Серо-голубой

— Могу я взять на эту субботу и воскресенье выходной? Тэхен стоит в кабинете начальства, убрав руки в карманы своего темно-красного пиджака, и, скрестив пальцы, мысленно умоляет все высшие силы дать ему возможность отдохнуть в компании друзей и познакомиться с Чонгуком. Уж слишком сильно Юнги настаивал на том, что бы на этой вечеринке (пусть и бывают они чуть ли не каждые выходные по совершенно разным причинам) присутствовали все его близкие знакомые, которых, кстати, очень мало. Круг общения у них ограничивается друг другом: у Намджуна это Юнги и Тэхен, у Тэхена — Юнги и Намджун, а у Юнги — Намджун и Тэхен. Есть еще Хосок, но его в расчет лучше не брать. Он вроде есть, но вроде его нет. В университете с ними практически не контактирует, зато когда дело доходит до очередной попойки на квартире Юнги, бежит вперед самый первый, гремя бутылками в пакете. Поэтому им обычно все равно, есть Хосок на очередной такой вылазке или нет, но стоит ему подойти и поговорить за ее пределами, как все моментально напрягаются. Намджун и Тэхен точно, а вот Юнги общается с ним чуть теснее: все-таки, дружат они со средней школы, но не заядлые кореша и братаны, дружбе которых любой может позавидовать. Да и Намджун, как после выяснилось в один из разговоров, не особо-то и стремится заводить новые знакомства и подпускать к себе ближе кого-то еще. Ему с головой хватает Тэхена и Юнги, а еще половых партнеров, у которых он порой даже имена забывает. Рассказывал только пару случаев, когда после ночи он стоял на балконе и курил, а к нему со спины подходили, обвивали руками его талию и шептали куда-то в шею предложение сходить на свидание. Намджун тогда давился выпускаемым сигаретным дымом, откашливался, а потом просил повторить с таким лицом, что сразу становилось понятно — никакого продолжения не будет. После обычно ему плевали под ноги, называли мудаком и, хлопнув дверью, уходили восвояси. — Я что, похож на человека, с которым есть шанс построить светлое будущее? — спрашивал Намджун у Тэхена неоднократно, на что получал всегда лишь пожимание плечами, мол, не мне судить, конечно, но если ты постараешься или реально захочешь — все может получиться даже очень хорошо. Тэхен ведь знает Намджуна более, чем достаточно для обычной дружбы «без обязательств». Он знает его дурные привычки, не все понимает и не все принимает, но скрывать старается максимально, пусть и не всегда выходит. Он знает его отношение ко многим вещам, но к самой главной так никогда ответ не получал. Спросил только невзначай ранним утром перед парой, верит ли он в связь соулмейтов, потом повторил этот же вопрос через пару недель, когда оба были пьяные до потери связи с внешним миром, и только бесконечная болтовня Юнги и Хосока удерживала их. Намджун отводил тогда взгляд, словно всерьез задумывался об этом, молчал минут пять, Тэхену казалось даже, что он дышать переставал, но когда эти минуты затягивались, Тэхен окончательно терял надежду услышать его мнение и сдавался. Было это около полутора года назад. Тэхен мог лишь сделать вывод на основании того, что сам видел каждый день, но основываться лишь на своем мнении и на том, что он может порой разглядеть в чужом взгляде, слишком рискованно: легко можно сделать неверный вывод, неверный выбор, убедить себя не в тех вещах, а под конец и вовсе разочароваться, если вдруг окажется, что человек, на самом-то деле, о подобном даже на секунду не задумывался и все те прошлые попытки Тэхена самостоятельно дойти до его суждения окажутся лишней тратой времени, которые он мог бы потратить, например, на заучивание материала по истории, которая, в отличии от всех остальных, дается ему с большим трудом и по которой получить автомат на сессии очень важно. Но все как-то происходит автоматически. Тэхен не всегда контролирует это и понимает, что снова думает о постороннем лишь в те моменты, когда его окликают, или когда с нажимом давят на плечо, или когда потряхивают слегка, возвращая обратно на землю. Тэхен после извинялся и просил пересказать, что именно он упустил, но и то было только для виду — в голове же Тэхен снова и снова переживал все те мысли и все те доводы, к которым успел прийти самостоятельно и которые наверняка являлись ошибочными, но в том, что бы целыми днями только и делать, что блуждать по углам собственного сознания, есть свое очарование. Ну или так кажется только Тэхену, который спит и видит, как бы перестать каждой клеточкой своего тела ощущать внешний мир, порядком его доставший за те немногие годы, что он может осознанно называть себя живым человеком. Это вообще, если честно, очень редкие моменты, но, несмотря на все признаки нездоровой психики, бывают такие дни, когда Тэхен может быть даже рад тому факт, что в прошлом удостоился чести ступить на твердую почву со всеми остальными: это такие дни, когда они, как завтра, собираются всей своей небольшой компанией и выпивают, внушая себе при этом, что смешивание градусов действительно бьет в голову сильнее всего на свете. Тэхен не дурак и понимает — еще немного, и точно станет каким-нибудь пьяницей, пропьет все те копейки, которые только может иметь, бросит учебу, для которой сделал слишком многое, порвет связи со всеми, кто только помогал удерживать в руках ту тоненькую ниточку понимания и принятия окружающего мира, и умрет к сорока годам. Не самый лучший расклад, явно не то, чего каждый хочет от жизни, но остановиться с каждым разом становится все труднее: говорить нет заставляет только свалившаяся из ниоткуда обязанность явиться на работу следующим утром, а похмелье, от которого он не отделается, потому что пить не умеет и всегда до отключки напивается, будет очень сильно мешать, за что он получит выговор (скорее за запах перегара, тянущийся от него за метр, а не тормознутость в действиях и все признаки болезни) и, возможно, увольнение, что Тэхену сравни с отчислением из университета. Но сказать сейчас начальству, почему он хочет взять на следующие дни отгул, никак нельзя. Будет все равно, что протянуть убийце выпавший из его рук нож и добровольно подставить горло. Поэтому надо быстро придумать причину: умерла бабушка, не с кем оставить ребенка, нужно срочно помочь с переездом, двоюродная тетя кузины отца недавно родила третьего ребенка и ее нужно поздравить, а живет она, к сожалению, в другом городе. — Ну так что? — Семейные обстоятельства, — краткость — сестра таланта. На него смотрят, сведя к середине брови, хмурятся, как бы стараясь в его взгляде найти прокол, на лице тонкую ниточку лжи, пытаются под кожей отыскать истинные причины и мотивы этого человека, который до этого ни разу еще не просил дополнительного выходного, даже если это было как-то связано с учебой, которая у таких, кто внешне похож на Тэхена: скромных, тихих, в общем — мистеров-примерное-поведение — всегда на первом месте. — Ладно, — мужчина напротив сдается, так и не найдя то, что так упорно искал, расслабляет напряженное лицо и снова возвращается к бумагам на столе, показывая тем самым, что Тэхен может идти — свое он получил. Тэхен не уходит, стоит еще какое-то время, будто ждет чего-то, что сам не знает или не понимает. А с проходом десяти секунд возвращается на свое рабочее место, прикрывая дверь, чтобы не издавать лишнего шума, поправляет костюм и бейджик со своим именем, которое аж съехало набекрень, и направляется в сторону кассы. До конца обеденного перерыва еще двадцать минут, внутри зияющая от голода пустота, он сглатывает резко и часто, пытаясь подавить это противное чувство то стаканами воды, то сигаретами (последнюю он, кстати, выкурил около трех часов назад, из-за чего желание горело в легких и отдавалось еще большим голодом в горле). Поэтому единственным вариантом было снова нырнуть в работу. Но работать не хотелось. Но он понимал, что надо. Собраться и просто довести до конца оставшиеся часы, чтобы потом можно было выйти на улицу и до жжения в легких вдохнуть кислород, не смешанный с запахом еды и напитков. Можно еще покурить, но Тэхен дал себе обещание в плане сигарет быть более экономным, чтобы можно было протянуть новую пачку на подольше, потому что сейчас денег совсем не осталось: ни для себя, ни для него. Он думает о пустом холодильнике в квартире, о долгах за счета, о звоне бутылок друг о друга, когда проходишь по коридорам из комнаты в комнату. Думает о затхлом запахе алкоголя и пота. Думает с накатившей тошнотой, которую не проглотить даже: она застревает в глотке и только и остается, что давиться ей. Но показывать это нельзя. По ту сторону кассы уже ждет посетитель, его нужно обслужить так, чтобы, как говорило начальство каждое утро, у каждого ушедшего было желание вновь вернуться сюда. Улыбку он напяливает не из-за дружелюбия по отношению к миру, не из-за желания дать добро людям просто потому что они люди, и не из-за простого уважения. Он улыбается и щурит глаза, потому что ему нужны деньги. Он понимает — в их мире счастье давно не сокрыто в мелочах. Все, чего мог желать когда-либо человек, сейчас приобретается за деньги: высшее образование, нормальная квартира, машина, ежегодные поездки за границу, медицина, отдых и развлечения. О чем не подумай — сплошные зеленые купюры. Тэхен не моралист и не стремится за жизнью с «правильным» мышлением, где считается вершиной человечности отсутствие жадности и любовь к мелочам, в которых всегда сокрыто нечто большее, чем может показаться на первый взгляд. Тэхен не такой и никогда таким не был. Может, в далеком прошлом, когда она рассказывала ему сказки с доброй моралью. Но сейчас ее нет, а все, что было ей вложено, он с корнем вырвал, прикрыв зияющую дыру белой окровавленной рваной простыней, какую нашел в шкафу их обветшалой промерзшей квартиры. Тэхен не хочет ни любви до гроба, ни хобби, ни дружбу крепкую и самую настоящую. Он хочет лишь нормально и досыта поесть, а потом покурить. Столько, сколько ему захочется. Без лишних мыслей о том, что надо оставить на последующие дни. Может, когда его физические потребности будут удовлетворены, он задумается о том, что по-настоящему может сделать его счастливым. Может, вся его нужда в деньгах кроется в его же собственной бедности, которая тугим поясом завязывается на тонкой как спичка талии. Но Тэхен не уверен, что и в богатстве ему будет дело до налаживания отношений, до поиска «того самого», до выявления своих сильных и слабых сторон, до работы над собой. Все, он чем он сможет думать тогда, это как бы сохранить то, чего достиг, не упав лицом в грязь снова и не услышав звон бьющегося стекла, потому что он снова в полупьяном бреду сшиб все бутылки, пока поднимался с дивана. Тэхен принимает заказ, вешает маленькую записку на ниточку, протянутую вдоль окна на кухню, а сам возвращается обратно к кассе, за которой нехилая такая очередь выстроилась. Надо начать работать быстрее. Он принимает заказы, на автомате уже нажимая на дисплей компьютера, иногда только отводя взгляд в сторону и смотря, как там дела у его коллеги: та работает в чуть медленном темпе, но видно, что старается. Ей тоже важно не слететь с работы, ей тоже важны деньги на то, чтобы прокормить себя и оплатить учебу, квартиру. Ей тоже важно просто не сдохнуть в этом чертовом городе, который не щадит таких, как они. — Быстрее, — Тэхен поторапливает работников на кухне, когда вешает уже третий листок с заказом по счету. Один из них косо смотрит на Тэхена, спрашивая как бы взглядом, что он о себе возомнил, и не решая признать собственную неправоту и медлительность.

***

В колонках на полную громкость играет Lil Nas X — MONTERO — кто-то из присутствующих, поняв, что никто не собирается включать свою музыку, решил подключиться к своему спотифаю и развеселить тусовку, которая только началась и началась явно тухло, потому что Юнги, не успев зайти вместе с Хосоком, поставил быстро под ноги Намджуну и Тэхену, которые удобно устроились в углу на диване, весь купленный только что алкоголь (как будто он единственный, кто принес его), а сам сразу же ушел, кинув на последок, что ему нужно забрать Чонгука и помочь ему отвести вещи в гостиницу, где он остановился на первое время, и попросил ждать его с ним примерно через полтора-два часа. Намджун смог только переглянуться с Тэхеном, как бы спрашивая у него и не находя во взгляде напротив ничего, кроме такого же вопроса, что в этом Чонгуке такого особенного, раз Юнги, который порой о себе даже не беспокоится, так сильно за него печется и даже уезжает со своей собственной вечеринки. — Из золота, что ли, сделан, — бурчит себе под нос Намджун, доставая из пакета две бутылки пива и протягивая одну Тэхену, но тот отказывается, доставая параллельно с этим кое-что покрепче. — А не рановато тебе сразу за крепкое хвататься? — А ты что — переживаешь? — вопросом на вопрос. Да. Надмжун переживает. Но сказать об этом в лоб — никогда. Он максимум, что посмотрит с нескрываемым укором, всем своим видом намекая, чтобы тот прекратил и хотя бы на секунду задумался о том, что делает и к каким последствиям это может привести: он же не умеет пить, так не лучше ли ему хотя бы постепенно повышать градус, раз полностью отказаться от выпивки он не в состоянии? Но Тэхен делает вид, что не замечает. Ни его взгляда, ни то, как он прикусил внутреннюю сторону щеки, ни его сжатые кулаки, которые из-за темноты едва различимы, но которые Тэхен все равно отчетливо ощущает. Напряжение, которое витает в воздухе, не ощущать очень трудно. Он откупоривает бутылку и делает два первых больших глотка. — Как думаешь, кто этот Чонгук? — горло противно саднит. — Понятия не имею. — Даже предположений нет? Намджун отводит взгляд к потолку, откидывает голову на спинку дивана и прикладывает горлышко ко рту, отпивая немного. — Вообще никаких. — Ого, парни, вам это Юнги подкинул? — кто-то уже явно пьяный подбежал к ним и, не дождавшись ответа, схватил пакеты. Тэхен с Намджуном кивнули, но их жест вряд ли смогли заметить: парень быстро достал свой «заказ» и ушел к остальным своим знакомым. — А у тебя? — вопрос всплывает только спустя минуту, будто оба забыли на это время, что вообще о чем-то разговаривали. Только сидели, смотря куда-то в одну точку, и пили, стараясь вместе с шумными глотками, какие прерывает музыка, проглотить всю накатившую усталость. Тэхен, на самом деле, не разговорчивый и из него очень сложно вытянуть слова. Но стоит ему только сделать пару глотков коньяка, как язык тут же расплетается и его поток мысли приобретает хоть какие-то очертания слов, которыми можно поделиться с Намджуном. По его виду не скажешь, но он просто идеальный слушатель. Он не задает лишних вопросов, только всегда по делу и только для того, чтобы лучше разобраться и понять, что ему пытается сказать собеседник. Тэхен думает, он такой со всеми. Со всеми, кто ему более менее дорог. На самом же деле — Намджун такой только с ним. Иногда еще с Юнги, но большую часть времени именно с Тэхеном. В том, чтобы слушать его, есть собственное удовольствие. Может, оно проявляется потому, что редко когда Тэхен говорит хоть что-нибудь. Может, дело в том, что именно Тэхен каждый раз говорит, потому что это не пустой треп, а натуральные мысли, которые сами пробираются под череп и заставляют думать целыми часами о том, что Тэхен объяснял всего минуту. Может, дело в его голосе: грубом местами, прокуренном, тихом, с нотками какой-то подавленности. Но подавленность эта не заставляет забеспокоиться и спросить, что случилось. Она придает ему свою изюминку, словно без какой-то едва уловимой печали Тэхен просто не был бы Тэхеном. Именно поэтому Намджун уже готов послушать то, что он ему скажет: повернул голову вбок, чтобы была возможность видеть его профиль чуть ближе и следить за тем, как шевелятся при этом его губы, как вздымается тяжело грудная клетка и как периодически дергается кадык, когда он глотает спиртное. — Мне кажется, Юнги перестарался и в этот раз. — Почему? — Чонгук буквально наш ровесник. Я не думаю, что ему нужна такая гиперопека. — Но ведь он приехал издалека и ничего толком не знает об этом месте. — Он знал, на что идет, и я не думаю, что был не готов к этому изначально. Иначе какой смысл полагаться на одного только Юнги? Я больше, чем уверен, что приехал он сюда с целью пожить самостоятельной жизнью, а в итоге тут оказалась эта горе-нянька, прописавшая всю его жизнь на несколько лет вперед: и как он будет учиться, и как подружит с нами первое время, а потом обязательно, как только привыкнет, найдет компанию чуточку лучше. — Это плохо? Тэхен делает глубокий вдох, задерживает дыхание на пару секунд, а потом шумно выдыхает: он делает так всегда, когда обдумывает особенно трепещущую его тему. Делает еще один глоток и продолжает: — Да. Чонгук хотел попробовать самостоятельность, а Юнги ему этого не дает. Он вырвался из одного родительского дома и в итоге попал в другой, который с виду еще хуже. — Но ты ведь его не знаешь. Может, ему важна подобного рода поддержка? — С таким же успехом он мог изначально не отказываться от поддержки родителей. Намджун случайно с грохотом ставит уже пустую бутылку на стол, тут же морщась от пронзающего звука, который, к счастью, только они с Тэхеном услышали. Другие даже ухом не повели, потому что подпевали какой-то старой песне The Neighbourhood и были сильно увлечены спиртным. Слева от них, в другом углу, кто-то целовался. Тэхен смотрел на них от силы три секунды, а потом снова повернулся к Намджуну, который, пока доставал вторую бутылку, придвинулся к нему чуть ближе. Тэхен делает вид, что не заметил. — Мне кажется, ты слишком строг с тем, кого не знаешь в лицо. Спорим, ты его и за неделю не узнаешь? — Так начинается буквально каждый фильм, где кто-то один спорит с компанией друзей переспать с кем-нибудь, потом они влюбляются, всплывает наличие спора, они ссорятся, льют море слез, а потом заканчивают хэппи эндом. — Ты собрался его трахнуть? Тэхен показательно морщит лицо, но не потому, что сам факт подобных споров ему противен и никто не заслужил стать его целью, а потому что сама идея раздвигать перед кем-то ноги — противная до невозможности. Но Намджун и это в Тэхене знает: по тому, как тот каждый раз во время постельных сцен в фильмах отводил взгляд и по тому, как он смотрел на Намджуна каждый раз, когда в его квартире или машине находил презервативы. А было это довольно часто. — Я не хочу, чтобы Юнги оторвал мне яйца и запихнул их поглубже в горло. Намджун смеется — Тэхен прав. Если Юнги берется что-то оберегать и защищать, то он готов будет пойти даже против своих друзей или знакомых. Ему не важно, как выглядит со стороны, не важно, к каким последствиям может привести, не важно, что в последующем обернется не самой лучшей стороной: Юнги сказал, Юнги сделал. Он не из тех, кто счастье видит в компании кого-то, но и не безумный поклонник одиночества, иначе тогда не заполняла его квартиру каждые выходные толпа студентов. Юнги готов ухватиться за возможность побыть наедине с собой, но увлекаться этим не собирается, потому что осознает прекрасно, что какими бы красивыми речами не говорили про одиночество и как бы его не романтизировали в их излюбленном мире — одному справиться крайне тяжело. Юнги не то, что бы постоянно полагается на ближних, но и не то, что бы первым отказывается от протянутой руки. Если тяжело — схватится, а если терпимо, то попытается подняться самостоятельно. По крайней мере, так думает Тэхен, который знаком с ним недолго. Возможно, Юнги далеко не такой человек, возможно, он до жути боится одиночества, а может, наоборот, спит и видит, как поскорее избавится от этой шумной пьяной компании. Тэхен не знает, и вряд ли когда-нибудь Юнги сядет с ним на этот мягкий диван с бутылкой алкоголя в руках, чтобы просто поговорить по душам и объясниться друг с другом, исключив любой намек на недопонимание. Намджун в этом плане Юнги знает чуточку лучше, но все равно, даже для него, некоторые его поступки и действия кажутся странными и нелогичными и не все мысли он может прочитать, просто взглянув на него: иногда Юнги задумывается, начиная неосознанно жевать нижнюю губу, иногда бегает взглядом по всем поверхностям, а иногда, как загипнотизированный, смотрит в одну точку, не моргая даже — все, как одна большая загадка. Иногда Юнги говорит, не умолкая, а иногда молчит, что аж страшно становится. Иногда он преобладает в хорошем расположении духа, а иногда на него порой опасно просто посмотреть — не дай бог шею свернет. Юнги по натуре — человек загадка, но не та, которую есть желание разгадывать. Сложно порой приспособиться к его настроению, предугадать его дальнейшие действия или отношение к той или иной ситуации, но это все не особо сильно мешает общению с ним. Юнги все также может рассмешить до боли в области живота и скопившихся слез в уголках глаз, может завлечь в разговор или, наоборот, не оставить ничего, кроме возможности слушать и вникать в его рассказ. С Юнги не наступает чувства безопасности, ты не думаешь рядом с ним, что он за тебя горой и готов пойти даже против целого мира. Но и чувства, что он самым первым сдаст тебя врагу, не возникает тоже. Он просто есть, как если бы его не было, с ним иногда хорошо, иногда плохо. Иногда он раздражает, а иногда заставляет подумать, что без него было бы не то. Вот и сейчас, когда Тэхен допивает коньяк ровно до половины, он думает, что если бы не Юнги и его квартира, он бы не имел возможности сидеть сейчас здесь и пить, вместо того, чтобы гнить в комнате рядом с ним. Ни Тэхен, ни Намджун не замечают, как под оглушающую музыку, чужие разговоры и напитки проходит два часа: понимают это только по вернувшемуся Юнги в компании Хосока и какого-то парня, на которого Тэхен смотрит дольше положенного: изучает его ярко-черные волосы, его черную кожаную куртку и рваные черные джинсы, его мощные баленсиаги, клетчатую рубашку. Потом поднимается чуть выше, вглядываясь в лицо, подмечает большие глаза и растянутые в улыбке губы, подбородок и четкую линию челюсти, аккуратные скулы и выглядывающие ровные ряды белоснежных зубов. Пытается сквозь посторонний шум услышать его голос, пытается поймать его взгляд, каким он оглядывает помещение, но не получается — тот бегает слишком быстро, резко. Тэхена отрывает только Намджун, который с не меньшим интересом смотрел на парня, делая глотки еще больше. — А он ничего такой, — с оценкой. Тэхен не отвечает. Не видит в нем ничего особенного. Таких, как он, здесь полным полном, а в университете еще больше. Не таких красивых, конечно, и не таких манящих чем-то неизвестным, но все же много. Тэхену могло лишь показаться под весом выпитого алкоголя, который постепенно начинает ударять в голову, но пока еще не так сильно, чтобы окончательно потерять рассудок. Тэхен только пожимает плечами, мол, этот ваш Чонгук — как все, а потом отводит взгляд в сторону, поеживается слегка и снова льнет губами к бутылке, делая очередной глоток и проглатывая его вместе с теми двумя мыслями, где он подумал, что да, Намджун прав — он ничего такой. — Не рановато ты за крепко взялся? — над ухом не голос Юнги. И даже не голос Хосока. Тэхен поднимает голову, замечая над собой нависающее чужое лицо, которое недавно совсем изучал с неподдельным любопытством. — Неделя неудачная, — работа выработала в нем улыбку как первый и самый важный признак дружелюбия. Не то, что бы действительно хотелось — скорее выдрессировали. Чонгук улыбается в ответ. Тэхен вообще не уверен, что с его лица сползала улыбка с того момента, как он сюда вошел, но теперь отличием было то, что Чонгук улыбался не словам Юнги и Хосока, а Тэхену. Лично. Тэхену до этого улыбалась всегда только она. Но обычно ее улыбка была чересчур вымученной, болезненной, а улыбалась она только для того, чтобы Тэхен лишний раз не беспокоился, потому что ему маленькому было достаточно приподнятыми уголками губ показать, что все в порядке, а уже что на самом деле в себе несла эта улыбка — Тэхен не понимал. Но зато сейчас, вспоминая, понимает прекрасно. Но улыбка Чонгука отличается, и отличается очень сильно. Он не выдавливает ее из себя, как это всегда делает Тэхен или как делала она, он не переступает через себя, когда его улыбка становится чуть шире, и в ней ничего негативного нет тоже. Чонгук, улыбаясь, похож на белый чистый лист, только вот Тэхен понимает прекрасно — таких, как он, запятнает этот город очень быстро. — Ты Чонгук? — Намджун вклинивается в разговор неожиданно для них обоих. — Приятно познакомиться, — вместо ответа. Намджун пожимает его руку, а Тэхен успевает заметить мелкий фрагмент татуировки, который выглядывает из-под рукава рубашки, когда тот вытягивает руку вперед. Это всего лишь мелкие линии, заключенные в полноценный рисунок на руке, который из-за темноты и своего крошечного размера полностью разобрать не получается, но этого хватает, чтобы Тэхеном овладело любопытство. — Я Намджун, а этот парень — Тэхен. Юнги нас предупредил о тебе. Чонгук отрывает глаза от Намджуна и возвращает их к Тэхену, прослеживая своим взглядом за его, а когда находит причину, тут же усмиряет и ее последствия: снимает куртку, закатывает рукав и показывает то, что так упорно хотелось в мыслях неозвученных в голове Тэхена увидеть. Тэхен даже не удивляется ни капли, только придвигается ближе, следя за тем, как узор поднимается от самого запястья до локтя, извиваясь в разные стороны и вырисовывая на бледной коже черно-белые розы. Тэхен изучает рисунок долго, пристально, вглядываясь в каждую деталь, будто до этого никогда не видел татуировок у Намджуна, или у Хосока, или даже у него. В ней не было ничего необычного, туда наверняка вложили смысл, который может быть понятен только носителю, а может и вовсе ничего под этим не подразумевали и сделали только потому, что Чонгуку понравился эскиз. Но Тэхену оно неважно было. Волновали только вопросы банальные, по типу: больно было и жалеет ли он? Но и их Тэхен вряд ли захочет или сможет озвучить, списывает все только на то, что музыка, которая с приходом Юнги стала чуть тише, приглушит его слова, и Чонгук его не услышит. Чонгук наблюдает за тем, как изучают внимательно его рисунок, специально закатывая рукав еще выше, чтобы точно показать розы полностью. Он видит бегающие тенями по чужому лицу вопросы и только ждет, когда Тэхен переступит эту черту стеснения в первый день знакомства и сам спросит то, о чем так упорно думает, пока глазами обводит каждую линию в отдельности. Но Тэхен молчит, а Чонгуку остается только улыбнуться уголками губ, мол, они такие очевидные. — Уже успели закентиться? — Юнги успел найти себе где-то мартини и колу. — Сколько раз я просил не употреблять тебя эти тупые слова, — Чонгук нарочито корчит лицо, выказывая тем самым, что для него хуже современного сленга нет ничего. — Чувак, а я тебя предупреждал, — Намджун вклинивается в разговор, понимая, что не единственный, кого подобные фразы Юнги выбешивают порой сильнее самого Юнги. — Как лингвист, я имею право на развитие языка. — Развитие и простое извращение — не одно и то же. — В старину многое тоже считалось простым извращением. И где мы оказались сейчас? — Эйнштейн спал по три часа в сутки. И где он сейчас? — Не историк — не шарю, — Юнги оглядывает все пространство, ища стаканчики, чтобы можно было смешать напиток, но когда понимает, что ничего подобного рядом с ним нет, а выпить уже не терпится, делает пару больших глотков колы, допивая ее почти до середины, а потом откупоривает мартини и наливает его себе прямо в колу, перемешивая все круговыми движениями. — Погнали наверх, там есть комната свободная, я ее всегда закрытой держу. Здесь слишком много людей, а еще шумно. — Тогда зачем ты вообще закатил эту вечеринку? — спрашивает Чонгук, распрямляя рукав обратно и скрывая под ней рисунок, которым, честно, Тэхен еще не успел насладиться вдоволь. В том, чтобы смотреть на подобные рисунки, за которые люди добровольно отдают свои деньги, чтобы была возможность увековечить на своем теле нечто очень значимое, есть своя прелесть. Она не заключается в простом чувстве боли, через которое проходят, чтобы была потом возможность насладиться красотой въевшихся в кожу красок, а в том, что люди специально делают себе пометки на теле, чтобы помнить и не подвергать забвению. Чтобы спустя десятки лет была возможность после душа глянуть мимолетно в зеркало, а там это — вычерченные черной краской розы во всю длину предплечья. И никто, особенно Тэхен, понятия не имеют, почему именно розы и для какой цели вообще было сделано. Знает только Чонгук, у которого это под черепной коробкой укрыто и что он, наверное, никому и никогда не расскажет, потому что некоторые секреты хочется держать в тайне только между собой моральным и собой физическим. — Вообще, я уже перестал специально устраивать их. Люди просто приходят каждые выходные сюда, — Юнги пожимает плечами, потягивая свой коктейль. Чонгук вскидывает одну бровь, но дальше никак диалог не развивает: Юнги не даст полноценный ответ, а, наоборот, только оставит после себя еще больше вопросов. Он поворачивает голову сначала к Тэхену, потом переводит взгляд на Намджуна, потом обратно к Тэхену и, когда те одновременно поднимают на него взгляд, головой кивает в сторону виднеющейся из-за угла лестницы. Тэхен с Намджуном многозначительно переглядываются — это первый раз, когда они покидают свой уютный диван и идут на второй этаж, потому что до этого Юнги перед всеми без исключения поставил важное правило: ни за что и никогда не подниматься на второй этаж и уж тем более не заходить в любую комнату, там находящуюся. А теперь Юнги добровольно приглашает их туда, мол, здесь слишком шумно, давайте посидим хоть в какой-то тишине. И догадаться, в чем причина его резкого изменения, не составит труда вообще, потому что она маячит перед глазами, в своей черной кожаной куртке и рваных джинсах, поднимается по лестнице, убрав руки в карманы, иногда только оборачивается назад, встречаясь взглядом с Тэхеном, который сегодня, видимо, от него глаз отрывать совсем не намеревается. Интересно до жути. Юнги двигается в конец коридора, заворачивает направо, случайно врезаясь в стоящую тумбочку, чем вызывает смешок со стороны Чонгука, который тот тут же превращает в кашель, а потом подходит ко второй по счету двери, открывая ее, и заходит внутрь, по пути стягивая с себя куртку и кидая ее на спинку кресла рядом с компьютерным столом. — Нихрена себе, — Намджун не скрывает восторга, Тэхен быстро подхватывает его настроение. — Нихуя себе, — Хосок туда же. Юнги давит довольную лыбу. Да, ему есть чем довольствоваться: и последней моделью макбука на столе, и синтезатором в углу, и музыкальной установкой, что заняла бы больше половины всей комнаты Тэхена, и двуспальной кроватью, огромным панорамным окном с видом на ночной город, гитарой, мощными колонками и кучей других мелочевок по типу платиновых дисков на стенах, плакатов разных групп, а еще полок, уставленных различными книгами. — Какого хрена, Юнги? — Намджун явно недоумевает, как его другу удавалось нечто подобное так долго хранить в секрете и даже мимолетно, среди многочисленных их бесед, не упомянуть тот факт, что он профессионально занимается музыкой. — Так получилось, — тот только пожимает плечами, уже вовсю улыбаясь до ушей, и выхватывает из рук Хосока, стоящего с чуть приоткрытым ртом, пакет, из которого доносится уже такой родной звон ударяющегося стекла, придвигает к дивану чуть ближе маленький столик и достает оттуда все, что покоилось в пакете, поворачивая бутылки ярлыками в сторону гостей, как бы намекая, что эта ночь будет явно дольше всех остальных. — Предлагаю дать Чонгуку возможность узнать нас чуточку лучше и сыграть. Правила просты: если противник угадывает рандомный факт о тебе — пьешь ты, если не угадывает — пьет противник, и наступает твоя очередь угадывать. — А как же твое «только попробуйте Чонгуку налить хоть каплю — ваше достоинство оторву, глазом моргнуть не успеете»? — Спишем это на то, что Чонгук убедил меня в обратном. Чонгук как то слишком многозначительно смотрит на Юнги, который говорит это со слишком расстроенным видом, мол, хотелось ему в этом создании его невинность сохранить до самого конца, а оказалось на деле, что Чонгук уже давно вырос из тех пятнадцати лет, когда сказал Юнги, что в жизни гадость под названием алкоголь не попробует. А сейчас стоит перед ним, выросший на много лет, и утверждает, что в жизни пробовать нужно многое и даже тому, что казалось изначально самым отвратительным, стоит дать шанс. А там уже как пойдет. Чонгук переводит взгляд сначала на Хосока, желая у него узнать, когда Юнги успел им подобное о нем наплести, но видит, как тот слишком увлеченно осматривает чужую комнату, поэтому обращается к Намджуну, но тот уже развалился на мягком белом диване с синими подушками, прижался губами к уже второму по счету пиву и увлек Юнги в какую-то очень занимательную беседу. Остается только Тэхен, который стоит, убрав руки в карманы, пожевывает иногда нижнюю губу по старой вредной привычке и с небольшим каким-то, едва заметным энтузиазмом осматривает все то богатство, каким себя окружил Юнги. Конечно, любоваться тут есть чем. Для Тэхена и до этого не было секретом, что Юнги далеко не из бедной семьи, но чтобы его жизнь настолько кардинально отличалась от тех условий, в которых живет Тэхен, его явно выбило из колеи. У Тэхена в комнате стоит старая обшарпанная кровать с одним единственным постельным бельем, стол, скрипучий твердый стул и шкаф, одна дверца которого не закрывается даже и не скрывает весь тот бедный набор одежды, какой у него имеется. Какое-то подобие отвращения к себе и своей жизни подкатывает к горлу, но Тэхен сглатывает его вместе с крепким коньяком, чей вкус уже давно приелся и чья горечь уже не так сильно обжигает горло и легкие. Ко всему привыкаешь со временем. Чонгук первое время не решается подойти, сократить расстояние. Смотрит долго, словно ждет, когда наконец все мысли, всплывшие в его голове, медленно осядут на то дно, с которого поднялись, и он сможет поговорить с ним, познакомиться чуть ближе, узнать чуть получше, а не ограничиваться простыми знакомыми, которые познакомились на очередной вписке у Юнги. С ним в одно время хочется поговорить о чем-то, поддержать как-то разговор, даже если это будет погода или политика, а в другое хочется молча стоять в сторонке и издалека наблюдать за тем, как в чужой голове копошатся мысли, как при этом напрягается иногда его лицо, как поднимается рука с бутылкой, как эта же рука замирает в паре сантиметров от обкусанных и обветренных губ (Чонгук в темноте смог подметить и это тоже), будто вся жизнь в Тэхене приостановилась на эти секунды, а все его внимание и все его мысли встали напротив одного единственного вопроса: «А оно вообще надо?» Но, видимо, надо, раз потом он все-таки делает глоток чуть больше обычного. Наблюдать за Тэхеном интереснее, чем за всеми остальными. Интереснее, чем за Юнги, которого он знает всю свою жизнь, с самого рождения; интереснее, чем за Намджуном, чей голос доносится едва различимым басом на фоне остальных шумов; интереснее, чем за Хосоком, который тупо ходит по комнате и время от времени спрашивает, можно ли ему потрогать, а когда Юнги с улыбкой широченной разрешает, как ребенок радуется, нажимая на клавиши синтезатора, даже если они не издают никакой мелодии абсолютно. У них в голове, может, и если мысли какие-то, но они далекие очень и ухватить за них, как бы долго и тщательно не смотрел, не получается. Они какие-то слишком отстраненные и не похожие даже близко на то, что сам Чонгук на своей шкуре испытывает или когда-либо испытывал раньше. А с Тэхеном по другому. Бывает, посмотришь на человека и понимаешь — что-то свое в нем явно есть. То ли это во взгляде его прослеживается, то ли в нерасторопности движений, то ли в походке, то ли в словах. Не понятно, что именно заставляет подойти чуть ближе, присмотреться туда, куда чужие глаза направлены и постараться там высмотреть то, что так упорно занимает чужие мысли: но, сколько бы Чонгук туда не смотрел, а видит только плакат пилотов. — Как думаешь, где еще 19? — спрашивает Чонгук, стоя с ним уже вплотную. — Может, эти 19 — это фанаты? — А почему тогда именно 19? Тэхен пожимает плечами, встречается с Чонгуком глазами и улыбается, как учили на работе во время стажировки. Чонгук думает, что хотел бы увидеть именно на его лице отблески искренности. Тэхен не уверен, что хоть кому-то сможет ее дать. — Так, рассаживаемся. Чур я судья, вы все тут меня более менее знаете, поэтому мне играть нет никакого смысла. Зато я смогу следить за тем, честно вы играете или нет, потому что если вы думали, что сможете скрыть от меня свои черные секретики — сильно ошибались, — Юнги давит ехидную ухмылку, разливая по стаканам, которые уже успел где-то найти, пока к Намджуну подсаживается Хосок, намекая тем самым, что он в очереди первый. — Тогда сначала играют Намджун и Хосок, потом, — Юнги оборачивается к стоящим за его спиной Чонгуку и Тэхену, — вы че, воркуете?! — Десять раз, хен. — А мы потом поменяемся партнерами? — Хосок не выдерживает и залпом выпивает один из стаканов. — Если к тому времени ты не будешь в слюни — да. — За кого ты меня принимаешь? — парень возвращает Юнги обратно опустевший стакан, ожидая, когда тот наполнит его и оставшиеся стаканы, чтобы можно было забрать у него оставшийся алкоголь и допить его, не прибегая к открыванию других бутылок, которых, кстати, штук десять точно. — Хосок, ты буквально второй по счету, кто не умеет пить и быстро напивается. — А кто первый? — Чонгук незаметно для всех, кроме Намджуна, сократил расстояние на еще пару сантиметров. — Тэхен, — в один голос сказали Юнги и Намджун, указывая кивком головы в сторону Тэхена, который стоит с таким видом, будто в компании этих людей он вообще ни разу не напивался, а если и выпадала возможность выпить, то никто даже не видел разницу между ним трезвым и пьяным. И вообще, Чонгук, не слушай их, они просто ищут во всем живом и неживом возможность кого-нибудь из этой горе-компании подколоть, а после этой игры у них появится еще больше возможностей. — По-моему, вы слишком категоричны, — не выдерживает Тэхен, наблюдая за тем, с каким рвением Хосок пытается отобрать у Юнги алкоголь: второму ведь тоже хочется! — По-моему, ты просто не можешь признать нашу правоту. — Я бы посмотрел на Тэхена пьяным. Чонгук вообще во всем происходящем видит исключительного рода комедию. Что вообще может быть смешнее пьяных, неконтролирующих свои действия людей, которые говорят вслух первое, что придет им в голову, а стоит только спросить их о чем-то — зависают на добрые полминуты, пытаясь первое время уловить смысл фразы, потом переварить ее под весом градусов, потом проанализировать всевозможные ответы, прийти к тому, который ближе всего, а под конец отыскать крупицы силы и рассудка на то, чтобы этот самый ответ озвучить? Так мало того, что у них думать выходит очень плохо, они еще и говорить толком не могут: язык заплетается. Чонгук и до этого видел пьяных людей, сам он до такой степени не напивался, но одно сказать может — на подобные «посиделки» только ради этого и стоит приходить. Особенно интересно наблюдать за такими, как Тэхен, которые на первое время кажутся людьми тише воды, ниже травы, а потом может оказаться, что внутри них хранится очень много всего, что они не в трезвом состоянии контролировать не в состоянии. — Честно, ничего интересного, — Намджун специально наклоняется слегка вперед, как бы шепотом говоря это все Чонгуку. По секрету. — Он становится еще более мрачным и молчаливым, и слов из него вытянуть все труднее и труднее. Иногда, конечно, разговорчивый, но большую часть времени просто молчит. Сколько его помню, а всегда именно так и было. Тэхен, конечно, все прекрасно слышит и потому показательно закатывает глаза, слишком шумно вздыхая и делая вид, что что-то подобное впервые как слышит, так и видит. И вообще, разве они не должны ценить его таким? Ведь всяко лучше Хосока, который обычно начинает рассказывать какие-то тупые совершенно анекдоты и смеяться с них, а остальные подхватывают не потому, что реально шутку смешную пошутил, а потому что один только смех Хосока заразителен и перед ним сложно удержать даже простую улыбку. Улыбку испанского стыда. — Вот и проверим, насколько ваш Тэхен молчалив. — Поспорим? — Ты можешь хотя бы день без споров провести? — Я просто не вижу иного выхода в том, что бы свою правоту доказать. — Этим надо заниматься явно не перед Чонгуком, который знает Тэхена от силы полчаса. Вот сейчас сыграем, познакомимся, и тогда хоть на то, что земля круглая, спорьте, — Юнги достает параллельно этому из пакетов все остальное и ставит на пол, рядом с кроватью, чтобы не мешалось. — Окей, все готово. Намджун, ты начинаешь. Чонгук с нескрываемым интересом и азартом в глазах вместо блеска садится в позе лотоса на ковер бежевого цвета, который в темноте едва различим, но которым неоднократно гордился Юнги как самым лучшим элементом его интерьера, придвигается ближе к столу, заводя руки за спину и опираясь о них, откидывает слегка голову вбок и наблюдает за тем, как Хосок выжидательно смотрит на Намджуна, желая скорее услышать рандомный факт о себе и в случае его правдивости выпить залпом. — Окей, — Намджун сидит, согнув одну ногу в колене и подложив ее под себя, упираясь боком в спинку дивана, и, держа в одной руке стакан, тщательно обдумывает, что бы такое можно было сказать, чтобы с самого начала подогреть интерес у всех присутствующих. — Ты бы переспал с кем-то из этой комнаты. — Oh, man, — Хосок залпом выпивает стакан и тянется к следующему. — Серьезно? Из всего возможного ты снова выбрал тему секса? — Я не виноват, что из всех вас я — гуру. — Это не то, чем гордятся, — Тэхен подсаживается к Чонгуку, когда видит непонимание на его лице, а потом наклоняется к его уху и шепотом, чтобы только он слышал, объясняет всю суть. Резко на чонгуковом лице непонимание сменяется на осознание, а потом на нескрываемое удивление и еще большее количество вопросов. Не то, чтобы Чонгук был яро против этого, — он считает, что подобное дело — дело каждого, — но первое впечатление, которое у него сложилось о Намджуне, когда он того впервые увидел, это что Намджун как минимум девственник, как максимум ждет «того самого». Он выглядел достаточно умным, чтобы осознавать риск подобных связей, и вообще, если на него глянуть, секс — последнее, что приходит в голову. С Намджуном можно было бы поговорить на темы, у которых есть миллионы вопросов и всего единицы ответов, покритиковать мнения психоаналитиков, философов, историков, политиков, высказать свое мнение касательно теорий Фрейда и выслушать его собственные. Но никак не раздвинуть ноги в первый же день знакомства. Чонгук хмурит брови, наблюдая за тем, как Хосок с еще большим энтузиазмом готовится к следующему факту о себе. — И почему никого не смутило, что здесь есть человек, с которым Хосок бы переспал? — Юнги явно недоумевает. — Или я один тут, как божий одуванчик? — Как раз таки ты тут в качестве самого настоящего демона, — Тэхен понимает, что не протянет до своей очереди, поэтому снова возвращается к своему коньяку, иногда украдкой посматривая на сидящего рядом Чонгука и на то, как он наблюдает со стороны за всем происходящим. Юнги что-то втирает Хосоку, Хосок что-то втирает Намджуну, Намджун пытается левым ухом слушать Юнги, правым — Хосока, но по лицу его видно, что ничего не получается. Тэхен смотрит на это первые пять секунд, потом вторые, потом поворачивает голову к Чонгуку, встречается своими глазами с его, протягивает бутылку, одним только этим движением как бы спрашивая: «Хочешь?» Конечно, Чонгук хочет. Попробовать на вкус эту студенческую жизнь, о которой так красочно говорят в сериалах, попробовать на своих губах привкус горечи подобной компании, проглотить вместе с робостью и неловкостью тяжесть сегодняшнего дня и в полупьяном бреду забыться. Он выхватывает аккуратно коньяк, принюхивается сначала, корчит немного лицо, потому что запах очень резкий и бьет в голову моментально, но глаз от Тэхена не сводит. Делает все медленно, ждет на каждое продвижение крошечное чужое согласие, чужой краткий кивок головы, мол, все в порядке, смотрю только я, ты можешь продолжать. А в такие моменты, думает Чонгук, важно, чтобы смотрели не все, а только кто-то один. Важно с этим кем-то поддерживать зрительный контакт, который протянется между ними тонкой линией и обвяжет тела, придвигая их ближе. В такие моменты, когда пробуешь что-то новое и встаешь на грань дозволенного, хочется, чтобы в паре сантиметров какое-то подобие тепла было, к которому, если вдруг разобьешься, можно было прильнуть, зная прекрасно — там помогут. Но Юнги был прав, Чонгук знает Тэхена недолго совсем. Даже меньше, чем недолго. Но как будто в одном только факте, что Тэхен протянул ему коньяк и согласился в этот момент не отвернуться, а смотреть до самого конца, есть какое-то знание того, что знакомы они, кажется, чуть больше этого самого «недолго». Может, дольше на пару минут. Может, на целую бесконечность. Не знает Чонгук и знать сейчас не хочет. Хочет только моргнуть — и он делает это. Но потом тут же возвращает взгляд обратно в черные как ночь глаза Тэхена, которые не торопят его, не ждут, когда же он наконец сделает этот злосчастный глоток и скривит лицо от отвращения, потому что всегда оно бывает, когда человек впервые пробует что-то настолько крепкое. Чонгуку жаль, что он заставляет его ждать, но поторопиться это его не подталкивает. Наоборот только, почему-то, вытягивается между ними еще больше толстой линией, как будто сейчас в комнате только Чонгук и только Тэхен. Нет никакого Намджуна, который смотрит так, чтобы незаметно было, нет никакого Юнги, который спиной к ним стоит и уже в голос смеется со слов Хосока, и нет никакого Хосока, который является причиной чужой улыбки. Есть только эти двое и какая-то жалкая, никчемная бутылка с жидкостью янтарного цвета, которую во мраке ночи даже не разглядеть. Но она есть, и одно только ее присутствие, которое вот-вот, стоит только поднести горлышко ко рту и сделать первый глоток, обожжет все органы, сжигая до тла все внутри, есть какое-то свое собственное очарование, которое словами описать очень трудно. Чонгук делает это: вглядывается в тэхеновы глаза в процессе все глубже, пытаясь там найти то, о чем он так думал, стоя до этого посреди комнаты и оглядывая ее всю, но ничего, кроме собственного отражения, не находит. Он проглатывает, сдерживаясь, потом делает еще один глоток, облизывая губы, и еще один, нехотя после третьего возвращая ее обратно Тэхену. — И как оно? — Тэхен чувствует себя каким-то проводником в потустороннем мире, тогда как Чонгук ощущает себя путником, заблудшим в лесу, но явно не расстроенным этим. — На любителя, я думаю. — Коньяк сложно не любить. — Почему? — Оно опьяняет и в то же время отрезвляет лучше всего остального? Понимаешь? — Да. Могу попытаться, по крайней мере. Чонгук уже не смотрит на Тэхена. Тэхен уже не смотрит на Чонгука. Но взгляды они продолжают ощущать каждым миллиметром своего тела. — Окей, я придумал, — Намджун делает вид, что все это время его мысли крутились вокруг Хосока. — Ты не доволен своей жизнью. — Мимо, чувак. — Хосок ладонью взмахивает вверх, как бы намекая, чтобы Намджун выпил свой стакан. — Ой, да брось. Покажи мне в наше время человека, который был бы доволен своей жизнью. 21 век наполнен сплошь и рядом депрессией и меланхолией. О каких радостях может идти речь? — Мне есть, что поесть, есть, где поспать, я учусь на бюджете и имею постоянную работу, а еще ничем не болею. Грех жаловаться. — Всегда найдется что-то, на что ты сможешь пожаловаться. Людям главное пожалеть себя или чтоб их пожалели другие. А то, есть ли обоснование тому, что вызывает жалость, или его и в помине нет — никого не волнует. — Это уже дело каждого. Давай тогда встречный вопрос, — Хосок для смелости делает два глотка, оставляя на дне совсем немного. — Ты ищешь любые способы, чтобы пожалеть себя. — Я даже лгать не буду, — последнее слово едва разборчиво: Намджун проглотил его вместе с напитком. — Дальше. Ты ищешь любые способы вызвать жалость у других. — А вот здесь уже мимо, — Хосок понимает это раньше, чем Намджун успевает сказать, и допивает оставшееся в стакане. Чонгук анализирует сказанное этими двоими, понимая, что не может принять ни сторону Намджуна, ни сторону Хосока: оба правы и оба сильно ошибаются. Он может только спросить у Тэхена, всегда ли они так ведут себя, когда выпьют, на что Тэхен предупредит лишь, чтобы Чонгук не воспринимал их слова всерьез: их разговор может быть на какую угодно тему, даже может показаться, что они вот-вот поссорятся, но это не так и никогда таковым не было и не будет. Они могут выражать свои точки зрения спокойно, доказывать свою правоту без страха быть высмеянными друг другом, понимая прекрасно при этом, что чтобы они не сказали, а их точно услышат и поймут. И не только собеседник, но и все, кто сидели в это время рядом. А рядом всегда сидят Юнги и Тэхен, которые их слушают молча, одновременно с этим обдумывая сказанные ими слова и на основе этого выстраивая свое мнение, но ни в коем случае его не озвучивая. Может быть потом, когда об этом все благополучно забудут, потому что появится миллионы других тем. Но не сейчас точно. Чонгук молча кивает. Юнги был прав, когда в качестве возможности для близкого знакомства выбрал игру, где так или иначе задействован алкоголь, потому что ничто другое так развязать язык не в состоянии. — Ты не любишь, когда тебя жалеют, — Намджун явно увлекся этой темой. Хосок выпивает уже четвертый по счету и кивает Юнги, который открывает следующую бутылку. На этот раз это водка. — Смешай, — Тэхен протягивает Юнги колу, как бы продолжая этим действием свою мысль о том, что этим двоим лучше дать что-то разбавленное. — Они сильно напиваются? — голос Чонгука где-то над ухом. — Не то, чтобы сильно, просто не следует им так градусы мешать. — Ты же знаешь, что это бред? — Бред, работающий на чувстве самовнушения, поэтому лучше перестраховаться. Юнги разбавляет в каждом налитом стакане водку, но до последнего добраться не успевает: Хосок хватает его быстрее, не замечая ни его действий, ни действий сидящих рядом Чонгука и Тэхена. — Черт, Намджун, ты играешь не по правилам. Сначала мое мнение узнал, а потом решил вытекшими из него фактами кидаться. — В этой игре каждый сам за себя. — Ты мог бы пожалеть меня и не выставлять в дурном свете перед Чонгуком, — Хосок многозначительно подмигивает Чонгуку, сидящему на расстоянии в полметра, на что тот только корчит лицо, мол, подмигивания ужасны, а подмигивания пьяного человека — хуже в сотни раз. — Ты испытываешь жалость к кому-то, кто сейчас находится здесь, — Намджун не останавливается. Теперь пришло время мешкать. Хосок смотрит на дно стакана, перемешивая находящуюся там жидкость равномерными круговыми движениями, словно пытаясь под ее толщей увидеть ответ, но там нет ничего, кроме спиртного, которое заметно так ударяет в голову с каждым последующим глотком. Хосок не уверен, что испытывает именно жалость, но что-то подобное точно присутствует, правда он не знает, как конкретно должен это выразить и стоит ли выражать это вообще. По лицу его видно, как сомнение проскакивает из одного уголка мозга в другой, как зарывается все глубже и всплывает наружу, как он пытается скрыть замешательство, поднося к губам стакан, а потом вовремя очухивается — не сейчас. Сейчас очередь Намджуна. — Пей. Хосок не уверен, что сказал правду, но и не уверен в том, что солгал. Это какое-то недосягаемое чувство, которое описать сложно. Оно вызвано не жалостью, не приступами чрезмерного дружелюбия, не добротой душевной и не любовью. Просто какое-то низменное желание помочь, если на то есть возможность, если того позволят сложившиеся обстоятельства, если события, происходящие прямо здесь и прямо сейчас, дадут ему зеленый свет. Это не что-то, что можно обдумывать долго прежде, чем сделать: оно ударяет в голову быстрее любого выпитого алкоголя, оно моментально возвращает рассудок в полной его красе и подталкивает вперед к действиям, а не к одним только мыслям и словам, в которые эти самые мысли облегаются. Поэтому он не пьет. Это не жалость, он вообще ее, наверное, никогда не испытывал. Тот, кому хочется помочь, для него явно недосягаем, даже если сидит сейчас близко совсем. И дело не в том, что вид его напоминает всем своим естеством побитую собаку, а в том, что такой человек своим взглядом заставляет слишком многое внутри встать на дыбы. Он не делает ничего для того, чтобы ему протягивали руку помощи — Хосок даже большее скажет, он никогда не видел, чтобы этот человек сам кому-то свою помощь предлагал. Но несмотря и на это тоже, ему все равно хочется дать опору, даже если этой опорой будешь ты — слабый, хилый, едва стоящий на ногах. Про таких людей думаешь, что они на грани поломки. А потом понимаешь в один момент, что сломаны они уже давно. — Ты веришь в связь соулмейтов. Тэхен не удивлен тому, что Намджун выпил. Не удивлен и тому, что после Юнги прервал игру со словами, что с них хватит и теперь очередь играть Тэхена с Чонгуком. Чонгук не придал произошедшему особого значения: Тэхен ведь предупредил, что такое в порядке вещей и не стоит их слова воспринимать всерьез. Но сам Тэхен это почувствовал, и Юнги, с которым он успел переглянуться взглядом, пока оба поворачивались друг к другу передом, почувствовал это тоже. То невесомое ощущение не то напряжения, не то чего-то еще. Что-то, что обычно возникает, когда события заставляют признаться в том, в чем признаваться либо не хотел, либо хотел, но явно не сейчас и явно не при таких условиях. Тэхен после на Намджуна не смотрел. Он спрашивал у него часто, но ответа никогда не получал. Сейчас получил его. Его душит не обида за то, что он поделился этим с Хосоком, а не с ним, что на разговор его вывел выпитый алкоголь, а не Тэхен, с которым он дружит очень долго. Его душит коньяк, который заметно так тормозит его действия и заставляет тщательнее обдумывать все происходящее. Он мог догадаться, что Намджун верит в связь соулмейтов, но больше склонялся к тому, что он подобное считает полным бредом. Встречный вопрос не заставляет себя долго ждать, но Тэхен его не замечает. Ему даже не приходится прикладывать усилия на то, чтобы игнорировать его витание вокруг в воздухе, которым он дышит: оно вместе с кислородом проникает в легкие и вместе с углекислым газом убирается прочь, не задерживаясь там надолго, даже если Тэхену приходится задерживать дыхание, чтобы еще была возможность твердо ощущать под своими ладонями ворсинки ковра. Сейчас его не должны волновать слова Хосока и Намджуна. Должен волновать только Чонгук, который сидит напротив и с подозрительным прищуром принюхивается к коктейлям в стаканах. — А можно я буду пить с Тэхеном из одной бутылки? — Понравилось, что ли? — Тэхен выглядит как-то слишком удивленным, учитывая тот факт, как Чонгук сдерживался, чтобы не показать всем, пусть и смотрел только Тэхен, отвращение, вырисовывающееся на лице точно также, как вырисовывал мастер на его руке татуировку. — Ты, дорогой мой, когда успел? — Юнги явно выглядит озадаченным, потому что за все время думал, что следил за Чонгуком достаточно внимательно, а в итоге оказалось, что он уже успел выпить, так еще и выпить вместе с Тэхеном, который сам пить не умеет. — Все тебе скажи, — Чонгук с благодарственной улыбкой принимает протянутую Тэхеном бутылку, но в этот раз в зрительном контакте нужды никакой нет. Они еще успеют насмотреться. — Да наш малой входит во вкус, — Намджун слегка присвистывает, выказывая тем самым некое «уважение» человеку, про которого Юнги говорил, что он алкоголь не любит, а в итоге сейчас как-то слишком рьяно берет коньяк, которого уже намного меньше половины осталось, и делает жадные глотки, словно пьет обычную воду. — Смотри, не подавись. — Тогда предлагаю этим двоим пойти по харду, — Хосок забирает со стоящего стола все стаканы и, оставив два себе и протянув по три Юнги и Намджуну, придвигает этим двоим открытую водку. — Пусть пьют с горла, не разбавляя. Все, по крайней мере, забыли о случившемся, поэтому Тэхен окажется просто нудилой какой-то, если вернет то напряжение своим отказом. Но что-то все же заставляет помешкать первое время: он смотрит на то, как Чонгук потягивает коньяк уже более мелкими глотками, а сам смотрит на стоящую рядом водку, одна из которых пуста до половины. — Вы же понимаете, как быстро улетит Чонгук? — А ты что — переживаешь? — Намджун как всегда знает, как использовать фразы Тэхена против него же самого. Тэхен ухмыляется, но их правила принимает. — Только у меня условие. Играем против Чонгука втроем: я, Хосок и Намджун. Не я же один хочу с ним познакомиться. — Тогда я на свою сторону беру Юнги. Юнги как-то слишком радостно кивает головой, меняясь с Намджуном местами и оказываясь рядом с Чонгуком, притягивая к себе свой напитки. Гением быть не надо — добром это не кончится.