словно механическая рулетка, выскользнул за дверь и унёсся прочь из кабинета. В его голове набатом била одна мысль: откуда в здании Особого подразделения чёртов жгут из волос?! Его абсолютно не смутило, что, распахнув дверь, он увидел перед собой абсолютно незнакомый коридор с высокими витражными окнами, в которые светила не пойми, откуда взявшаяся и до боли яркая луна, в свете которой на непонятном светлом паркете, прямиком посередине ведущей вниз арки лежал тот самый волосяной жгут. Он не вспомнил, что его кабинет и так находился на первом этаже, а ближайшие подвальные помещения были лишь в юго-западном крыле.       Он уже было хотел ринуться вниз, когда услышал бой часов, казалось внутри собственной головы. Мужчина зажмурился, как ребёнок во время бури за окном.       Стоп.       Буря за окном.       Кошмар.       Гайос распахнул свои ошалелые глаза и быстро посмотрел на наручные часы — половина третьего ночи. Потом ещё раз зажмурился и вновь взглянул на них, в этот раз время было без пятнадцати девять утра. Совет его почившего опекуна, который он дал ему ещё в детстве вновь сработал. Это был всего лишь сон, что могло значить лишь одно – систему тридцать на пять нельзя использовать дольше недели иначе вновь приходят сновидения, а на их изучения у него никак не было ни времени, ни желания.       Кристиан раздражённо выдохнул, осознавая, что придётся искать новую! Но снотворящие отмёл сразу – у него не было времени на десятичасовой сон без сновидений, а может и больше чем десятичасовой. Конечно, в его голову закралась мысль, что он обязательно устроит себе один такой, когда они приведут здесь всё в порядок, но он отказался признаваться в ней самому себе и вновь, взглянув на жгут, двинулся вниз, проклиная главную особенность этого прекрасного состояния – пока он не «дойдёт до финала», сон не закончится. — Блядство.       По ощущениям спуск длился несколько часов. Множество тупиковых лестничных пролётов, на которых располагались запертые двери. Сама лестница меняла форму, ширину ступеней, становясь то узкой, похожей на штопор, то широкой, как парадная лестница особняка, ведущая прямиком к кабинету Андерсона. Но неизменным оставалось одно — волосы, оплетающие перила. Теперь они никуда не «убегали» от Кристиана, напоминая маршрут, который обычно строится на картах. Гайос усмехнулся, такими темпами искать клад он будет чертовски долго. Он вспомнил, как действительно когда-то искал клад в лесу. Вот только во сне. Это воспоминание было смутным, да и появилось буквально полгода назад после очередного «приключения» Это был первый год проживания в частной клинике доктора Витте. Кристиан неосознанно коснулся локтевой ямки, куда была вставлена капельница. Он весь был проткнул ими и катерами.       Кристиан плохо помнил свою жизнь до десяти лет и теперь понятно почему. Дети склонны зарывать травмирующие воспоминания, а вместе с ними и сопутствующие им события так глубоко и надёжно, как гробы с тифозными покойниками. Михаил Илларионович говорил своему подопечному, что утратил последнюю надежду, если бы не произошло открытие некоторых доимперских архивов.       «Осознанные сновидения» — такова была тема исследовательских работ профессора Хижняк, которую выдали на изучение Витте, как одному из самых «благочестивых». Это был тот самый единственный шанс помочь застрявшему мальчику.       «Либо ты управляешь своим сознанием и демонами, таящимися в нём, либо они управляют тобой». Процесс обучения контролю над кошмарами был долгим, болезненным и безумно страшным. Но он смог побороть тот хаос. А после Лебех принёс первые снотворящие и он не помнил сны. Их просто не было. Он впервые спал, как нормальный человек, пусть всё ещё немного больше нормы.       Сразу после окончания его обучения отец тайком дал Гайосу просмотреть ту самую работу госпожи Хижняк. Кристиан был заинтересован, он всегда подозревал, что сны — не просто абстрактные картинки, которые выдаёт наш, пожалуй, главный орган. Его выводы сходились с предположениями женщины, жившей более двухсот лет назад: «Сны это наиболее яркое отражение нашего сознания. Возможно, научившись контролировать и правильно трактовать их, человек сможет открыть тот самый «сверхуровень» сознания».       Их «семья» планировала возобновить исследования группы Хижняк, Кристиан готов был стать главным объектом для изучения, планомерно снижая курс снотворящих, но появился он — объект двадцать шесть. И Михаил Илларионович просто «начал сходить с ума». Кристиан относился к этому крайне скептически, но опекун сообщил тому о важности маньяка именно для их, частного исследования. А после тело господина Витте вытаскивали из двадцать шестого блока.       «Жаль, что Миша мне не поверил, эти ужасные разводы на стекле раздражали меня целый месяц…»       Эти слова из их последней беседы остановили поток мыслей лестничного пленника, как ушат ледяной воды, и он притормозил прямо на очередном пролёте. Гайос не проверял все эти двери уже пролётов десять и хотел продолжить свой путь по «судьбоносной нити», но внезапно его незамутнённое более мыслями сознание начало распознавать какой-то звук, исходивший из-за очередной двери. Кристиан повернулся и увидел, что волосы, тянущиеся далеко вниз этой лестничной бездны, поднимаются вверх вновь, обвиваясь вокруг опорной балясины, и уходят в щель как раз под самой отдалённой от ступеней двери.       Он подошёл и провернул от чего-то склизкую ручку. От ужасного ощущения мужчина отскочил от начавшей открываться двери, и увидел, что эта самая ручка состоит из всунутого в металлический каркас глазного яблока. Как мерзко. Но забавно. Теперь ему везде будут мерещиться глазные яблоки? Прекрасно, необходимо меньше смотреть на безглазые трупы перед сном. Гайос сделал себе пометочку, записать это в его планере на ближайший месяц, если не забудет, когда проснётся.       Пока вход в неизвестность, толи от действия сквозняка, который вполне мог здесь оказаться, даже несмотря на то, что он спустился на минимум тридцать этажей вниз, медленно приоткрылся, Кристиан осмотрел и другие три двери. В полумраке были заметны движение этих самых глаз в металлических оковах. Звук становился всё отчётливее. Пленник этого пугающего мира грёз понял, что он очень напоминает музыкальную шкатулку. Переборов свой страх, он шагнул, ухватившись за дверное полотно, как утопающий за соломинку, и резким движением распахнул вход в «музыкальную комнату».       Достаточно странное пространство, наполненное всевозможным хламом, начиная от сломанных комодов, из ящиков которых торчали цветные тряпки и конечности. Гайос пригляделся, руки и ноги принадлежали куклам. Большим, но всё же куклам. Источник освящения был один, но настолько яркий, что, несмотря на красные шторы, напоминающие театральный занавес и загораживающие проход к нему, Кристиан мог разглядеть все мельчайшие детали, творившегося здесь беспорядка. Звук мелодии всё усиливался, и когда пленник мира грёз подошёл к зашторенному проходу, минуя перевёрнутые банки с глазами и разбросанные плюшевые игрушки, вдруг зазвучал голос. Хриплый, он пел странную детскую песенку. Кристиан хотел отодвинуть штору, но слова, произносимые до боли знакомым голосом пригвоздили его к этому, покрытому хламом полу. Последний раз он слышал её в детстве, почему сейчас его подсознание вспомнило её:

«Мальчик любил на лягушек смотреть.

Бедный мальчик, бедный мальчик.

 

Мальчик хотел на их дом поглядеть.

Глупый мальчик, глупый мальчик.

 

Он побежал, побежал по полям

И споткнулся, навернулся.

 

В чаще лесной, под большою сосной

Он очнулся, вдруг  проснулся.

 

И не вернётся мальчишка домой

Он как птенчик, еле дышит.

 

Я подойду, поглажу его.

И шаги мои он слышит.

 

Раз по макушке, второй по макушке.

Какой милый глупый мальчик.

 

Раз по макушке, второй по макушке.

Тут лежит убитый зайчик.

 

Мальчик любил на лягушек смотреть,

Бедный, бедный, бедный мальчик.

 

Будет со мной под сосною сидеть,

Как мой зайчик, мёртвый зайчик.»

        Песня затихла, и заговорил второй высокий девичий голос: — Почему он не заходит? — Кристиан вздрогнул, а она продолжила. — Ты говорил, что он будет с нами играть! — Конечно, он будет с нами играть, Кристиан любит играть. — Он захохотал тем же безумным смехом, как сегодняшним утром. — Просто не смотря на всю напускную браваду и щегольские зализанные волосы, он немного робок.       Холодный пот прошёл по его лопаткам. Но тут же паника отступила, Кристиан вспомнил, что это всего лишь сон и этот безумец не настоящий, как и неизвестная девушка, как и проползающая под его ногами пластмассовая рука и шевелящиеся глаза вместо дверных ручек. Всё это — лишь плод его воображения. Они — часть самого Кристиана. Ему не стоит бояться. Ведь страшен не сам кошмар, а ожидание кошмара. Гайос резким движением распахнул нечто, похожее на театральный занавес, зажмурив глаза. Но резкой вспышки света не последовало. Наоборот комната погрузилась в ещё больший мрак, чем предыдущая. Кристиан открывает глаза и оборачивается, но никакой ткани там нет. Только голая бетонная стена, без какого либо прохода, мужчина оглядывается вокруг: голые просыревшие бетонные стены, старые деревянные полы, но потолка не видно, словно его и нет вовсе, а наверху лишь пустота, как тогда в окне. Боковым зрением он заметил движение и резко повернулся.       Перед ним стоял высокий человек с длинными белыми волосами, в широкой белой рубахе с рюшами, доходящей ему до середины бедра, в таких же белых штанах, но абсолютно без какой-либо обуви. Его ноги были измазаны в чём-то чёрном, на вид склизком. В его руках находилась музыкальная шкатулка, которую он заводил и из неё вновь лилась та самая мелодия.       Кристиан поднял глаза на него. Прядь длинных волос, как бы пересекала его лицо ровно пополам по и делило по вертикали. Правая половина — голые кости, а левая лицо, красивое, худощавое с фарфоровой кожей и алыми губами, абсолютно без намёка на щетину. Но Гайос не мог ошибиться. Это был он — объект двадцать шесть. Неужели его безумие показалось поведенческому консультанту настолько интересным, что подсознание рисует это «существо» именно так? — Думаю, теперь мы можем закончить нашу причёску. — Он подошёл к девушке, сидящей в дальнем углу этой комнаты, абсолютно непонятной геометрической формы. Его человеческая часть лица расплылась в улыбке, напоминающей звериный оскал. — Милый, не могли бы вы нам помочь? Вы будите держать, а я сваливать. Чтобы что-то сделать хорошо всегда нужна помощь.       Гайос не смог сопротивляться, казалось, что ноги двинулись сами, как будто он находился под гипнозом. Мужчина пытался остановиться, но не смог. Он подошёл к этим двум «людям» и взял с левой половины головы девушки прядку чёрных волос, остальные уже были заплетены в те самые чёрные жгуты и, удлиняясь, словно приклеенные к стенам, поднимались к той самой пустоте вместо потолка. Фигурант дела о шестнадцати начал сваливать из пряди, которую держал Кристиан дредину. — Вот и всё!       Они закончили и Гайос, получив контроль над своим телом, отпрянул и взглянул в зеркало, напротив которого и сидела девушка, у неё были вырваны глаза. Та жутко улыбалась. — Знаешь, мы посоветовались с принцессой и решили, — полу мертвец тоже улыбался, — чтобы помочь ей тебе нужно хорошо спать. Поэтому запомни: доспехи.       И весь мир вокруг Кристиана начал терять свою чёткость. Последнее, что он услышал перед тем, как прийти в сознание — звонкий девичий смех.