Серо-голубой

Тэхен с горем пополам справляется с работой. Посетителей было много, начальство было требовательнее обычного, но, по крайней мере, не к нему одному, и наличие рядом коллег более менее успокаивало, потому что можно попробовать разделить обязанности. Но их было не так много, да и не со всеми с их малым количеством у Тэхена были хорошие отношения, поэтому приходилось выкарабкиваться самостоятельно. Когда смена заканчивается, Тэхен в знак прощания кивает и выдавливает какое-то подобие улыбки, хотя, как он после думает в метро, было бы лучше, если бы он куда подальше запихнул себе это желание проявить дружелюбие по отношению к людям, которых видит он чуть ли не каждый день, но которых, несмотря на это, знает очень плохо, да и имена их помнит лишь благодаря бейджикам на красно-белой форме. В вагоне людей очень мало: на противоположном конце сидит дедушка, оперевшись головой о поручень, а по середине, между ними, женщина крепко сжимает руками спинку сидения, вчитываясь при этом в строчки книги, максимально игнорируя посторонний шум и концентрируясь только на мире внутри обложки — внешний ее порядком достал. Тэхен же, в свою очередь, запрокидывает голову назад, слегка ударяясь затылком и морщась при этом от пронизывающей легкой боли, и устремляет взгляд на гладкий потолок без резких грубых углов. Пробегает глазами по рекламным листовкам, читает о приезжем цирке, о поиске IT-менеджеров, о благотворительном фонде по защите приютов для бездомных животных. Тэхен бы помог и, будь его воля, отдал бы последние копейки на то, чтобы какая-нибудь кошка или собака могла пожить чуть дольше, но желание закурить последнюю сигарету, а завтра купить новую пачку, что ознаменует для него жизнь с чистого листа, превышает любые другие желания вместе взятые. Тэхен знает, понимает, что весь день с момента пробуждения ждал только этого момента — когда он выйдет поздней ночью из станции метро, достанет из кармана сигарету с зажигалкой и закурит, пропуская в легкие дым и вместе с ним выпуская потом наружу все накопившееся. Всю усталость, что сковывает движения и не позволяет делать шаг вперед без приложенных усилий, которые, честное слово, так не хочется прикладывать. Тэхен подносит сигарету к губам, зажимает фитиль, отпускает ее, держа одним ртом, делает глубокую затяжку, с кислородом вперемешку пропуская вглубь, а потом убирает и выдыхает. Мимо проходящая бабушка с укором смотрит, ворча себе под нос, что, мол, молодежь совсем свое здоровье не бережет, а Тэхен может только молча согласиться и проглотить это, потому что здоровье свое Тэхен действительно губит, и делает он это самыми что ни на есть изощренными способами: доводит себя до изнеможения работой и учебой, спит пару часов в неделю и ест редко и то если того позволит наличие денег. Или он. Но о нем сейчас думать не хочется: он снова въестся в мысли, снова сожжет до тла все органы, снова вырвет сигарету из слабой хватки пальцев и потушит о запястья, как сделал это в первый раз, когда почувствовал от Тэхена запах табака. Было больно, было неприятно. Хотелось отодрать зияющий ожог, вырезать его, чтоб так не ныло, но все привело бы к еще большей боли. Поэтому осталось лишь вытерпеть. Шрам до сих пор остался на запястье. Тэхен зажимает кнопку и далее во рту вместе с привычным привкусом смешивается вкус спелого манго. Сладость на языке ощущается, и Тэхен признается, что среди всей горечи, что его окружает, это — единственное, что ее сбавляет. Но кнопка только одна и хватает ее на одну глубокую затяжку, потом же все испаряется и даже не остается оскоминой на кончике. Он тушит сигарету о стоящую по правую руку мусорку и выкидывает в нее окурок. Сзади слышится крайне недовольное: — Не мусоришь, и на том спасибо, — та самая бабушка решила пойти за ним следом. Тэхен убирает руки в карманы, сжимает лежащий там на самом дне ключ так, чтобы он оказался зажатым в кулаке и им можно было ударить, если вдруг пьяные мужики решат пристать к нему. Только вот помогало это редко когда: чаще Тэхен просто терпел колкие подколы в свою сторону и нежеланные комплименты касательно его фигуры, а еще преследования, длившиеся до самого подъезда, зайдя в который он мог на пару секунд почувствовать себя в безопасности. Но и это чувство не длилось долго — за порогом квартиры была опасности куда более страшная. Но до дома еще добрых двести метров, а народу на улице больше обычного, так что, думает Тэхен, он может насладиться собственным душевным спокойствием чуть дольше дозволенного. Постараться забить свою голову чем угодно, размышлять на какие угодно темы: например, как пройдет его завтрашний день (хотя он проходит как все предыдущие), или когда он сможет взять выходной и собраться с Намджуном, Хосоком и Юнги, а еще с толпой других студентов, у кого-нибудь на квартире и выпить достаточно, чтобы можно было забыть о всех днях до этого и о всей той мерзости, что прилипла к нему напрочь и засохла, не оставляя после возможности отодрать. Старается думать о чувстве голода, которое вернулось к нему, стоило только забыть о всех делах, старается думать о сонливости, которая накатывает на него каждый раз, когда до дома остается все меньше и меньше метров. Старается перебрать в голове весь учебный материал, который вдалбливали в него преподаватели на парах в университете, старается вспомнить диалог с Намджуном, нижнее белье в его машине и использованный презерватив, старается вспомнить поведение Юнги: его нервное постукивание по столу, его пристальный взгляд, его тон и манеру речи, которая ни капельки со дня их знакомства не изменилась. «Значит, пора тебе взять пример с твоей шлюховатой мамаши.» Получается очень плохо. Все самое негативное всплывает в сознании неосознанно, но бьет очень метко и очень больно, с одного удара отбивая все внутренние органы. Тэхен пытается не думать ни о нем, ни о ней. Но они, как назло, все четче и ярче вырисовываются в подсознании. Если Тэхен думает о работе, то где-то в глубине души картина ее возвращения домой после тяжелого дня сама с себя стягивает белую простынь, под которой была спрятана от греха подальше. Если Тэхен думает об учебе, то где-то под ребрами скребется зверь с именем Его брошенный университет, потому что она забеременела. Все, о чем бы не пришлось подумать, напоминает о них. Тэхен сжимает кулаки от чувства ненависти к обоим и проглатывает накатывающую злобу слишком шумно. Нельзя ей поддаваться. Ни сейчас, когда он в окружении людей, ни потом, когда останется запертым в четырех стенах до следующего дня, за одной из которых будет сидеть он, развалившись, как всегда, на диване и медленно потягивая алкоголь, лишь изредка окликая Тэхена с просьбой принести ему еще. Перед людьми показывать слабость нельзя — не поймут. Перед ним показывать слабость нельзя тоже — воспользуется ею прежде, чем Тэхен успеет понять, что не сдержался и умудрился всю свою натуру слабую до невозможности раскрыть перед ним. Тэхен уже даже думает сменить курс и пойти в гости к Намджуну, например, или к Юнги и Хосоку. Но проблем тогда будет больше прежнего: он найдет, достанет и поотрывает с корнем руки и ноги, чтобы лишить возможности уйти куда-то в следующий раз. А пока все будет заживать, Тэхен сможет несколько раз обдумать произошедшее и прийти к выводу, что ради себя же лучше не идти против него. Потому что сил на противостояние нет. Он не такой, как она, он просто так сбежать и бросить все не может: у него нет денег, нет возможности; все, что он мог получить, он получил давно большим трудом, так что просто взять и бросить на пол пути ему просто не позволит он сам, как бы больно и тяжело не было. Он достиг своего потолка, и для того, чтобы прорваться выше, нужно всего себя вложить в удары и пробить этот чертов потолок. Только вот вкладывать нечего: весь он остался за партой в аудитории и за кассой в кафешке. Потому и остается перебороть сейчас себя и все же распахнуть перед собой тяжелую дверь, зайти в подъезд, поднявшись по лестницам на третий этаж, и понять, что за ним он даже не закрылся. — Я дома, — тихо говорит Тэхен, сразу же вслушиваясь в шум телевизора из гостиной. Он не идет его встречать, не кричит ему привет или что-либо другое. О том, чтобы спросить, как прошел его день и не устал ли он, Тэхен даже не мечтает. Стягивает только с себя куртку, кроссовки, хватает за лямку рюкзак и сразу же запирается у себя в комнате, не желая пересекаться с ним глазами, не желая вообще видеть его, а точнее его макушку, которая из-за света от телевизора кажется простым черным пятном. Когда самое страшное остается позади, когда он не слышит за дверью его шагов, когда он вообще ничего не слышит, плечи с облегчением опускаются, а спина расслабляется. Тишина не бьет по ушам, тьма не въедается в глаза: все лишь, перемешавшись, дарит, пусть и мимолетное очень, пусть и слабое и едва ощутимое, но какое-никакое чувство свободы и легкости. Тэхен опирается о дверь и съезжает по ней вниз, прижимая к себе ноги и утыкаясь носом в колени. Действенный способ отдохнуть — это посидеть вот так пару минут. Можно еще попытаться обнять самого себя, но руки ослабли настолько, что даже не поднимаются. Но кулаки при этом все еще сжаты, а пальцы все еще болезненно впиваются в не зажитые раны на тыльной стороне ладони. Но Тэхен может это перетерпеть. Он вообще много чего может перетерпеть. Раз продолжает каждый день вставать с кровати, раз продолжает каждый день находиться рядом с ним, раз каждый день сквозь все нежелание возвращается сюда, к нему. Только вот идея прикончить себя одним солнечным летним днем никогда из головы не исчезает. Тэхену надо к врачу? Психолог, психиатр, психотерапевт — без разницы. Таблетки, профессиональное лечение, своевременно оказанная помощь? Возможно. Тэхен никогда не думал об этом, даже мысли такой в голове ни разу не пролетало: он же не псих какой-то. По психушкам ходят только с какой-нибудь шизофренией или биполярным расстройством. А то, что какой-то там Тэхен с неблагоприятного района думает всерьез наложить на себя руки — бред сумасшедшего. Есть люди, чьи проблемы тяжелее его собственных, есть случаи, которые внимания со стороны врачей заслуживают куда большего. Тэхен же в таком случае будет просто мешаться под ногами. Да и времени это много отнимает, а если еще и медикаменты принимать — обанкротиться можно окончательно. Тэхен лучше на последние деньги купит себе сигарет, а ему бутылку пива, чем придет к мозгоправу с целью излечиться. Все ведь только у него в голове, все придумано, все с целью привлечь внимание, которое ему, по сути, никто давать и не обязан. Все лишь от жалости к себе, которую хочется вырвать живьем и более никогда не испытывать. Тэхен терпеть одно только это слово не может. О том, чтобы он чувствовал ее сам или, что еще хуже, ее чувствовали к нему другие — можно умолчать. Когда-нибудь Тэхен повзрослеет, сможет попасть в обстановку, которая подходит ему лучше той, в какой он находится сейчас, тогда Тэхен, наверное, сможет задуматься о том, что было в прошлом, проанализировать все досконально и прийти к какому-то умозаключению, которое даст ответы на гложущие вопросы. Но сейчас не то время и не то место, чтобы думать о подобном. Сейчас хочется лишь упасть на кровать и уснуть до следующего утра, которое, кстати, через пять часов. Но в рюкзаке лежит слишком много конспектов с сегодняшнего дня, которые нужно подучить, а еще он едва может пошевелиться, потому что за считанные пять минут, что он так сидит, тело успело онеметь от неудобной позы, и поэтому для того, чтобы подняться, ему приходится со всей силы вцепиться в дверную ручку и потянуться на ней, разгибая ноги и слыша, как хрустят при этом кости. Он разминает шею, спину, руки, делает даже пару приседаний, чтобы привести ноги в рабочее состояние, а потом включает нежеланный свет, тут же щурясь от его яркости, и достает из рюкзака тетради, сваливая их в кучу на столе. Посидит с часик, почитает конспекты и ляжет спать, чтобы сил стало чуточку больше, чем сейчас. Только вот стук в дверь думает иначе. — Открывай. Щелкает защелка, и дверь со скрипом открывается. — Деньги? — Мне не дали. Сказали дотерпеть до зарплаты. Тэхен опускает взгляд ниже и видит чужой сжатый кулак. — Я правда ничего не мог поделать. Не выпрашивать же мне. — Неужто совесть проснулась? Твоя мать, когда у других отсасывала, этой совестью особо не обладала. — Я не она. — У вас одни гены. Тэхен отводит взгляд в сторону, не имея больше сил смотреть в его сторону. В голове мысленно начинает считать до десяти. — Я отдам тебе деньги в конце недели. Счет, пусть и был не большим, сбивается. На лице остался горящий красный след. — Конечно отдашь. Только мне и сейчас они нужны. — На каком еще языке тебе сказать, что у меня их нет? — Может, раздвинешь свои ножки перед друзьями, а они и денег подкинут? Тэхен прикладывает холодные пальцы к месту удара. На него смотрят, как на нечто отвратительное, а потом перед самым носом захлопывают дверь. Тэхен стоит так с минуту, парализованный, а потом садится за свое рабочее место, открывая первую попавшуюся тетрадь на свежих конспектах. С кончика носа на чистый лист бумаги капает кровь.

***

— Завтра приезжает Чонгук, и только попробуйте его хоть пальцем тронуть — оторву вам их, глазом моргнуть не успеете, — Юнги в своих намерениях как всегда серьезен до ужаса. Из последних двадцати минут их общения Тэхен вынес следующие два факта: первое — двоюродного брата Юнги зовут Чонгук, и второе — Юнги удалось таки поймать Венди в коридорах университета и договориться с ней о том, чтобы Чонгук попал к ним в группу. — Что в твоем Чонгуке такого золотого, что его даже пальцем трогать нельзя? — Тэхен опирается головой о ладони и переглядывается с Намджуном, как бы подтверждая верность своего потока мысли. — Ну его, вообще-то, трогать можно. Но не вам двоим: ты, Намджун, только до постели его и дотащишь, — Намджун закатывает глаза и уже готовится отвернуться, но довольная улыбка Тэхена его останавливает. — А что насчет меня? У меня нет цели переспать, только познакомиться с кем-то, кем ты так дорожишь. — Что с тобой, я еще не придумал. Но не волнуйся — я найду причины. — Bruh, — с акцентом. — Тогда на выходных закатим пьянку. Надо же парню дать знать, куда попадает. Юнги задумывается, а потом быстро подхватывает идею: — Он, так-то, не пьющий, но за любой движ точно. Поэтому должен согласиться. Надо будет предупредить Хосока не наливать ему ничего, кроме безалкогольных напитков. — Когда на наших посиделках вообще присутствовало что-то не алкогольное? — Самое время привносить в обыденность изменения. — А можно мы оставим эту обыденность такой, какая она сейчас? А Чонгуку воды нальем. — Обыденность у себя дома сохраняй. Юнги похож на какую-то злую няню с гиперопекой, которая за своего подопечного готова рвать и метать любого, кто только приблизится к нему на шаг. Но это все можно оправдать — по словам Юнги, Чонгук до этого в компании, похожей на их, не попадал и вообще рос паинькой, так что для него общение с людьми без особых перспектив может быть крайне опасным, вот Юнги и старается максимально отгородить его от их влияния. Но какое-то общение ему на первых порах необходимо, а одного Юнги ему явно будет мало. Потом, со временем, когда Чонгук более менее приспособится к жизни в другом городе, в другой стране, к учебе в другом университете, он сможет найти что-то подходящее ему больше, чем то, что изначально предлагает Юнги. Но с другой стороны — они ведь все одногодки, и неужели в свои годы Чонгук не может самостоятельно позаботиться о себе? Либо это действительно так и за ним нужно присматривать в оба, либо просто Юнги не признает в нем потенциального взрослого члена общества, который в праве решить самостоятельно с кем ему общаться и что делать. Но в лицо сказать об этом Юнги, который только свое мнение считает за единственно верное — рискованно. Потому остается промолчать. Тэхен лишь пытается в голове представить образ того самого милого скромного мальчика, которого Юнги готов так сильно опекать, но ничего, кроме противного смазливого лица и хрупкого тела не приходит на ум. Тэхен думает, что такие, как Чонгук в этом озлобленном на всех мире не выживают, и поэтому их либо бросать на произвол судьбы, пока обстоятельства не втоптают в грязь и не покажут, как в жизни бывает на самом деле, либо пока не разорвет в клочья. Либо же, в противовес, найти кого-то, кто как Юнги защитит, убережет, спасет в нужный момент и даст совет, если то будет необходимым. Но, к сожалению, не у всех под рукой оказывается какой-нибудь Юнги. Не все в нужный момент оказываются с поддержкой, опорой. Не всех, когда они падают, снизу ловят. Большинство разбивается, не имея возможности собраться из тех осколков, что останутся после. Только если не найдется кто-то, кто сможет потратить достаточное количество времени и сил на то, чтобы склеить обратно. Но таких людей — единицы, и такие, как правило, уже бывают заняты. Хорошо, когда ты, как Чонгук, имеешь кого-то рядом. Плохо, когда ты, как Тэхен. «Я никогда не уйду от тебя.» Нос противно ноет: со вчерашней ночи прошло слишком мало времени, чтобы боль утихла. Радует только, что внешне его лицо никак не изменилось, разве что нос слегка опух, но это едва заметно для тех, кто толком чужого лица не знает. Поэтому Намджуну это бросилось в глаза очень резко. Он боится спросить, что случилось, потому что понимает, что Тэхен солжет, как лжет всегда, и ему придется либо силой вытаскивать из него правду, что обернется лишь ссорой, которая никому из них не нужна, либо оставить, как есть, позволив незнанию стягиваться мертвым узлом на шее без возможности протянуть руку помощи. Тэхен никогда не скажет кому-то о своей боли, о своих проблемах. Никогда не скажет, что ему тяжело, никогда не примет помощь, даже если это будет что-то очень крошечное. Намджуна это злит, но со злостью своей он ничего поделать не может. Остается только копить ее внутри годами, продолжая делать для всех вокруг вид, что все нормально, особенно перед Тэхеном, которому и так веселья в жизни хватает по горло и который чужие чувства сможет принять за оскорбление. Поэтому Намджун не показывает то, что чувствует, а каждую мысль держит под замком: иногда лишь высвобождает наружу в виде мелких фраз, которые обычно пролетают у всех мимо ушей, но которые Тэхен улавливает и быстрым движением убирает в карман, чтобы никто, кроме него самого, не знал о них. Тэхен знает, что предназначены они для него. Понимает это по взгляду, который в этот момент соскальзывает со всего вокруг и устремляется на него, понимает это по сменившемуся тону, который стал тише, но требовательнее, понимает это по температуре, которая резко понизилась, и лишь Тэхен успевает почувствовать это ее едва заметное колебание. Тэхен не дурак и о чужих мыслях догадаться может без проблем. Только вот принимать их, осознавать, обдумывать — не хочется. Он не хочет, чтобы это его как-то касалось, не хочет, чтобы его собственные чувства интересовали кого-то, потому что они не интересуют даже его носителя. Не хочет, чтобы лезли с советами, не хочет, чтобы протягивали руку помощи: Тэхен себе сам помочь не может — о какой помощи от других идет речь? Намджун отворачивается и старается делать вид, что ему все-таки показалось, но глаза то и дело сбегают с привычных вещей и возвращаются на пару секунд на тэхеново лицо, по новой изучая его с таким интересом, будто до этого никогда не видел. Юнги тем временем что-то активно пишет кому-то в телефоне, лишь иногда вбрасывая какие-то свои фразочки, чтобы поддержать диалог, в котором никто из них не заинтересован: Юнги увлечен перепиской с другим человеком, Намджун увлечен Тэхеном, а Тэхен — желанием уйти из этого душного тесного места и никогда больше сюда не возвращаться. Но все равно остается, потому что если выбирать между холодной улицей, работой и домом — аудитория в университете кажется раем на земле. Тэхен поворачивает голову в сторону Намджуна, ловя глазами его и зависает так на пару секунд. Что-то неведомое остановило прямо сейчас время, заставив задержать дыхание на мгновение. Это не избыток чувств как положительных, так и отрицательных. Намджун не вселяет ни страха, ни злости, ни обиды: только раззадоривает воспоминания не самого приятного характера. Это и нижнее белье какой-то девушки, и использованный презерватив, а еще бьющий в лицо запах пота и секса в салоне его машины, который замечаешь только сейчас, когда анализируешь. Тэхен поеживается не то от холода, не то от отвращения, какое накатывает, стоит ему только представить Намджуна, нависающего над кем-то на задних сидениях его машины, или на кровати в его квартире, или где-нибудь еще. Тэхен даже представлять не будет, потому что знает прекрасно: такие, как Намджун, пробовали много где. Намджуну подобная смена выражения чужого лица не нравится. Точнее не то, чтобы не нравится — он догадывается, к чему клонит поток его мыслей, но поделать ничего не может. Не в том дело, что ситуация его самого не устраивает и он спит и видит, как ради кого-то сможет изменить себя и, если потребуется, не пожалеет сил на изменение всего мира. Проблема в том, что Намджун попросту не хочет менять что-либо. Беспорядочные половые связи, алкоголь чуть больше, чем пару рюмок на выходных после тяжелой недели, сигареты. И, быть может, наркотики? Но это явно последнее, к чему прибегнет Намджун. Все-таки всему есть предел. Но даже так, даже когда Тэхен смотрит, выказывая все свое отношение в одном только лице, Намджун не уверен, что откажется от чего-то из вышеперечисленного. Но и от Тэхена он отказаться не может. Остается только поговорить с ним, объяснить ему, как устроен его уклад мысли, как он относится к вещам, которыми занимается, и почему Тэхену пора перестать смотреть так, будто омерзительнее этого нет ничего на свете, и принять его. Намджун ведь сам выбрал это, сам предпочел здоровому образу жизни все самые страшные пороки их жалкого мира. Так почему он вообще должен сталкиваться с осуждением со стороны окружающих, особенно когда этим окружающим является Тэхен? Или кто угодно из круга его близких друзей. Никто ведь не смотрит с укором, когда кто-то ванильному мороженому предпочитает шоколадное. Так какая разница и в этом случае? Намджун, наверное, никогда не поймет этого. Но, наверное, сможет хотя бы узнать причины, если поговорит с Тэхеном, который давно уже не смотрит на него — теперь его взгляд прикован к Юнги, который что-то упорно рассказывает, но Намджун не особо вслушивается в его слова. Если он заведет разговор с Тэхеном, если тот расскажет ему, что, помимо отвращения, еще скребется в его черепной коробке, тогда, возможно, Намджун сможет понять и попробовать поставить себя на место тех умников, которые считают, что имеют право лезть в чужую жизнь. Но разговаривать с Тэхеном, почему-то, не хочется. Только смотреть на него пристально и очень внимательно, боясь моргнуть и упустить какое-то легкое его движение, его равномерное вздымание груди, его пальцы, что всегда пребывают в движении (привычка вечно хрустеть ими). Намджун наблюдает, как Тэхен ставит локоть на стол, как подносит большой палец ко рту, как слегка прикусывает ноготь. Даже в таком простом жесте Намджун видит изящество, красоту, нежность и щепотку чего-то прекрасного и очень недосягаемого. Может, для кого-то все же досягаемого. Но не для Намджуна. Он с трудом отводит взгляд, когда в аудитории наступает резкая тишина, и обращает внимание на вошедшую преподавательницу, молоденькую и очень красивую, в короткой мини-юбке, прижимающей к пышной груди папку с бумагами, цокая на все помещение небольшим каблуком. Она проходит за свое место, кладет папку на стол, а сама, смахнув прядь черных как смоль волос, садится за свое место, принимаясь заниматься бумагами, даже не поздоровавшись со студентами. Кто-то с задних рядов окликает ее, приписывая к ее фамилии «профессор», желает доброго утра, и она словно выходит из некоего транса, улыбается виновато и очень по-детски невинно, встает с места, приветствуя студентов, которые от одного только ее вида улыбаются (большая часть парней), и садится обратно, прося учеников повторить прошлый материал, пока она разберется с оставшейся работой. Тэхен послушно достает из рюкзака тетрадь, открывает последнюю страницу и видит в самом конце конспекта красную растекшуюся по бумаге каплю крови. В нос резко отдает болью от вчерашнего удара. Тэхен слегка трет переносицу, стараясь не давить пальцами на ноющую зону, разминает круговыми и очень нежными движениями опухшее место, и старается, правда старается не думать о вчерашней ночи. Концентрируется на Намджуне, который сидит рядом и только изредка поглядывает на него с мыслями, что Тэхен не замечает, — Тэхен замечает все, даже самое мелкое и очень незначительное. Концентрирует внимание на Юнги, который понизил громкость своего голоса до едва разборчивого шепота. Концентрирует внимание на любых других посторонних звуках, каждый из которых в результате перекрывает бархатный голос преподавательницы. Только вот не помогает. В голове только его разъяренное лицо, его сильные руки, его сжатые кулаки, его грубый пьяный голос, каким он пытался поговорить с ним, но все, что в итоге делал — это без устали орал, думая, почему-то, что если повысит голос, то деньги внезапно материализуются в руках Тэхена и он, без капли раздумий, отдаст все до последней купюры ему. Только вот он орал, а денег все не было. Он бил, оставляя лишь гематомы на теле, но ничего в итоге не получал в ответ, только лишь зашуганное выражение лица и дрожащее от страха за собственную жизнь тело. А еще копящуюся внутри ненависть, злобу, обиду. И все это ощущается всегда одним и тем же: противной горячей липкой субстанцией, что полностью покрывает его тело и заставляет зудеть его. Тэхен вздрагивает, тут же расчесывая сквозь ткань одежды плечо, будто бы пытаясь своими обгрызенными и короткими очень, неровными ногтями выскребсти из-под кожи всю грязь, которая копится на его теле годами и ее никак не отмыть мочалкой, сколько бы сил не было приложено и какой бы красной и разгоряченной не была после этого кожа. На нее пришлось наносить заживляющую мазь и какое-то время быть крайне осторожным, чтобы не повредить еще сильнее. Только вот не помогла вся эта забота и не помогло все то рвение, с каким Тэхен тер руки, ноги, живот, не дотягиваясь самостоятельно до спины и чувствуя каждой клеточкой тела, как скапливается там все самое негативное, ведь если со всего остального он мог сдирать жесткой мочалкой тонкий слой, то спину мог лишь легонько погладить, позже смыв пену горячей водой. Тэхен бы так, наверное, до крови был бы способен расчесать. Было больно, было максимально неприятно, хотелось взвыть от того, что происходит. Но остановиться так и не получалось. Только с помощью Намджуна, который схватил чужую руку и, крепко сжав ладонь, заставил посмотреть себе в глаза, посмотреть так, будто до этого никогда не видел. Одним только своим взглядом Намджун заставляет нервно сглотнуть густую слюну, но взгляда так и не оторвать: вглядеться только еще глубже, еще дальше забрести в дебри, которые отсвечиваются под определенным ракурсом. Страшно немного, немного непривычно, потому что складывается ощущение, будто личное пространство очень грубо нарушили. Но все равно не получается даже моргнуть. Такое вот влияние порой бывает у Намджуна на людей. — До крови хочешь расчесать? Покажи, что там у тебя. — Ничего. Просто резко зачесалось. Намджун смотрит с большим недоверием, пытаясь в чужом лице найти намек хоть на крошечную ложь. Он ведь знает, как Тэхен любит с этим играться, как любит приврать чуть ли не всю свою жизнь. Как ненавидит одну только мысль поделиться с людьми чем-то, что тревожит без устали. Знает, а потому прямо сейчас сдавать позиции назад не намеревается. Добьется, какими бы средствами не пришлось пожертвовать ради. Тэхен закатывает рукав свитера и показывает Намджуну руку во всю длину. На ней правда нет ничего страшного: только красное, все в грубых царапинах плечо, от одного вида на которое тело прошибает легкая покалывающая боль в этой же области. Намджун как-то слишком по-злобному смотрит на Тэхена, спрашивая одним только взглядом на кой хрен он вообще это сделал, но в чужом взгляде, в чужом лице нет ни единого ответа на каждый из всплывших в голове вопросов. Намджун тяжело вздыхает, кивает головой в сторону выхода из аудитории, шепчет одними только губами, чтобы Тэхен спускался в медпункт ровно через 10 минут после того, как сам он уйдет, и, спросив разрешения у преподавательницы, которая уже вовсю была увлечена лекцией, тогда как остальные присутствующие были заинтересованы в ее длинных стройных ногах, покидает всех присутствующих, тяжелыми шагами идя по коридору в сторону лестничного проема. Тэхен за эти 10 минут успевает буквально 20 раз изменить решение, ровно половина которых была за то, чтобы все-таки исполнить его единственную просьбу и спуститься вниз, потому что рука действительно болит, и болит очень сильно, а еще колючая ткань свитера раздражает только сильнее. Вторая же половина была за то, чтобы послать Намджуна и его привычку лезть не в свое дело нахрен. Но Намджун ведь только хочет помочь, сделать как можно лучше, оказаться рядом в нужный момент и показать, что, если он этого не заметит, то Тэхен сможет сам прийти в случае чего. Хочет доказать, что поможет обязательно, стоит только Тэхену шепотом попросить, озвучить то, что так долго терзает мысли, мучает, изнуряет, разрывая каждый сантиметр на мелкие частички. Язык, правда, не поворачивается сделать что-то подобное. Одна только мысль о просьбе помочь завязывается на шее мертвым узлом. И ладно бы только это — когда кто-то проявляет помощь по собственному желанию, поверх уже существующего узла накладывается еще один, стягивающий еще сильнее, и вот Тэхен уже брыкается на полу аудитории, не имея возможности вдохнуть. Пока Тэхен блуждал в своих мыслях, прошло чуть больше 10 минут. Он резко вздрагивает, когда понимает это, представляет, каким может быть сейчас расстроенным или даже рассерженным Намджун, сидящий либо в медпункте, либо в коридоре рядом с ним. Он также просит разрешения выйти, а когда получает, бегом выбегает из аудитории, устремляясь в сторону спуска на первый этаж. Специально выбирает короткий путь: вместо лестницы внутри здания, он выбирает ту, что находится на улице. Мороз отрезвляет и холодит тело моментально, так что, пока Тэхен бежит по лестнице вниз, успевает замерзнуть. В самом кампусе не работает отопление уже неделю, где-то в столовой прорвало трубы и их до сих пор не починили, поэтому для того, чтобы согреться, требуется времени чуть больше обычного. Но дрожь он все же сдерживает, когда перед глазами, стоило только свернуть за угол, появляется дверь в кабинет. Рядом с ней никого нет, а это значит, что Намджун уже ждет внутри. Сделав пару неуверенных вдохов и выдохов и, задержав дыхание, Тэхен как-то слишком неуверенно стучится и приоткрывает дверь, просовывая сквозь образовавшуюся щель голову и тихо спрашивая: — Можно войти? — Я уж думал, ты не придешь, — Намджун сидит на кушетке, держа в одной руке телефон, пока рядом с ним уже готовые мазь и бинт к использованию. Тэхен смотрит на это дольше положенного, спрашивая самого себя мысленно, а так ли серьезны его царапины, что им нужен такой уход? — Садись, — Намджун двигается чуть в бок, освобождая место для Тэхена так, чтобы он сидел правым боком к нему и ему было удобно обрабатывать руку. — Ты уверен, что оно стоит такого внимания? Я просто сильно расчесал руку, не более. Зачем так заморачиваться? — Садись уже, — в голосе слышится легкая нотка раздражения, заставляющая сделать так, как говорит Намджун. Тэхен садится рядом, тут же закатывая рукав, и первое время не смотрит на Намджуна и на то, как он выдавливает на пальцы мазь и массажными движениями начинает поглаживать чужую худощавую и очень шершавую руку. — Что с твоим носом? — спрашивает Намджун, не отрываясь от дела и не надеясь услышать ответ на свой вопрос. Намджун прав. Тэхен и правда не собирается отвечать на вопрос. И дело уже даже не в том, что это не его дело, а в том, что Тэхен просто говорить об этом не желает. Если обмолвится об этом с кем-то вслух, как это тут же обретет настоящее лицо, с которым будет знаком не только Тэхен, но и еще кто-то. Даже если этим «кем-то» будет Намджун. Это просто не хочется превращать в реальность, это хочется сохранить в глубине самого себя и не дать чему-то похожему обрести лицо в виде слов, словосочетаний и целых предложений. Этому лучше остаться в голове легкими мыслями, образами, фантомами. Но не как не чем-то, о чем знают сразу несколько. Намджун выдавливает еще немного мази и продолжает нежно намазывать руку, замечая, что краснота немного прошла. Тэхен проделал достаточно большую работу, Намджуну изначально вообще показалось, что задет был небольшой участок кожи, но сейчас он видит, что пострадало куда больше «небольшого участка». Он поднимает взгляд на Тэхена, который сам смотрит на стоящие в углу весы, будто бы не замечая ни Намджуна, ни себя самого в этой комнате и даже не спрашивая, как он сюда попал и почему тут нет медсестры. Когда мазь более менее подсохла, Намджун взял приготовленный заранее длинный лоскуток бинта, чтобы можно было обвязать им руку и уберечь царапины тем самым от внешних раздражителей в виде лишней пыли, легких касаний ткани, которые даже таковыми являются довольно-таки болезненными. Намджун проверил это давно на своем собственном опыте. И знает он, как тяжело порой самому себе забинтовывать раны. — Спасибо, — шепчет Тэхен, когда Намджун, затянув узел потуже, наконец-то заканчивает. — Не благодари. Тэхен еще сидит рядом с Намджуном какое-то время, сначала с поднятым рукавом, а потом все же опускает его, сплетая руки в замок. В воздухе витает неловкость, такое ощущение, будто до этого они не общались никогда и встретились впервые, один из которых тут же помчался второму зализывать раны и даже не спрашивая, нужно ли это второму. Только вот Тэхену не нужно было. Так зачем же он тогда пришел? Не хотел расстраивать Намджуна, который, видно, старается очень сильно? Или просто в глазах общества не хотел показаться неблагодарной тварью, которая ценить начинает только когда что-то умудряется потерять? Или, может, дело в том самом низменном желании ощутить рядом хоть крупицу тепла? Тэхен себе в этом никогда не признается, никогда не примет это за аксиому, будет до последнего избегать любой подобной мысли, потому что они очень сильно мешают и не позволяют рационально оценивать ситуацию. Не то, чтобы Тэхен и до этого умел делать что-то подобное: обычно его с головой накрывала ненависть к себе и ко всему миру и он просто закрывался внутри на тысячи замков, но сейчас он думает, что вполне себе способен уберечь себя от того, о чем в будущем обязательно пожалеет. Знает, как обычно это бывает: сначала тебе легко и ты пытаешься убедить себя в том, что ради настоящего и стоит делать подобные безрассудные поступки, какие до этого обдумывал, пусть и тщательно очень, взвешивая все за и против и, несмотря на преобладание «против», все равно делал выбор в его пользу, потому что на миг почувствовать легкое облегчение и каплю наслаждения порой кажется самым дорогим удовольствием, расплата за которое приходит не сразу. Может пройти пару дней, а может целые года, но наступит оно точно. Тэхен не раз слышал от других: «Живи настоящим и решай проблемы по мере их поступления». Но когда ты видишь, что падение неизбежно, хочется заранее постелить себе матрас.