Серо-голубой

Тэхен все вспоминает отрывками. Прежде, чем окончательно проснуться и скинуть с себя пелену сна, он сделал глубокий вдох, сопровождаемый стоном: голова болела нещадно. Но то пройдет, нужно лишь умыть лицо холодной водой, выпить минералки и сесть на мягкую поверхность, можно даже лечь на нее, снова уснув и проснувшись уже более свежим и новым, чистым в какой-то мере человеком. Но все это подождет — Тэхен решил это еще раньше, чем сознание начало понемногу проясняться. Он лежал с закрытыми глазами минут десять точно, собирая по крупицам обрывки памяти. Было много случаев, когда он просыпался в таком состоянии, и каждый такой случай сопровождался обещанием, что более подобного не повторится — он сжалится над собой и своим физическим состоянием, даже если моральное состояние из-за отсутствия заглушки в виде алкоголя пошатнется пару раз в стороны, а потом окончательно развалится на мелкие части, собрать которые не получится ни с помощью себя самого, ни с помощью окружающих его людей или даже специалистов: на последнее у него попросту нет денег. Тэхен помнит прекрасно, как пришел к Юнги, как они с Намджуном сели на привычный для их тел диван, как Намджун достал из принесенного Юнги пакета две бутылки пива, но Тэхен, отказавшись от поданного, достал то, о чем так долго думал до этого. Как они сидели, пили каждый свое, о чем-то отдаленном разговаривали (тогда это было ближе намного, сейчас же все покрыто тяжелым густым туманом, сквозь который даже родной голос Намджуна кажется до боли в мышцах незнакомым). Намджун что-то говорил ему, что-то спрашивал, Тэхен что-то отвечал, слышал его голос, а сам витал в каких-то своих мыслях, прикладывая немало усилий на то, чтобы не забыть их озвучить — с ним слишком часто случалось так, что он просто забывал о присутствии рядом кого-то и о том факте, что сейчас он ведет беседу и ее, как бы ему не хотелось где-то в глубине души, нужно поддерживать. Потом Тэхен вспоминает, как пришел Юнги, Хосок и кто-то еще. Кто-то, кого они все так хотели встретить. Но имени его Тэхен не помнит. Он напрягает память, чувствует, как имя это вертится на языке, какие-то обрывки его слов всплывают, но то, где он звал его, так и остается нетронутым. Тэхен сдается окончательно. Все эти мысли побуждают только еще большее головокружение и тошноту, которая не отпускает его с момента пробуждения. Надо прочистить желудок — самый действенный способ опохмелиться. Встать не получается. Он поднимает голову, осматривает себя, замечая на одежде пятна пролитого и уже высохшего алкоголя, осматривает вокруг себя все, вспоминая интерьер комнаты Юнги, вспоминая то свое удивление, когда он все это увидел своими собственными глазами и как потом рассматривал долго и упорно, откладывая в голове то, что вряд ли еще когда-нибудь удастся увидеть, потому что Юнги не на столько гостеприимен, чтобы повторно провести кого-то на второй этаж. В комнате, как Тэхен успевает понять, никого больше нет. Он думает сначала о том, что ночью все успели разойтись по разным комнатам, либо попытались это сделать, но в своем состоянии попросту не смогли дойти, из-за чего легли на первой попавшейся поверхности. Второе, что приходит на ум, так это то, что он просто спал дольше всех остальных. Намджун, наверняка, проснулся самым первым и уже давно сидит на кухне и пьет кофе, пытаясь собрать по крупицам точно также, как и Тэхен, воспоминания о происходящем ночью и вечером перед этим. Юнги, должно быть, встал после него. Час максимум, потом уже Намджуну он составил компанию на первом этаже. Про остальных он сказать ничего не может. Хосок либо не спит, либо просыпается всегда в разное время, а того, кого так не хотелось забывать, он попросту не помнит. Но видит только черную кожаную куртку, что лежит на диване. Вероятнее, это его куртка. Но кого «его»? Тэхен предпринимает вторую попытку подняться, на этот раз более медленную. Задевает ногой случайно пустую бутылку, стоящую поодаль от него около прикрытой, но не закрытой полностью двери, жмурится, ожидая противный звук бьющегося стекла, а потом вспоминает про ковер под ним, что смягчает удар, и как-то слишком облегченно вздыхает. Внутри зияет пустота, Тэхен ее чувствует отчетливо, но не менее отчетливо он чувствует желание склониться над туалетом и вывернуть все накопившееся внутри, а потом еще очень долго ничего не есть, потому что от одной только мысли о еде это желание перевешивает любой физический дискомфорт. Тэхен поднимает руку и впивается пальцами в обивку дивана, смотря на синие подушки так, будто вчера не видел их — только они, почему-то, в памяти из всего присутствующего в комнате, не отложились. Он долго фокусирует на них взгляд, изучая каждый миллиметр с интересом, каким ночью изучал лицо кого-то, кого вспомнить не может до сих пор. Но, раз осознание так и не приходит к нему, то, возможно, это и не так уж и важно. Само как-нибудь вспомнится, сейчас же есть вещи более важные. Например, удачно спуститься вниз к остальным, если там вообще кто-то остался, выпить горячего кофе, чтобы согреться (холодно ему не было, алкоголь продолжал греть изнутри) и прийти в себя. Собрать вещи, спросить у тех, кто будет рядом, что было, поделиться самостоятельно тем, что еще не стерлось временем, и узнать что-то новое у тех, кто не до такой степени напился. Ну или, по крайней мере, у Юнги, который помнит всегда все очень отчетливо, даже если сильно напивается. На то, чтобы встать, уходит порядка двух минут. На то, чтобы выпрямиться, еще минута. На то, чтобы сглотнуть подступающую рвоту, еще полминуты. Горло противно дерет, даже сильнее выпитого коньяка в первый раз. Он закрывает рот рукой, медленными шагами двигаясь в сторону двери, а когда открывает ее и выглядывает в коридор, тут же замечает открытую дверь в туалет. Облегчение накатывает вместе с силами выбежать и пройти в тесную, но уютную туалетную комнату, упасть на колени и в это же мгновение избавить себя из всего, что копилось еще с прошлой ночи. Глаза слезятся, лицо краснеет, но позже бледнеет еще сильнее. Горло хочется разодрать руками, но прежде, чем оторваться, он понимает, что вышло еще не все. Он снова опускается ниже, снова зажмуривает глаза, и снова его глотку обжигает пламенем. Невыносимо. Больно до невозможности. Хочется заплакать. От жалости к себе. Но Тэхен не успевает об этом подумать: чья-то рука с силой сжимает его плечо, а потом мягко поглаживает по спине. — Ты как, приятель? Голос Тэхен не узнает, а на то, чтобы обернуться и посмотреть на незваного гостя, сил не остается. Он закатывает глаза, ощущая чужие прикосновения, которые в любой другой момент могли бы его разозлить, но сейчас казались крайне необходимыми. Видно невооруженным глазом, как он слабеет. Руки уже не с тем упорством удерживают его, спина каждую секунду расслабляется все сильнее, ноги становятся ватными и даже учитывая тот факт, что он находится в сидячем положении и максимально расслаблен, ему очень тяжело. — Замечательно, как видишь, — голос хриплый и сильно уставший, будто вчера он не занимался тем, чтобы от души отдохнуть. — Ты приходи в себя, а я заварю кофе. Тэхен не в силах ответить что-то, промычать или даже кивнуть головой. Он дожидается, когда дверь за ним закроется, а потом с наслаждением делает еще усилия над собой, чтобы окончательно попрощаться с этим ядом в своем организме. Он сидит минуту, потом вторую, потом поднимает руку и смывает все, параллельно с этим вставая на ноги. Подходит к раковине, включая ледяную воду, и умывает лицо, споласкивает шею. Даже челку успевает намочить, из-за чего ее сырые и холодные пряди, прилипнув к не менее сырому и холодному лицу, добавляют еще пару очков в его пользу, позволяя лучше сконцентрироваться на происходящем. Он смотрит на свое отражение долго, пристально. Смотрит так, будто ни разу до этого собственного лица не видел: всегда бледного, в мелких прыщах, в мелких шрамах, полученных еще в детстве, в синяках ярких слишком именно в это мгновение, на обветренные и потресканные в уголках губы, на раскрасневшиеся и впалые глаза. Смотреть противно, но он продолжает, будто одно только это способно как-то улучшить его состояние. Но оно, кажется, становится только хуже. Тэхен хватает висящее полотенце, вытирает им лицо, шею и волосы, вешает обратно и выходит в коридор. Дышать, кажется, стало легче. И голоса теперь с первого этажа смогли донестись до него. Он не уверен, что они были, когда он только очнулся, но, даже если были, он был настолько поглощен своим похмельем, что даже происходящее рядом прошло мимо него (точнее, прошел мимо он). Приложив немало усилий на то, чтобы спуститься вниз, он успел бросить взгляд на стоящих на кухне Юнги и Намджуна. Он не смог разглядеть, что именно они делали, и не смог даже подумать о том, где остальные: Хосок и тот парень, попытки вспомнить которого он окончательно бросил. Остается только упасть на диван мертвым камнем, закрыть глаза и тяжело выдохнуть скопившийся внутри воздух, расслабив тело окончательно и почувствовав, как тошнота по новой наполняет весь его организм. — Ты выглядишь еще хуже, чем в туалете, — Юнги ставит перед ним только что сваренный кофе, а еще таблетку и стакан минералки. — Сначала таблетку, потом все остальное. Еды предлагать не буду, знаю, что и кусок не пролезет. На этот раз силы на то, чтобы хоть как-то дать понять, что его услышал и понял, Тэхен находит. Максимум его, конечно, это едва заметно кивнуть, но Юнги смотрит пристально, так что от его взгляда даже тихое дыхание не остается незамеченным. — Если вдруг что понадобится — зови. Ну или подай любые другие признаки жизни. Юнги встает и уже хочет уходить, как вдруг его хватает слабо Тэхен, прикладывая весь свой остаток сил на то, чтобы притянуть и посадить обратно, а потом шепотом, кое-как проговаривает: — Не хотите мне рассказать, что было вчера? Юнги бросает взгляд на Намджуна, который выглядывает из кухни с кружкой уже второго кофе в руках, многозначительно смотря на Тэхена, которого сейчас волнует только это. Юнги с какой-то видимой только Намджуну мольбой смотрит на него, ища ответа, потому что если что-то касается Тэхена и его состояния, то лучше обращаться к нему, особенно в те моменты, когда Тэхен сам не в силах что-либо ответить. Но сейчас он ясно дал понять, чего хочет. С одной стороны, ему бы отлежаться, прийти в себя, может, поспать даже, а уж потом разбираться во всем случившемся. Да и Юнги не помнит прям все в подробностях, чтобы усмирить его любопытство в полной мере, поэтому и смотрит сейчас на Намджуна, мол, вы друг друга чуть ли не лучшими друзьями считаете, так что выручайте друг друга тоже сами. Не то, чтобы Юнги не хотел говорить об этом, просто в нем нет уверенности, что это необходимо прямо сейчас. У Тэхена нет сил даже крепко держаться за его запястье — хватка давно ослабла окончательно и его рука бесшумно упала на диван. На то, чтобы выслушивать пересказ их ночных историй, его тоже вряд ли хватит. — А ты уверен, что хоть что-то из этого сможешь понять? — Тебе бы поспать, чувак. — Я поспал достаточно. Может, под ваши рассказы смогу уснуть еще раз. В любом случае, я либо сам буду ломать голову над этим, пытаясь вспомнить, либо вы лишите меня этих страданий на несколько дней вперед, просто выложив все карты. Где Хосок? — Я тут, — перед лицом Тэхена на пару секунд задерживается машущая только одному ему рука, а потом он слегка выгибается, опрокидывая голову назад, и видит Хосока, который сидит подле дивана, положив на него голову. Странно, что все это время Тэхен не замечал его присутствия и даже когда смотрел на диван мутным взглядом не смог увидеть его торчащую макушку. — Чонгук вышел на улицу пять минут назад, сказал, подышит воздухом и вернется. Точно. Чонгук. Его звали Чонгук. — Он то хоть в порядке? — Ну, скажем так, это был его первый случай, когда он выпил так много. И для своего первого случая он перебрал явно. Так что выглядел он почти также, как и ты. На лице Тэхена проскакивает мелкая улыбка, когда он вспоминает самостоятельно, как протягивал Чонгуку бутылку своего коньяка, как смотрел ему в глаза, не отрываясь, как следил за тем, как он делает первый глоток, потом второй. Вспоминает, как тот пару раз отвлекался на моргания, а потом снова восстанавливал зрительный контакт, не желая его разрывать с незнакомым человеком в такой важный для себя жизненный период. Чонгук теперь вырисовывается в голове более отчетливо, Тэхен даже вспоминает татуировку у него на руке и сам задается вопросом, а нет ли на его теле еще каких-то рисунков. Но мысль надолго не задерживается. Он пытается припомнить, что было после того, как Чонгук попробовал коньяк, пока поднимается на локтях и принимает протянутые Юнги таблетку и стакан воды. Запивает ее, потом делает еще пару жадных глотков, осушая стакан моментально, и протягивает с немой просьбой принести еще. Юнги беспрекословно встает с насиженного места и двигает в сторону кухни, иногда только оборачиваясь назад, на Тэхена, который снова лег на подложенную Хосоком подушку. — Я помню только, как мы пришли в комнату к Юнги. — Как ты мог забыть все самое интересное? — Наверное потому, что на этом «самое интересное» было больше всего алкоголя. — И сколько раз ты говорил нам, и мне в частности больше всех, что больше не будешь пить так много? — Столько же раз, сколько в итоге нарушал обещание. — Справедливо. Слова, как думал Тэхен раньше и как сейчас понял, что ошибался, произвели на него куда большее влияние. Голова от чужих голосов, которые были тише и старались говорить только по делу, не раздражая и без того общее негодование, сказывалось с каждым пройденным мгновением все сильнее. В глазах начинало все плыть, из-за чего пришлось снова закрыть их и даже уткнуться носом в локтевой сгиб, а тело будто падало в бескрайнюю пропасть, заставляя каждую клеточку напрячься и сконцентрировать ощущения на стоящим под ним диваном и лежащей под головой подушкой. Он чувствует на себе обеспокоенный, но ничем не удивленный взгляд Намджуна, который помогает ему чуть приподняться, когда Юнги возвращается с новым стаканом воды, а потом также аккуратно и медленно укладывает его обратно, поправив съехавшую подушку и положив ее ровно под голову.

/flashback/

— Итак, — Юнги делает большой глоток из бутылки открытой водки, чей запах наполнил уже всю комнату, и садится рядом с Чонгуком, который устроился удобно на диване, на пол, опираясь локтем о его колено. — Я начну. Если выиграю, очередь Чонгука, если проиграю, то идем по часовой стрелке, то есть, начинает Тэхен. Задаем вопросы по очереди каждому. — Трое против двоих как-то нечестно, не находишь? Вы выпьете намного больше. — Так радуйся этому. — Я наоборот расстроен. Юнги откидывает голову назад, смеясь в голос, хоть это и было ожидаемо от Хосока. — Так, Тэхен. Ты ненавидишь свою работу. — А кто вообще любит свою работу? — спрашивает Тэхен, забирая протянутую бутылку и делая глоток, который уже не так дерет привыкшее к крепкому алкоголю горло и не сильно бьет в уже опьяневшую и плохо соображающую голову. — А где ты работаешь? — В общепите. — Звучит паршиво. — На деле ничем не отличается от слов. — Чонгук, твоя очередь, — говорит Намджун, с вызовом глядя на Чонгука и ожидая, что же сможет человек, видевший их впервые, сказать. Чонгук отводит взгляд в сторону, на висящую картину, долго рассматривает ее, придумывая в голове что-нибудь остроумное, но не слишком, чтобы можно было одновременно и попасть в мишень, и узнать человека ближе. Вообще, Намджун кажется человеком, которого очень сложно подловить на чем-либо. С одной стороны кажется, что это к нему никак не относится, а через пару стопок ты уже узнаешь, что очень даже является частью его жизни. А с другой думаешь, что без этого он дышать не может, а потом оказывается, что в его мыслях не появлялось даже на секунду. Чонгук тщательно обдумывает каждую свою мысль, но в голове крутится одна только банальщина, а показаться скучным в компании людей, которую одобрил сам Юнги, не хочется. Намджун книга закрытая, и открыть ее очень сильно хочется, но сколько бы ключей в голове не перебирал, а ни один все никак не подходит. Их копится в руках тысячи, миллионы, миллиарды, а ты сидишь, тратя на каждый чуть больше десяти секунд и пытаясь вставить в замочную скважину с таким отчаянием, что не сразу даже понимаешь, что ключ не подходит. — Ты не веришь в любовь с первого взгляда. — А ты быстро схватываешь суть игры, — Намджун делает глоток чуть больше обычного, словно хочет тем самым выказать уважение Чонгуку за его быстрое вливание в общий коллектив. — Ты, по-моему, вообще в любовь не веришь, — между делом говорит Тэхен, что-то упорно разглядывая в своих черных носках. — Не будь так жесток со мной. Мое сердце мягче, чем может показаться, — Намджун театрально хмыкает, закрывая глаза и трагично наклоняясь в сторону Хосока, который в ту же секунду подыгрывает ему и ловит руками, разыгрывая какую-то сцену из дешевой драмы. — У тебя есть сердце? — Юнги, кажется, даже подавился, а Намджун вздохнул с таким отчаянием, что Хосок, державший его голову руками, хмыкает носом, будто на руках умирает самое дорогое в его жизни. — Соберитесь, иначе напьемся быстрее, чем они, хоть нас и больше. — Так, значит, Хосок? — Юнги прикусывает слегка нижнюю губу, отправляясь в путешествие по своим мыслям, но не успевает Тэхен сделать глоток, как останавливается, потому что Юнги на одном дыхании выпаливает: — Ты влюблен. — Тэхен, прости, но выпить я тебе не дам. Хосок принимает бутылку, делает глоток, морщится слегка, пока глотает, но все, наверное, за исключением Чонгука только, понимают, что поморщился он далеко не из-за терпкого напитка. Скорее из-за того, что с каждым всплывающим утверждением раскрывает все свои карты. Да и не только он. До этого они, конечно, играли в нечто подобное, но это было в компании более развязной, чем сейчас, а студенты, которые явно до этого уже успели напиться, думать напрочь отказывались и говорили о первом, что приходило в голову. Чаще было скучно, но иногда кто-то выдавал крайне интересную идею, чем вызывал только бурю оваций и аплодисментов. Сейчас же, сидя в этой комнате, чувствуется, что в ней становится все жарче и жарче, а разговоры становятся все острее и напряженнее. Он понимает (да и не только он), что до каких-то яростных баталий или даже споров вряд ли дойдет — они сейчас немного не в том состоянии, что здраво оценивать свои силы и силы своего противника. Но именно это отсутствие сил и забирает любую возможность скрывать под многочисленным количеством масок то, что в эту минуту так небрежно разбивается о такой с первого виду мягкий ковер. Хосок бы хотел сейчас, чтобы в комнату ворвались зеваки и их игра, пусть бы и стала в одно мгновение скучной, но хотя бы позволила сохранить то, что долгое время старался оставлять только для себя. Сейчас же он чувствует, как после каждого тикающего звука настенных часов они становятся чуть ближе, пусть их тела и находятся на все том же расстоянии. И, если честно, Хосок этому не очень то и рад. Ему нравилось больше быть с этими людьми, но не считать их чем-то очень дорогим, без чего вряд ли бы получилось прожить чуть дольше, а даже если бы такая возможность и выпала, то прошла нужда только спустя несколько лет. Ему нравится компания, нравится каждый из них в отдельности, даже Чонгук, которого он толком и не знает даже, но благодаря такой коварной игре узнает намного раньше, чем это сделали все остальные, знавшие его намного дольше. Хосок думает, что, как только наступит утро, он все сможет обдумать и даже придумать возможность вновь отдалится от них на привычное для него расстояние. Он хочет прямо сейчас, разжимая веки и фокусируя взгляд на смотрящих на него двух пар глаз, чтобы они после всей это пьянки забыли также внезапно, как об этом узнали. Но то лишь мысли, неподвластные его контролю — они всплывают быстро и быстро утихают под новой волной наплывших из ниоткуда разговоров. — И кто этот счастливчик? — спрашивает Чонгук, хотя уже всеми силами пытается придумать что-нибудь для Тэхена. — Скорее уж неудачник. — Ой, да брось. Кому не нравится, когда его любят? — Любовь человека, который тебе не симпатичен, порой губительнее всего остального. С одной стороны и обидеть не хочешь, а с другой самостоятельно пострадать от нежелания находиться с кем-то. — Я не думаю, что Хосок влюбился в кого-то, кого плохо знает. А если человек ему близок, то вряд ли любовь будет для него помехой, — Юнги все это время неотрывно смотрел на Хосока, который ушел в задумчивость ровно на 37 секунд — Юнги все это время считал. — Не узнаю, пока не спрошу напрямую, — Хосок поднимает взгляд и смотрит в ответ, после чего оба улыбаются, как тупой и еще тупее, и все внимание приковывают к Чонгуку, который только и ждет, когда появится возможность внести свои пять копеек. — Тебе не нравится чужое внимание, — Чонгук, наконец получив возможность говорить, смотрит на Тэхена выжидающе, уже готовясь самостоятельно опробовать на вкус алкоголь, который он так давно хочет попробовать, но Тэхен его обламывает и сам тянется к водке. На самом деле, Тэхен в этом не уверен. Порой, да, ему тошно становится только от одного существования такого понятия, как «внимание». А с другой кажется, что если бы Намджун не проявлял той настойчивости, какой обладает с их самой первой встречи и по сей день, то Тэхен бы не справился и развалился на части уже очень давно. Это не облегчает и, наоборот, не свисает с шеи мертвым грузом. Оно просто есть. Да и любой человек, если уж на то пошло, жаждет внимания только в том размере, в каком сам готов вытерпеть. Если хочется побыть одному, то готов хоть сто глотков сделать во время такой игры, если вдруг зададут это утверждение. А если хочется, наоборот, говорить без остановки, понимая, что выслушают обязательно, не сводя при этом глаз, заставит оппонента сделать те самые злосчастные сто глотков. Но сейчас Тэхен решает послушаться воле случая. Сейчас ему не особо то и приятно внимание, направленное на него, или внимание во все последующие дни. Хотелось бы сейчас, чтобы каждый, кто готов дать его, просто ушел, однако понимает, что рано или поздно, когда до дрожи во всем теле и боли в грудной клетке захочется обратить на себя хотя бы один единственный взгляд — его не будет. Оттолкнул в порыве эмоций, вырезал из жизни в порыве тихой истерики, пожелал более никогда не видеть и не слышать, потому что тогда хотелось с головой окунуться во мрак, что обитает рядом и что всегда готов принять его, чье внимание в такие моменты единственное приятное сердцу, тогда как тот же самый Намджун, что всегда протягивает руку, не зная толком, примут ее или отрежут к чертям, получает лишь взгляд, полный слепой ненависти, а потом уходящую все дальше спину, до которой не дотянуться, какими бы длинными руками не обладал. Поэтому Тэхен из двух вариантов решил дать именно тот, что подходит ему больше. Возможно, это было ошибкой. Возможно, для всех присутствующих это было только лишь ответом на вопрос, что гложил долгие годы. Возможно, для Чонгука это стало новой чертой его характера, которую тот ни за что не осмелится перешагнуть, в какой бы ситуации не оказались они оба, потому что однажды поздней ночью Тэхен согласился с тем, что терпеть не может чужое внимание. Усилиями вымощена дорога в ад. — До нас очередь дойдет или нет? — Намджун явно расстроен, потому что эти двое, напротив него, явно видят их всех насквозь. — Прости, что мы такие умные. Тэхен ставит бутылку на стол с вызовом, мол, давайте, нападайте, посмотрим, как долго вы сможете продержаться, а сам опирается локтями о колени, упираясь в них головой, и внимательно смотрит то на Юнги, что снова обдумывает, что такого сказать, то на Чонгука, которого эта игра увлекает все больше и больше. Хоть кто-то из присутствующих получает истинное удовольствие.

/end off flashback/

— И долго мы так просидели? Тэхен уже сидел, крепко сжимая в руках кружку, пока Юнги пробегался по собственным воспоминаниям, иногда перебиваемый Намджуном и Хосоком, которые вместе с ним пытались вытащить из своей головы события прошлого. Даже Тэхен, видя их усилия, сам что-то говорил, радуясь, когда чужие рассказы самостоятельно всплывали в мыслях и он мог только удовлетворенно промычать, мол, да, я это помню. За это время, что они сидели, также успел вернуться Чонгук. Он выглядел намного лучше, чем Тэхен, его лицо не было перекошено в гримасе боли, тело не чувствовалось одной огромной ватой, и он вполне мог контролировать свои движения, хоть и шел он к их дивану, на котором все дружно устроились, какой-то слишком ленивой и развязной походкой. Тэхен, если сейчас начать думать о поведении Чонгука прошлым вечером, казался более собранным, немного даже строгим, держащим всегда спину прямо, но даже с тем было видно, что усилий он для этого никаких не прикладывает. А сейчас перед ним Чонгук предстал другим человеком абсолютно — он немного горбился, плечи были опущены максимально, а руки, как и тогда, спрятаны по карманам. Он сидел в его ногах, закинув ногу на ногу, оглядывая всех взглядом уже не любопытным, а скорее дружелюбным, наполненным желанием просидеть так намного дольше, хоть и чувствовалось уже, что с каждой пройденной минутой тем для разговора становится все меньше и меньше. Чонгук врать не будет, ему хочется познакомиться с каждым ближе, перейти хотя бы на уровень друзей, а не простых знакомых. Он не уверен, связано это с тем, что это приятели Юнги и первые, кого он встретил и с кем пообщался, приехав в незнакомый для себя город, либо они просто приятные и не слишком «душные» люди. Пока все остальные рылись в своей памяти, пытаясь сквозь общий дискомфорт и желание завалиться спать и дать поспать остальным проговаривать идеи вслух, Чонгук думал лишь о том, что для каждого без исключения первое впечатление отличалось от второго. Единственный только, кого так и не удалось раскрыть хотя бы на пару сантиметров, сейчас сидит рядом с ним, прикасаясь своим плечом к его, и иногда только приподнимает руки, припадая губами к кружке с уже остывшим, но не менее вкусным от этого кофе. Каждый раз, когда Чонгук обращает на него внимание, когда поворачивает в его сторону голову, когда краем уха слышит его голос, он думает, что таких, как Тэхен, узнать ближе хочется намного больше. Не потому, что они внутреннюю симпатию вызывают, не потому, что все тело, словно током, любовь с первого взгляда прошибает. Просто всегда то, что находится дальше всего остального, манит к себе сильнее. Вот и сейчас Чонгук этому поддается. Он не надеется, не верит и даже не думает о том, что сможет стать Тэхену другом, что они, когда-нибудь, через пару дней или через несколько лет смогут точно также сидеть на диване, но только вдвоем, и говорить о чем-то отвлеченном одновременно с этим поднимая самые трепещущие темы. Чонгук не уверен даже, что ему дружба с таким, как Тэхен, нужна. Он, с одной стороны, своей неизвестностью притягивает, и в то же время отталкивает еще сильнее, выстраивая вокруг себя невидимый барьер, сквозь который не пробиться, какими бы сильными ударами не бил его кулаками. Всегда хочется иметь хоть толику осознания своих действий, а когда человек вот так сидит и прикасается к тебе своим плечом и равномерно дышит, иногда только стискивая зубы от пронизывающей все тело головной боли, и ты не можешь даже на секунду представить, что в его голове происходит, всякое желание познакомиться ближе и переступить черту дозволенного улетучиваются. Кто не рискует — тот не пьет, говорит себе Чонгук. Выпить он уже выпил. Осталось только рискнуть. — Часа 2 точно. Потом явно перебрали, потому что начали творить, мягко говоря, хуйню. — Я же ничего позорного не сделал? — Ты вообще как будто не в нашей вселенной находился. А вот Хосок.. — Юнги протягивает его имя дольше обычного, поворачивает голову в его сторону, а потом также медленно отворачивается, думая о том, стоит ли говорить или не стоит. — По крайней мере, я растряс эту тусклую вечеринку. — Откуда ты знал, что им было скучно? — Чувак, они буквально слушали депрессивную музыку, когда я спустился. — Может, общее настроение было таким. Либо они были увлечены чем-то другим и даже не заметили. — Если кратко, — Намджун обращается к Тэхену шепотом, пока эти двое спорили, — то Хосок спустился к остальным и позвал их играть вместе с нами, потому что Чонгук утвердил, мол, Хосок общительный только с первого взгляда. Ну и Хосок, в силу своей упертости, которая под весом выпитого алкоголя стала еще сильнее, пошел и доказал обратное. — И чем все закончилось? — Тем, что Хосок в сухую обыграл троих, заставив их без просыху выпить целую бутылку виски. — Я даже не буду спрашивать, откуда он все это взял. — Вообще-то, я не такой забитый, как вы, и, если надо, докажу это даже трезвым. — До трезвости не дойдет, — голос Юнги слышится из кухни, где он заваривает себе очередную кружку кофе и спрашивает между делом, кому налить еще. Чонгук отвлекается от своих раздумий, просит Юнги налить и ему тоже, а потом снова возвращается к самому себе, смотря то на свои ноги, то на Хосока, который вернулся к рассказу, то на Тэхена, который внимательно его слушает, пристально глядя на дно кружки, то на Намджуна, который смотрит на Хосока и Чонгука по три секунды, а на Тэхена по шесть — Чонгук и это замечает. За все это время ему ни разу не пришло в голову, что они очень близкие друзья. Чуть ли не лучшие. Скорее они друг для друга те, с кем можно вот так провести выходные, по крупицам потом от каждого собирая всю картину произошедшего. Они не кажутся теми, кто прибежит сюда, если случится какая-то проблема, не кажутся теми, кто каждый свой секрет непременно расскажет в стенах этой квартиры, зная прекрасно, что все из присутствующих слушают внимательно. Но при этом они же те самые, кто знают друг о друге больше, чем кто-либо еще, хоть и ни разу до этого не говорили о своих скелетах в шкафу вслух. Чонгук думает, что именно этого ему не хватало в прошлом городе. Людей, с которыми можно бездумно пообщаться и при этом ничем не быть им обязанными и не ждать в ответ того же. Может, он это искал и именно с этим приехал сюда, предупредив Юнги и о своем приезде и попросив его встретить — знал прекрасно, что без внимания не оставит, а учитывая то, какой Юнги тут пользуется популярностью за счет непрекращающихся вечеринок у себя на квартире, то Чонгук даже на секунду не мог подумать, что Юнги бросит его одного. Чонгук знал и даже когда ехал в поезде прекрасно осознавал, что стоит ему приехать и разгрузить все вещи, как тут же его с головой утянут в типичные такие для американских сериалов студенческие тусовки, непрекращающийся литься из каждой щели в каждую щель алкоголь, сигареты, порой наркотики, порой секс. Не то, чтобы Чонгук рьяно был против и от подобного отходил всегда на несколько шагов, но он явно не хотел все из выше перечисленного опробовать на своей шкуре. Да и Юнги дал всем своим видом понять, что он, хоть и за веселье, но меру знает во всем и не даст Чонгуку в пьяном бреду забыть об этой мере тоже. Чонгук ему беспрекословно доверился, как доверялся всегда в прошлом и еще ни разу не жалел. Чонгук принимает принесенную ему кружку кофе, дует слегка на напиток, а потом немного отхлебывает, провожая взглядом садящуюся фигуру Юнги обратно на кресло и закидывающего слишком деловито ноги на подлокотник. — У тебя все есть? — Юнги обращается к Чонгуку после повисшей на минуту тишины, вместе с тем листая новостную ленту твиттера. — Только учебники нужны. — В библиотеке их не так много, поэтому придется какие-то докупать. — Тогда мне лучше купить их сейчас, — Чонгук говорит это как-то чересчур удрученно, будто не хочет с самого своего приезда уже заниматься беготней по магазинам, хотя прекрасно понимает, как необходимо ему влиться в суету большого города как можно раньше, чтобы просто плыть в нем, не боясь быть унесенным течением, потому что давно приспособился. — Я бы сходил с тобой, но я сегодня занят. — Я тоже, — в один голос говорят Намджун и Хосок. А Тэхен не говорит ничего. У нет желания в свой выходной идти куда-то, но еще больше его душит осознание, что если дел нет никаких и даже на работу не пойти, потому что выходной отпросил и сегодня там его никто не ждет, то ему придется возвращаться домой, к нему. Хотелось бы просто где-то посидеть в одиночестве, или побродить по улицам душного, тусклого и пропитанного ненавистью города, покурить, подумать о чем-нибудь, а там глядишь и усталость пройдет, и боль во всем теле отпустит, и голова мыслить яснее начнет. Тэхен жалеет, что также, как и все, не сказал, что он занят, потому что сразу после этого на него обратилось сразу 4 пары глаз — Намджун, который смотрел с недоверием, Хосок, которому просто нужно было смотреть хоть куда-то, Юнги, который в одном только взгляде просил Тэхена согласиться, а не бросать Чонгука одного в этом городе, не знающего даже, какие учебники ему нужны. Ну и сам Чонгук, виновато улыбающийся, щурящий слегка свои глаза, присматриваясь к нему осторожно, ловя его бегающий взгляд с одного лица на другое, но зрительный контакт не намереваясь разрывать. Словно отправились на несколько часов назад, когда Тэхен также не отрывался от него, понимая, как важно Чонгуку сейчас чувствовать через другого человека связь с миром. Так и Чонгук сейчас, не до конца понимая творящегося в чужой голове, не дает Тэхену до конца упасть в свой бесконечный поток мысли и там затеряться, тогда как рядом с ним сидят люди, ожидающие его ответа. Тэхен, честно, понимает общее беспокойство — Чонгуку нужна помощь. Помощь нужна им всем, Тэхену тоже, но Чонгуку в большем объеме. Он ведь не знает этот город, но хочет влиться в него, найти хоть какое-то общение, пусть и на время, как они уже успели предположить. Чонгук, может, один оставаться сейчас не хочет, а потому смотрит так на Тэхена — побито, загнанно и до дрожи в коленях напугано, ожидая, что же он ответит, и уже предвкушая горечь разочарования или приторность облегчения. И не знает даже, от чего испытает облегчение больше. Тэхен мешкает. Допивает остатки кофе, ставит кружку на стол, проверяет время на настенных часах, а потом снова поворачивается ко всем, тяжело вздыхая и на одном дыхании выпаливая: — Я свободен.

***

— А мне много надо учебников? — Смотря какие предметы ты взял. Тэхен говорит нехотя. Да и вообще все, что сейчас с ним происходит: начиная от равномерного дыхания и заканчивая зажатой сигаретой пальцами, — все выдает в нем нежелание прямо сейчас здесь находится. Но он скрывается. Правда, от любопытного, слишком интересующегося взгляда Чонгук не ускользает вообще ничего. Он старается не обращать на это внимание, списывает на похмелье, на усталость, на погоду, на мысли. Но то, что причиной всему служит он один и его компания, старается отмахивать по-максимуму. Хотя бы для того, чтобы продержаться до конца, не испортив при этом чужое настроение еще сильнее и хоть как-то показать себя, мол, мне неважно твое состояние и нежелание со мной говорить — я всегда готов поговорить сам, чтобы ты, в случае чего, мог ко мне обратиться. Только с каждой пройденной минутой Чонгук убеждается все сильнее, что ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах Тэхен не обратится к нему. Без разницы, что будет в его голове в этот момент, без разницы и то, как тяжело ему будет справляться в одиночку — из всего, что он смог вынести за прошедшую ночь и что вполне себе ясно помнил, он уяснил лишь одну, но очень важную по значимости вещь — никто из них не обращается за помощью даже к друзьям. Они привыкли в этом городе справляться самостоятельно, опираться лишь о стоящую рядом стену, зная, что она ничего не скажет, ничего не почувствует, а ее холод и твердость приведут мысли в какой-никакой порядок. С людьми иначе. На людей, если на них положиться, это действует сильнее всего остального: бьет как первая глубокая затяжка сигаретой, ударяет в голову глотком крепкого алкоголя на голодный желудок, отрезвляет одним смачным ударом в лицо с кулака. Поэтому к людям лучше лишний раз не подходить, не говорить с ними, нести все, что на плечах, в одиночку, потому что люди привыкшие слишком протягивать руку помощи во всех начинаниях. Они не позволяют шипеть сквозь стиснутые зубы из-за разбитых коленей в результате падения. Они лучше сами упадут под ноги, но тебе не позволят. Чонгук пробегается по списку выбранных им предметов, вспоминает расписание на ближайший месяц, озвучивает какие-то предметы вслух, ожидая хоть какую-то реакцию, но Тэхен ничего не говорит, не поднимает на него взгляд, не вдыхает глубже положенного — он только подносит зажженную сигарету к губам, затягивается, а потом выдыхает дым в сторону, чтобы не попал на Чонгука. — Не уверен, что в книжном будет все. Какие-то придется докупать в интернете. — А они дорогие? — Сорок или пятьдесят тысяч вон уйдет точно. Но лучше купи пока несколько, может, в библиотеке при университете какие-то появились. Чонгук аж побледнел от названной Тэхеном суммы. Нет, он не из бедных, а родители поклялись ему, что первое время обязательно помогут ему деньгами, даже если он яро отрицал их поддержку и говорил, что как-нибудь справится сам и проживет до работы на своих сбережениях. И он не думает о том, что его нынешних денег ему может не хватит — у него их достаточно, однако он не знает, чем может эта трата денег обернуться для него в будущем и не придется ли ему, в какой-то из дней своей будущей жизни, сидеть без корки хлеба на столе и умирать мучительно от голода. Он обдумывает, как ему тогда придется жить дальше, вычитает всевозможные расходы, примерно прикидывает, сколько в неделю ему придется отдавать на еду, сколько в месяц — на квартиру, и сколько уйдет на остальные развлечения. Но последним, по всей видимости, да и ему самому становится спокойнее от этой мысли, придется пожертвовать. За то, хотя бы, будет чем питаться и больше времени будет уходить на действительно полезные для него вещи. По крайней мере, Чонгук старается мыслить именно в этом ключе. А потом он снова бросает мимолетный взгляд на Тэхена, задерживает на его профиле взгляд, стараясь при этом оставаться незамеченным, изучает изгибы его лица, его худых рук, длинных пальцев, чьи ногти обгрызены, которыми он как-то слишком легко и невесомо держит уже дотлевающую сигарету; как после он тушит ее о стоящую по левую руку мусорку и выкидывает в нее, стоит только приблизиться еще на пару метров к огромному торговому центру, занимающему всю улицу. — Здесь, на третьем этаже. — Ты не пойдешь со мной? — как-то слишком жалостливо. Чонгук не хочет заставлять его делать большее, он и без того пересилил себя, раз согласился пойти с ним куда-то в свой единственный выходной. А Тэхен только стоит, убрав руки в карманы, смотрит на возвышающееся многоэтажное здание, думает о том, куда ему еще можно податься, да и где его вообще ждут? Уж точно не дома. Дома ему снова придется дышать провонявшим алкоголем воздухом, задыхаться от тесноты, слушать брань, мат, терпеть его присутствие рядом, и даже когда их будет разделять деревянная, вся уже расшатанная от постоянных хлопков и ударов дверь, Тэхен все равно будет слышать его дыхание, сердцебиение, а еще глотки и звон удара бутылок друг о друга. Составлять компанию Чонгуку не хочется тоже — он рассчитывал проводить его, сказать, какие учебники точно нужно купить, а с какими попытать удачу, указать на точное место, а потом уйти, напомнив, что если у него возникнут какие-то трудности или он потеряется — телефон у него есть, а номер Юнги подавно. По крайней мере, всегда можно будет спросить у прохожих, которые никогда не улыбаются в такие пасмурные для Сеула дни. Что-то с силой пронзает сердце, какая-то жалость сжимает в тиски тело, когда он поворачивается в сторону Чонгука и видит его взгляд, испуганный какой-то, загнанный немного, отражающий все его желание что-то сказать, о чем-то еще попросить, но не решающийся из-за, пусть и скрываемого, недовольства Тэхена. Чонгук все ждет с его стороны какого-то чуда, какой-то невинности, что ли. Ждет, что вот прямо сейчас, посмотрев на такого Чонгука и осознав, что он бросает его такого маленького в таком большом городе одного, как тут же осознает всю нелепость своего решения и в миг передумает. Но Тэхен не спешит со сменой своего вывода и настроения. Он долго смотрит на Чонгука, изучает сначала его лицо, которым, признается он себе, в какую-то минуту ночи наслаждался, потом опускает взгляд на шею, далее — черная кожаная куртка, под которой не менее черная футболка, джинсы, кеды; руки, свисающие вдоль тела, сквозь рукав куртки виднеется фрагмент татуировки, которую Тэхен сейчас, как назло, забыл, а потому смотрит на его руку дольше положенного, роясь в своих воспоминаниях и пытаясь на пыльных полках среди бесчисленного количества бумаг найти ту самую, что сейчас, в эту секунду и в этом месте, жизненно необходима ему. Тэхен тяжело вздыхает, сжимает кулаки, впиваясь ногтями в тыльную сторону ладони, и двигается в сторону входа в торговый центр, обернувшись на Чонгука лишь один раз. Но тот, как сам думал, даже не улыбнулся, не почувствовал облегчения, а сердце его забилось сильнее исключительно из обиды. — Ты делаешь мне одолжение? Чонгук не намерен развивать сейчас ссору на пустом месте, которое во всем теле отдается ноющей болью, не дающей здраво мыслить. Тэхен не намерен отвечать на явную провокацию, пусть и сам, где-то в глубине души, осознает, что провокация была с его стороны и что Чонгук прав — он делает ему одолжение. Но признаться в этом ни в коем случае не стоит. Может, сказать правду? — Нет. Чонгук прикусывает губу, и Тэхену не нужно второй раз оборачиваться, чтобы почувствовать ту силу, с какой было это сделано. Чонгук знал, Чонгука предупреждал Юнги, что его компания не из самых приятных или доброжелательных людей. Чонгук знал, на что шел, но в глубине души, по старой привычке или по воспитанию, надеялся на лучшее, но ждал всегда худшего. Вот и сейчас, когда, вроде бы, он получил то, что хотел и чего хотел изначально добиться, как вдруг осознание всего происходящего обрушивается на него и придавливает к твердому неровному асфальту. А подняться сил уже нет никаких. Он понимает всю жалость ситуации. Попросил сопроводить его, а когда получил, захотелось чего-то большего, вот и состроил лицо жертвы, которую нужно приласкать, пожалеть и сказать, что все будет хорошо. Только вот никто и не обязан был вестись на его уловки. И Тэхен понимал это прекрасно, а потому не позволил Чонгуку получить тот исход, на который он рассчитывал изначально. Да и то ли вообще Чонгуку надо было? Он же всего лишь хотел подружиться с ним, и тогда, когда они сидели с ним поодаль от остальных, когда Тэхен смотрел на него, ожидая первого глотка коньяка, тогда Чонгук подумал, что у них есть шанс. Сначала стать просто знакомыми, а потом друзьями. Но с такими, как Тэхен, говорил ему Юнги, стать друзьями крайне тяжело. Не потому, что он личность тяжелая, а потому, что он сам не заинтересован в дружбе. Юнги рассказал ему вкратце о всех: о Хосоке, которого Юнги знал чуть дольше остальных, о Намджуне и о Тэхене, с которыми познакомился в одно время и в при одних обстоятельствах. Но сейчас все остальное стерлось из памяти, а Тэхен остался. Нахально ворвался в его поток привычных мыслей и занял там чуть ли не главенствующую роль, а теперь идет впереди, будто ничего не происходит за его спиной, будто Чонгук не продолжает жевать нижнюю губу, стараясь сдерживаться. Чонгук думал всегда, что в жизни других людей сможет попытаться быть особенным. Желание глупое, детское, зародившееся в нем еще с пяти лет, но продолжавшее идти рядом до сегодняшнего дня. Вот и когда он пришел впервые на квартиру Юнги, когда увидел того самого Тэхена, о котором Юнги говорил чуть больше, чем о всех остальных (хотя сейчас Чонгук уверен, что ему всего лишь показалось), когда смог с ним установить долгий зрительный контакт, не желая при этом прерывать его ни при каких условиях, как в голове пробежала мысль, что, возможно, Чонгук сможет растопить сердце этой снежной королевы. А оказалось все как обычно и как со всеми: равнодушие и нежелание. Чонгуку хочется догнать его и сказать хоть что-нибудь, хотя бы просто извиниться за свою настойчивость, за свое ребячество, за свою манипуляцию. Только Тэхен, идущий впереди и с каждым шагом ускоряющий ходьбу, явно слушать что-то не собирается. Не потому, что оправдания ему не нужны или, что еще хуже, извинения, а потому что осознает всю свою ущербность. Чонгук ведь действительно, просто хотел подружиться с ним. Тэхен мог проявить хоть толику дружелюбия, улыбнуться хотя бы уголками губ, как учили его на работе. Но он просто послал его молча, проявил всю свою гнилую натуру, доказав человеку, которого знает всего пару часов, что он не тот, с кем стоит заводить дружбу. И с одной стороны, Тэхен хочет убедить себя, что поступил правильно — он ведь действительно не хочет ни с кем дружить не только потому, что сам в этом мало заинтересован, но и потому, что с ним тяжело. С ним не о чем поговорить и практически всегда инициатива на длительный разговор, которая редко когда наступает, проявляется с его стороны — если он не хочет, то какими бы длинными речами не пытались его завлечь в беседу, а он будет сидеть молча, слушая или только делая вид, что слушает. Но с Чонгуком что-то другое. Дело ли в том, как он посмотрел, или в том, как после прикусил губу, или в том, что сейчас пытается догнать его, а Тэхен, как назло и себе, и ему, только убегает дальше. Тэхен не знает. Но знает одно и наверняка — благодаря Чонгуку ему не пришлось возвращаться домой. Они заходят в торговый центр в кромешной тишине, поднимаются на лифте, не смотря друг на друга, проходят витрины магазинов, стараясь не дышать. — Сюда. Тэхен решается первым сказать хоть что-то, чтобы в миг рассеять эту неловкость, которая как повисла между ними на улице десять минут назад, так до сих пор и не исчезла. Чонгук молча следует за ним, проходя мимо книжных полок, иногда останавливается, беря книгу в руки и пролистывая пару страниц, после чего, чтоб никто не видел, подносит книгу к лицу и утыкается носом в страницы. — Что ты делаешь? Чонгук вздрагивает, роняет книгу обложкой вверх, после чего резко срывается вниз, чтобы поднять ее. Тэхен не замечает, как лицо окрасила мимолетная улыбка. И как хорошо, что Чонгук был слишком занят, чтобы заметить ее тоже. — С детства люблю запах книг. И книги в целом. А электронные просто терпеть не могу — они отбирают у книги и ее ощущение в руках, и это непередаваемое чувство, когда самостоятельно перелистываешь страницы, и этот запах, который спустя года становится только отчетливее. Тэхен слушает с каким-то замиранием. А потом, опустив взгляд и посмотрев на книгу, на одном дыхании выпаливает то, что от себя никогда бы не ожидал услышать: — Это моя любимая книга. А Ремарк — один из любимых авторов. — У меня тоже. — Я начал читать его еще в школе. Я хоть и пацифист и терпеть не могу любую вещь, связанную с войной, но то, как он описывает людей, находящихся в безвыходных ситуациях, а порой и на грани смерти, заставляет забыть на пару мгновений о собственных убеждениях. — Мама мне в детстве часто читала ее. От нее мне досталась любовь и к книгам. Она не заставляла, но каждый вечер садила меня рядом с собой и читала вслух, но шепотом. Спустя время это вошло в привычку, а потом и переросло в дикое желание каждый вечер спускаться к ней и слушать. — Какая твоя любимая книга? — Прозвучит банально, если я скажу, что и в книге согласен с тобой? Тэхен удивленно приподнимает бровь, берет аккуратно книгу из его рук и перелистывает до нужной страницы, чей номер давно уже запомнил, как и абзац, который перечитывал настолько часто и который настолько сильно въелся в его память, что даже если бы не наткнулись они на эту книгу, то обязательно бы всплыл в его памяти, стоило только им пройти стеллаж с зарубежной классикой. — Что ты ищешь? — Любимый момент. — Позволь мне угадать его. Тэхен уже готов был показать его Чонгуку, поделившись чем-то личным, ведь это впервые, когда он не только находит человека, который также, как и он, любит книги в печатном виде, но и который любит того же автора и то же произведение, но вовремя останавливается, ожидающе глядя на Чонгука и почему с каждой пройденной секундой убеждаясь все сильнее, что он процитирует именно тот момент, который сейчас отчетливо вырисовывается в памяти. — Удушливая волна отчаяния и обиды захлестнула его изнутри. Она сжимала желудок, застилала глаза.. — ..и в то же время необъяснимо и остро, просто до смерти хотелось курить. Чонгук не сдерживает смех. Забирает книгу, ставит ее обратно на полку, откуда взял, а когда оборачивается, то Тэхена уже не оказывается рядом. Он идет впереди, заворачивая, и Чонгук в спешке догоняет его, не желая упускать из виду и потеряться в этом огромном из-за многочисленных полок магазине. Тэхен пальцами перебирает книги, ищет необходимые, а Чонгуку просто позволяет ходить рядом, беря то, что интересно и пролистывая пару страниц, как это было позже, но уже не наслаждаясь их запахом, хоть и убедился теперь, что такие странности, наверное, присущи многим людям. Чонгук только изредка посматривает на Тэхена, который со слишком расслабленным видом, от которого еще веет запахом выкуренной недавно сигареты, набирает только необходимое, иногда сам поворачивается в сторону Чонгука, чтобы посмотреть, чем он занимается, а когда их взгляды сталкиваются и задерживаются на пять секунд, Чонгук только широко улыбается и возвращается обратно к учебникам то по анатомии, то по астрологии, то по высшей математики. — Тебе еще что-то нужно? — Пару тетрадей. — Они там. Ты иди выбирай, а я с этим на кассу. Чонгук убирает на место томик по неорганической химии и идет в сторону, куда указал Тэхен. Выбирает пару дешевых тетрадей, один блокнот и чуть ли не бежит к Тэхену, который положил все на стол перед кассиром и достал из кошелька бонусную карту. — Не уверен, что с ней цена сильно изменится, но все же возьми, — и бесцеремонно положил ее в свободную руку Чонгука, отойдя в сторону и позволив ему оплатить покупки. Когда мужчина убрал все в пакет и отдал его в руки Чонгуку, пожелав удачного дня, Чонгук даже в спине прогнулся, потому что не ожидал, что книги будут настолько тяжелыми. И как только Тэхен умудрился в одиночку отнести все это до кассы? — Тебе помочь? — Не нужно, скажи только, где тут остановка, и я поеду домой, — уже выходя из книжного, говорит Чонгук, решив нести пакет обеими руками, обняв его и прижав к груди. Полчаса назад, после этих слов, Тэхен бы вздохнул с облегчением. Он бы наконец-то остался один. Со своими громкими мыслями. Вернулся бы домой и закрылся в комнате, сев за уроки, или просто улегшись спать, желая тем самым скоротать как можно скорее время. Игнорировал бы его присутствие, пусть и понимал бы прекрасно, что сколько бы сил не было вложено — все бесполезно. Ночью бы проснулся из-за раздирающего органы чувства голода, но вместо того, чтобы пройти на кухню и открыть как всегда пустой холодильник, вышел бы на улицу и закурил, постояв так в темноте несколько минут, а то и часов, потому что снова возвращаться в эти четыре стены нет никакого желания. Тэхен и сейчас думает, что ждал этих слов очень долго, когда сможет, наконец, отвязаться от компании Чонгука и отдохнуть от непрекращающегося общения еще со вчерашнего вечера. Думает, что ждал. А на деле понимает, что думать хочется о другом. И прежде, чем осознание это придет и встанет перед его лицом в полный рост, он тихо, будто боится, что весь мир услышит, спрашивает: — Не хочешь пообедать?