Серо-голубой

«Какого хрена?» На это, пожалуй, ни у кого нет ответа. Тэхен пробегает взглядом по меню, ища что-нибудь подешевле, потому что денег на руках практически не осталось, как и сигарет, которые ему важнее полного желудка. Он иногда лишь опускает крепко сжатый в руках журнал в твердой обложке со списком самых разных блюд и бросает мимолетно взгляд на Чонгука, который сидит напротив и, по всей видимости, в отличии от Тэхена испытывает самое настоящее спокойствие. А Тэхен даже понятия не имеет, что это такое. Он нервно сглатывает и проклинает себя и весь мир вокруг: официантку, которая ходит от столика к столику, записывая заказы и номера посетителей, на бармена, стоявшего с бутылками алкоголя в руках, на повара, чья макушка виднеется в маленькое окошко двери в кухню. Ему хочется вернуться примерно на два дня назад и сказать всем, очень громко и отчетливо, что в эти выходные он либо уйдет на работу, либо с той же отмазкой посидит дома. С ним. Потому что Чонгук, поднявший руку для привлечения внимания сотрудницы, хуже в сотни раз. Чонгук, который снял свою кожаную куртку и оставил ее в гардеробе на первом этаже. Чонгук, который шепотом сказал, что здесь очень жарко (почему же тогда Тэхен так дрожит?) и закатал рукава. Чонгук, который приковал к своим татуировкам по минимуму три пары глаз, одной из которых была тэхенова, который все это время, все эти медленно тянущиеся часы пытался вспомнить хотя бы приблизительно его изрисованные руки. Еще хуже его голос — низкий, прокуренный немного, но звучащий очень звонко и в памяти откладывающийся очень отчетливо по сравнению со всем остальным. Он словно выбивает, выталкивает из какого-то легкого транса, в который человек сам себя загоняет в поисках одного единственного ответа: почему именно со мной? Может, Тэхен сделал что-то очень плохое. Может, это месть за произошедшее в прошлых жизнях. Он не знает. Но думать сейчас об этом нет смысла. Сейчас надо как можно скорее выбрать хоть что-нибудь, хотя бы обычный салат и чашку кофе, пока девушка записывает заказ Чонгука. — А на десерт.. — Чонгук опускает взгляд, прикусывает слегка нижнюю губу, щурит глаза в задумчивости, а потом как-то слишком радостно оборачивается, — ванильное мороженое. А ты что будешь? «Мне, пожалуйста, русскую рулетку.» — Кофе. — И все? — Я не голоден. — Тогда зачем пригласил меня пообедать? — Хотелось еще немного показать тебе город. Тэхен удивился своим словам не меньше Чонгука. Звучало довольно убедительно, учитывая тот густой туман и полное отсутствие контроля над собой. Но, по крайней мере, в это поверили все: и Чонгук, который как-то слишком скромно и едва заметно улыбнулся одними только уголками губ, и официантка, которая, как показалось Тэхену, подмигнула ему, одобряя каждое его слово. И Тэхен в свои слова тоже пытается поверить. Что дело лишь в том, что Чонгуку просто надо показать город. Показать красивые места и не очень, подсказать, куда можно сходить в свободное от учебы и работы время, чем здесь можно заняться — город огромный, так что на любое желание найдется отдушина. И дело вовсе не в том, что Тэхен не хочет снова оставаться один, хотя буквально пару секунд назад мечтал об исчезновении всего живого вокруг, и не в том, что дома он, пьяный как всегда и слишком громкий, даже если не издает ни звука. И затхлый запах пыли, пота, перегара и табака. Дело исключительно в самом Чонгуке. Он же приехал совсем недавно и первые, с кем он познакомился и кто не оставил его один на один с Сеулом, была именно их компания. Так что тут и удивляться нечему — ни одному из них не составило бы огромного труда прогуляться с ним пару часов и рассказать то немногое, что сам знал о пролетающих мимо местах. Просто у всех оказались дела. А Тэхен был свободен. И чтобы не отсчитывать секунды бесконечно длинного дня, глядя при этом в потолок и задыхаясь от духоты, он решился просто пройтись по улице и помочь родственнику своего друга, которых было не так уж и много, чтобы дружбой этой разбрасываться на ходу. Ему за это скажут спасибо. Тэхен сделал приятно человеку, что обязательно окупится как-то в будущем. Но и зацикливаться на этом не стоит. Чонгук берет свое меню и меню Тэхена и передает их официантке, после чего та просит их подождать пару минут, пока заказ готовится, и отходит к барной стойке, передавая накопившиеся заказы, а сама двигается к следующим посетителям. — А тебе здесь нравится? — В ресторане или в городе? — И там, и там, — Чонгук ставит один локоть на стол, упираясь подбородком в ладонь, и внимательно всматривается в лицо Тэхена, на котором еще мелькают воспоминания о прошедшей ночи: о выпитом алкоголе, о громкой музыке, о бессвязных разговорах, о случайных касаниях. У Тэхена синяки под глазами, мешки, глаза слегка красные, губы обветрены и обкусаны все, кожа слегка шершавая и кажется, что если к ней прикоснуться, то ощущение ничем не отличится от касания к наждачной бумаге. Четкая линия скул, острый подбородок. Растрепанные, но очень мягкие в отличии от кожи волосы. Спадающая челка, закрывающая глаза, но не мешающая смотреть в них очень внимательно. Тэхен очень красивый. И Чонгук может только слегка улыбнуться, как умеет это делать — всегда незаметно для остальных, но четко бросающееся в глаза тем, кому улыбка предназначена. Он всегда считал, что улыбка способна исправить любую ситуацию, поэтому для каждого важно научиться правильно улыбаться. Не обязательно искреннее, не обязательно по настроению. Чонгук долго учился улыбаться: боролся с нежеланием, боролся с осуждением, боролся с самим собой. Искренность появлялась не всегда, в какие-то моменты приходилось чуть ли не выдавливать из себя ее, чтобы не создавать ненужных проблем или неприязней. Но сейчас, рядом с Тэхеном, получилось как-то иначе. Чонгук просто не может перестать улыбаться. Он опускает глаза, кусает внутреннюю сторону щеки и пытается концентрировать свое внимание на пальцах левой руки, на лежащей рядом с ним вилкой и ножом, на пустом бокале для вина, на салфетках, на белоснежной скатерти, на мягкой обивке кресла, на бежевых стенах и ярких люстрах на потолке, на мужчинах и женщинах. А получается думать только о Тэхене. Но это, наверное, нормально. Они ведь в одной компании находятся, сидят напротив друг друга, разговаривают о чем-то, так что в порядке вещей тот факт, что Чонгук в мыслях Тэхена, а Тэхен — в мыслях Чонгука. Это ведь и ночью было так же. Когда они впятером сидели на втором этаже в комнате Юнги и играли, распивая при этом напитки, болтая обо всем и ни о чем одновременно. И тогда никого не смущало, что кто-то в мыслях дольше минуты, а кто-то меньше. Так почему сейчас все иначе? Почему в окружении незнакомых людей, незнакомой обстановки, но с сидящим рядом Тэхеном, который не оставил его одного ни когда он пробовал на вкус коньяк, ни сейчас, кажется, будто думать о человеке это преступление высшей категории? Почему голова так раскалывается только из-за того, что он сидит напротив и смотрит точно также, как и Чонгук? Чонгук прокусывает губу до крови, и Тэхен, увидев это, хватает быстрым движением салфетку рядом с собой и прикладывает ее к нижней губе, обхватывая пальцами. Ткань тут же намокает и по ней распространяется маленькое кровавое пятно. Ощущение, будто кровь не из губы идет, а льет сильным фонтаном из сердца. И не факт даже, что чонгукова. — Извини, самому больно стало. — Тоже имеешь эту дурацкую привычку? — Чонгук придерживает салфетку своими пальцами, когда Тэхен медленно отпускает ее и возвращается на свое место со слегка покрасневшими кончиками ушей. — Никак не могу от нее избавиться. Больно, а все равно продолжаю. — Порой боль помогает лучше думать. Тэхен не знает, что это сейчас было. Что за внезапный порыв помощи и заботы. Он не знает, что подтолкнуло его прямо сейчас соскочить со своего места и прикоснуться к чужим обкусанным и испачканным в крови губам. Не знает, что заставило после этого что-то говорить сквозь ком в горле. Не знает, почему сейчас дрожь все тело насквозь пробивает, ведь недавно совсем Чонгук, зайдя в помещение, сказал, что здесь очень жарко. Не знает, почему сейчас не может оторвать взгляд от руки, которую от чужого лица отделяла какая-то жалкая тряпка. И не знает, почему даже через нее прикосновение к губам было очень приятным. Тэхен никогда не верил в соулмейтов. Точнее, он знал, что они существуют, знал, что где-то по миру в тысячах километрах или всего в нескольких метрах ходит его истинный, который ищет его, а может и не заинтересован вовсе в этом цирке. Он знает, что люди сходятся и расходятся по разным причинам: кто-то просто влюбляется, а кто-то отчетливо, каждым миллиметром кожи ощущает эту связь, что окутывает и согревает, а иногда вонзается острыми иглами в горло. Но Тэхен не верит, что она настолько сильна. Не верит, что только один человек во всей этой безумно огромной вселенной способен вызвать то, что до этого не вызывал ни один встречающийся на пути. Для Тэхена это все сказка, бред. Человек в состоянии самостоятельно выбрать своего истинного, и если это пойдет против какого-то неписанного, но озвученного в каждом времени закона, то это проблема только того, кто первый о нем заговорил. Связь соулмейтов никогда не связывал тебя с кем-то определенным, а если думать обширнее, то связь — одна на всех. И ты либо рвешь ее из-за ненадобности, либо сжимаешь в руке как последнее, что у тебя осталось. Ты либо обрываешь все, либо к каждому привязываешься по отдельности. Тэхен никогда не представлял его, никогда не думал о том, где и кем он может быть. Никогда не представлял себя рядом с кем-то, кого никогда не встречал до этого, но с которым в одно мгновение находишь тысячу и одну тему для разговора и чье присутствие рядом облегчает тяжелый камень где-то в области ребер. И в эту минуту ничего не изменилось тоже. Он все также не верит сказкам, не верит историям из жизни, не верит собственной боли. И в любовь он не верит тоже. Людям не нужна любовь. Людям нужны деньги, чтобы прокормить себя, одеть себя, согреть и как-то развлечь. На все остальное времени и сил не остается. А отсюда и необходимость пропадает также быстро, как и появляется. В мире есть вещи куда более обширные, чем какое-то непонятное чувство, вызывающее дискомфорт в желудке, ужасную боль в сердце и переполох в голове. Тэхен лучше посидит пару часов за учебниками и конспектами, отработает свой минимум в неделю, посидит на всех парах по расписанию, а в выходные выпьет пару бутылок и отрубится на всю ночь, не желая более находиться рядом с кем-то. Тэхену нравится одиночество. Но иногда оно становится слишком невыносимым. И сейчас, наверное, тот самый случай, когда в одиночку бы не справился. Иначе как еще объяснить сидящего напротив него Чонгука, перед которым поставили его заказ? — Приятного аппетита. Тэхен обхватывает пальцами чашку, отхлебывает немного кофе, слегка поморщившись, и ставит ее обратно на блюдце слишком резко. Горячо. А еще сладко. — Добавили сахар. — Не любишь сладкое? — Люблю. Но кофе с сахаром не для меня. — А я наоборот терпеть не могу сладкое, но пить кофе без сахара не представляю возможным. Противоположности притягиваются, да, Тэхен? Нет, — хочется ответить куда-то в пустоту. Его ничто не притягивает к Чонгуку. Ни его татуировки, ни накачанные мышцы, ни оригинальный стиль в одежде, ни красота лица и привлекательность тела. Ни одна его черта не переваливает за грань обычного дружелюбия. И вообще, их миру давно уже пора научиться отличать одно от другого. Тэхен не флиртует, когда смотрит слишком долго, ему просто интересен человек, сидящий напротив. Это не влюбленность, не симпатия, не увлечение мимолетное. Это самое обычное любопытство и желание узнать кого-то чуть ближе обычного знакомого. Чтобы, в случае чего, можно было позвонить, или написать, или встретиться. Чтобы, если вдруг останутся наедине, не было неловкого молчания, где никто не может в своей голове найти хотя бы одну тему для разговора. А в случае с Чонгуком хочется попытаться стать ему другом. Или хотя бы тем знакомым, который от дружбы стоит всего в нескольких метрах — недостаточно еще знакомы, чтобы пройти их. Но и это все поправимо. Тэхен же как-то умудрился подружиться с Намджуном, с Юнги. Смог как-то и с Хосоком, хоть и понимал каждый раз при их встрече, что им не по пути абсолютно. Так с чего вдруг с Чонгуком будет иначе? Он ведь такой же. Того же возраста, с теми же мыслями и проблемами. Учится в том же университете, будет ходить на те же пары, носить те же учебники, знать по именам тех же преподавателей. А по выходным, при желании, встречаться с ними на квартире у Юнги или где-то еще и выпивать. Или не выпивать, а просто наблюдать за пьяными студентами, которые наслаждаются молодостью, чтобы следующим утром быть тем самым, кто помнит все, пока остальные мучаются от головной боли. Чонгук не отличается от них ничем. Может, у него иные взгляды, иные цели. Может, он даже в своего соулмейта верит. Тэхен не знает. Может быть, он узнает в будущем, а может и нет. Это неважно. Сейчас на первом месте только допить этот ужасный кофе, спросить Чонгука, как он прогулялся и убедиться, что похмелье его давно отпустило, уточнить его адрес, но не для того, чтобы завалиться в гости, а чтобы просто подсказать, как он может доехать. Или, если это недалеко и Тэхену будет идти по пути, то проводить его. Вот и все. Вот и весь день. Все дружелюбие. И ничего больше. — Зря ты не заказал что-нибудь. Тут очень вкусно, — Чонгук старается говорить отчетливо с набитым ртом. — Прожуй сначала, а то подавишься. — Ты просто такой задумчивый сидел, вот и хотелось что-то сказать. — Да неужели? — Да-да. Ты часто так выглядишь. Ну, я знаком с тобой недолго. Но смог это заметить, — Чонгук старается не говорить больше этого, чтобы случайно не смутить Тэхена наблюдательностью. Он ведь раньше не встречал таких. Точнее, он понимает, что думать о чем-то и не замечать, как медленно пропадаешь — нормально. Он сам иногда грешит этим и видел людей, которые делали тоже самое. Но то было редко. Настолько, что Чонгук сейчас даже не вспомнит тех людей. А Тэхен делает это постоянно. Будто в его голове, под черепом, целая отдельная вселенная, созданная им самим для себя. Будто там безопаснее, чем здесь, в окружении всех этих людей и высотных зданий. Будто там есть все, о чем он не думал и о чем думал. Будто там более спокойнее и нет ничего, что могло бы причинить хоть толику боли. — А с тобой такого не случалось? — Случалось. Иной раз могу весь день о чем-то думать. Но со мной редко такое происходит. — Как и со мной, — Тэхен пытается врать как можно более правдоподобно. Чонгук заставил улыбнуться. Опустить лицо, посмотреть на кружку кофе и улыбнуться. Так, чтобы не заметили. До этого Тэхену никто вот так в лицо не говорил, что он выглядит слишком задумчивым в некоторое время. Раньше он думал, что если кто-то будет вот так тыкать его носом во что-либо, присущее ему, а также заваливать миллионом вопросов, на которые он не сможет дать четкий ответ, то он будет испытывать злость. Неважно какую: маленькую или большую, направленную на него или на весь мир вокруг. Но сейчас он чувствует облегчение. От мысли, что раз Чонгук заметил, значит наблюдал за ним с не меньшим интересом, чем Тэхен. Значит, все — не зря. И ничего себе Тэхен не надумал. Ни внимательных и пристальных взглядов, ни осторожных и боязливых касаний. И улыбки, проскакивающие на чужом лице, не были придуманы его воображением под гнетом одиночества. Возможно, с Чонгуком будет чуточку легче. Не в том плане, что он от чего-то спасет, укроет, защитит. А в том, что общение с ним идти будет более легко и непринужденно. Потому что когда встречаются два интроверта, вывести их диалог дальше «приветов» и «как деланий» представляется практически невозможным. Но Чонгук не кажется таким. А даже если и является, а Тэхен этого пока не знает и не замечает, то он прикладывает усилий намного больше, пока Тэхен порой выдавливает из себя слова. — Задумчивым людям только книги писать. — Почему? — У них ведь столько необъятного и необъяснимого в голове происходит. И если эти мысли не отсортировать на бумаге, то можно окончательно запутаться в них. Да и любая, вечно думающая о чем-то голова в литературном мире ценится лучше, чем та, в которой появляется много клише. — А что, если все мысли много думающего человека состоят из клише? — Исключено. Их в нашем мире не так уж и много было придумано. Да и думать об одном и том же наскучивает, а если начать копать глубже — то никакое это уже не клише. — Поясни. Чонгук в задумчивости прикусывает губу, обдумывая все вышесказанное, подбирая нужные слова. Ему крайне сложно вот так, вслух, озвучивать копошащийся ворох мыслей в голове. Но сейчас хочется постараться. Чтобы произвести хорошее впечатление, или чтобы просто показать Тэхену, именно Тэхену, который сидит напротив и с ожиданием пьет свой кофе, не сводя глаз с чужого лица, что он с ним может очень многое обсудить. Для Чонгука важнее чувства юмора может быть только умение говорить. — Клише ведь поверхностное. И в каждом жанре, как бы часто оно не встречалось, всегда представляет из себя только оболочку. Авторы пытаются наполнить ее всегда чем-то своим, но забывают копнуть глубже, порвав то, что на поверхности. Не каждый из читателей любит всматриваться, большинство просто черпают то, что лежит сверху, и этим довольствуются. Если о клише думать дольше положенного, то и автора легко понять. — Ты сейчас льешь одну воду. Чонгук откидывает голову назад и смеется. Так, чтобы смог услышать только Тэхен. — Иначе я никак не могу объяснить. — Ну, как я смог понять из того водопада, что вырвался из твоего рта, то люди, думающие о клише, слишком быстро рвут его, видя перед собой идею автора. А раз перед ними оригинальность, то и клише нет никакого. — Бинго, чувак. Тэхен морщится, но делает вид, что это из-за кофе. — А если вырвать клишированную ситуацию из контекста? — Там просто будет пустота. Попробуй это мороженое! Чонгук отламывает немного ванильного мороженого, подцепив шоколадного топпинга, и аккуратно подносит к губам Тэхена, несколько раз кивая при этом как Тэхену, который не решается вот так, с чужих рук, попробовать мороженое, так и самому себе, придавая каждой секунде чуть больше решимости. Тэхен сдается, приоткрывает слегка рот и пробует на вкус, смакуя на языке и проглатывая слишком нервно. Чонгук смотрит выжидающе, желая услышать оценку, но Тэхен словно забыл, что должен что-то сказать. Он мнется, но делает вид при этом, что пытается более тщательно распробовать мороженое. Но, если честно, вкус его волнует меньше всего. Больше волнует это легкое, но очень напряженное, давящее легкие изнутри чувство. — Вкусно. Чонгук одобрительно улыбается и возвращается обратно к своему десерту, с аппетитом уплетая ложку за ложкой, пока Тэхен пытается отдышаться и собраться. А еще успокоить бешено бьющееся при этом сердце, разбивающее каждым ударом грудную клетку, из-за чего кости осыпаются осколками и впиваются в нижележащие органы. Но хотя бы Чонгук его не видит сейчас, такого слабого, немощного и много немного разбитого. Потому что если Чонгук хочет показаться для него поддержкой, то Тэхен хочет показаться тем, кому поддержка не нужна. Но прямо сейчас, когда Чонгук облизывает губы, слизывая капли шоколада, Тэхен думает, что без поддержки по правую руку он попросту не справится. У этого, наверное, есть какое-то свое название, которое Тэхен еще ни разу не встречал. Оно могло проскакивать между строк авторов книг, которые в определенные годы он перечитывал снова и снова, вызубрив каждую страницу, будучи готовым проснуться ночью и по просьбе пришедшего процитировать третий абзац на 145 странице. Но никто его так и не просил. И вот сейчас, сидя напротив и наблюдая за тем, как Чонгук отламывает ложкой немного мороженого, обмакивает его в шоколад и отправляет в рот, повторяя это действие, как мантру, снова и снова, пока тарелка не опустеет, Тэхен вспоминает из книг те самые слова, раньше оставшиеся им непонятыми. Сейчас он старается поверить, что они могут объяснить происходящую минуту. Что вот он, человек, сидящий на расстоянии вытянутой руки, заставляет внутри сердце биться чуть быстрее. Наверное, это прирожденный к каждой спине, обременяющий каждые плечи страх. Впивается в кожу, вонзается ногтями в органы, дробит на части мышцы и кости. А тебе потом, оставшись ни с чем, собираться из остатков. Для того, что в скором времени все повторилось. Как-то он подумал, что жизнь состоит из разбитых тел, которые люди часами или годами собирают, а потом, шагнув неуверенно, со звоном битой посуды оседают на землю, думая над тем, где и что они не до конца подкрутили. Некоторые из них бросают самосборку уже после второго такого падения. А те, кто ценят жизнь, собираются с силами намного дольше. Они себе твердят (не кому-то, а именно себе), что вся жизнь — процесс. И чем дольше сам процесс, тем дольше жизнь. Конечный результат не дает чувства уверенности или облегчения, а самые яркие и ненавистные чувства приходят во время работы. Тэхену иногда кажется, что после первого падения он так и не вставал на ноги. Сидит, смотря на лежащие рядом оторванные руки и ноги, а что делать с ними — понятия не имеет. Ему ведь кто-то должен был объяснить, научить. Она, всегда целовавшая его горячий лоб перед сном, или он, всегда смотревший на него не больше секунды. Они ведь должны были рассказать ему, к каким именно механизмам нужно присоединять разорванные в клочья сухожилия, как распутать клубок из вен и капилляров, не порвав их при этом. Почему они не объяснили? Кинули обиду тем, кто точно также должен был научить их, а обида отрикошетила от обшарпанных стен их квартиры и попала точно в Тэхена, с маленькими пальчиками, которыми только учился собирать конструктор из семнадцати (он помнит) деталей. Но сейчас не хочется просто сидеть без дела. Найти где-нибудь веревку и привязать все, что отвалилось. Пусть болтается, пусть при любом удобном случае бесшумно падает под ноги — Тэхен резким движением подхватит еще в полете и привяжет обратно. Не для себя, для Чонгука. У него невесть что в голове, и чтобы там же еще и появился Тэхен, разобранный и втоптанный в сырой асфальт, нельзя никак допустить. Пусть там появится Тэхен с видом порядочного и тихого человека, каким он постоянно видит себя во снах — собранный, ответственный, с печалью под толстой кожей, сквозь которую невозможно разглядеть. Печаль ведь у всех есть. Просто кто-то ороговевшей чешуей ее прикрывает, подкармливая неудачами и отравляя счастьем, а кто-то небрежно роняет ее, ныряя за ней. Тэхен хочет быть таким. Чтобы на него смотрели и думали при этом: «Черт». И больше всего хочется, чтобы сейчас так думал о нем Чонгук. Это не больше, чем просто решительный шаг вперед. Надо ведь с чего-то начать. И дело не в его красивых глазах, или заразительном смехе, или в словах, или в нерасторопных действиях, а в том, что он просто попался под руки. А еще все планеты в ряд выстроились, нужные звезды сошлись в новое созвездие. Какие-то потусторонние силы приложили к этому свои руки. Тут даже не интерес, не любопытство. Не трепет сердца и ворох мыслей о чужой привлекательности. Просто что-то где-то в эту секунду, когда Чонгук угощал Тэхена с рук мороженым, решило все за всех. И невесомо подтолкнуло к этому решению Тэхена. — Кажется, я наелся на неделю вперед, — с довольным лицом сказал Чонгук, откладывая в сторону столовые приборы. — Которая заканчивается? — Которая начинается прямо сейчас. Тэхен слабо усмехается, допивает свой кофе и медленно начинает подниматься, решив про себя, что их время подошло к концу. — У тебя есть дела? Тэхен поджал губы и не решился посмотреть на Чонгука. Он не знает. У него, по правде говоря, дел нет никаких. Но если для того, чтобы провести еще немного времени с Чонгуком, он должен не иметь ничего абсолютно, что могло бы занять его время, то Тэхен бы ответил, что он чертов президент страны, у которого каждая минута расписана. Но сказал бы он это, глядя в сторону. — Просто устал. И надо еще к завтрашнему дню кое-что доделать. — Хотел попросить тебя показать мне дорогу. — Я и так собирался это сделать, — звучало как-то слишком напряженно, словно Тэхен не думал об этом пару минут назад. Ощущение, будто предел Чонгука на сегодняшний день достиг максимума. И если провести с ним рядом еще пару секунд, то летальный исход обеспечен. — Ты можешь просто сказать, как идти, а я там сам разберусь. На крайний случай — воспользуюсь навигатором. Вчера вечером, когда с Юнги встретился, он скачал мне какой-то. Настроить, правда, не успели. Чонгук достает записку из кармана, на котором написан адрес, где он временно поселился, и передает ее Тэхену. Тот, сжав в руке бумажку, слишком больно кусает губу. — Какой этаж? — Седьмой. А что? — Почти соседи. Я живу на шестом. — Чел, серьезно? — но Чонгук не успевает сказать что-то еще: Тэхен уже двигается в сторону лестницы из ресторана, параллельно нащупывая что-то в кармане. Чонгук сначала спрашивает себя, что такого важного там может быть, а потом понимание как-то само находит на него, стоит только выйти на свежий воздух — у таких, как Тэхен, из всего важного и неважного в кармане лежит только последняя сигарета. Если их две — важность увеличивается вдвое.

***

Тэхен тихо приподнимается на локтях, осматривает погруженную в темноту комнату, щурит глаза, будто в них ударил яркий свет, и, растирая лицо сухими ладонями, опускает ноги с кровати, непонятно чему тут же прислушиваясь. Шуршит одеяло, которое он очень медленно убирает в сторону, под ним скрипит пол, когда он переносит всю свою тяжесть на ноги и встает. Прикусывает ноготь, готовясь вот-вот его отгрызть, но не успевает — за стеной по левую руку что-то с грохотом падает, а потом слышится протяжное мычание и брань. Наверное, сейчас проснется. В горле пересохло. Тэхен вытирает вспотевшие ладони о мятую футболку и аккуратно приоткрывает дверь из своей комнаты, выглядывая в коридор и бросая взгляд на дверной проем, из которого виднеется подлокотник дивана. Он всматривается в темноту, но быстро прекращает: чья-то рука опустилась вниз сразу после того, как ярко загорел экран телевизора. Все-таки проснулся. Но выйти надо все равно. Собраться с силами и сделать пару тихих шагов в сторону кухни, а потом обратно. Не страшно, если заметит — чаще он просто игнорировал его, иногда только что-то говоря своим пьяным прокуренным голосом. И часто слова эти были неприятны первое время, но года сделали свое дело и выработали в нем привычку каждый раз слышать смешивание собственного имени с горой гниющего мусора. Нужно сделать всего пару шагов, и свежая охлаждающая вода сможет взбодрить его и придать сил. Нужно всего лишь осмелиться сейчас, в это мгновение, а все остальное пойдет своим непринужденным чередом. Но шагнуть так и не удается. Сколько бы сил не прилагал сейчас Тэхен, как бы сильно не напрягался. Он то и дело поворачивает голову в сторону его комнаты, смотря на телевизор с очередным хоккейным матчем, слыша его шепот, перебиваемый комментариями ведущего. Он слишком поглощен происходящим на экране — если Тэхен задержит дыхание, то точно останется незамеченным. Медленно, держась за стену, пройдет на кухню, которая от него в паре метров, тихонько и очень аккуратно возьмет стакан из ящика над раковиной, нальет в нее воду из чайника, выпьет большими, но бесшумными глотками, потом поставит ее в раковину так, чтобы не было слышно звука удара стекла о железо, и на цыпочках вернется в свою комнату, закрыв дверь за собой на защелку. И тогда можно будет выдохнуть. Но что, если воды в чайнике не окажется? Тогда ему придется налить воду из-под крана и поставить ее на плиту, а сделать это бесшумно никак не получится. Или что, если он от нервов и от чрезмерной осторожности оступится и издаст лишний звук? Например, заденет локтем чайник, или из его мокрых ладоней и дрожащих пальцев выскользнет кружка, с грохотом падая на пол. Если это произойдет, то он мало того, что его внимание привлечет, так с уверенностью в сто процентов не останется для него проигнорированным. Тогда придется смотреть на него. Говорить с ним и слушать его. И он будет смотреть на Тэхена тоже. Пристально и очень долго. А этого Тэхен не вынесет. Потому что его нескончаемый поток слов и матов ничто по сравнению со взглядом, каким он одаривает его каждый раз, когда они случайно пересекаются на просторах этой маленькой квартиры. Мог бы хоть раз в жизни Тэхен подумать, что так страшно будет просто попить воды? Он проклинает себя за это желание, проклинает и страх перед ним. Он не знает точно, что он может сделать, и облегчение вызывает только пару ударов, которые никогда не были направлены на него, но в последние дни жизни с матерью постоянно обрушавшиеся на нее. Неудивительно, что теперь ее нет. Она ушла. А Тэхен уйти не может. Он ему не позволит. Найдет, куда бы Тэхен не спрятался. Разузнает все о его жизни и деталь за деталью сломает, оторвет, раскромсает. И Тэхен не сделает ничего. Ровным счетом ничего. Посмотрит только на то, что осталось, и даже не сможет вздохнуть — он и способность дышать у него отнимет. А когда он в этих стенах, окруженный этим запахом, с диким желанием покурить и попить — он и его то немногое, что хранится под коркой, сможет уцелеть. Да и он не знает даже, что именно так оберегает. Если его спросят о моральных ценностях, о любви к чему-то, о планах и целях, о желаниях и надеждах — что он сможет ответить? И о чем сможет подумать? Он задает себе этот вопрос слишком часто. И ответом на него всегда неизменно наличие пачки сигарет. Почти опустевшей, но согревающей кончики пальцев каждый раз, когда он чувствует ее в кармане. Может, у всех людей так. Может, у тех, кто сейчас проходит под окнами, или у Намджуна, который сидит на скамейке около его подъезда, или у Чонгука, который пролистывает страницы купленных книг под светом блеклой настольной лампы, или у Юнги, который от скуки перебирает пальцами струны гитары, пытаясь найти созвучие в рандомных нотах, или у Хосока, который лежит на диване в гостиной и подкидывает вверх мячик, пока лежащая рядом собака с игривым настроением следит за его действием, готовая побежать, если ей скажут; может, у них у всех также, как у Тэхена? Ценности не отягощают, мечты ни к чему не привязывают, планы не дают надежды, а любовь не занимает время. Может, если их спросить о чем-то, в приоритет выставят также, как и он, что-то очень крошечное, но в моменты приближения неизбежного стающее размером с целую вселенную. Если бы Тэхену подставили к виску дуло пистолета и сказали, что у него минута, он бы без раздумий покурил. А потом бы закрыл глаза. Поэтому Тэхен закрывает дверь, садится обратно на кровать, впивается ногтями в колени и думает о том, что ему забрать право курить каждый день он не позволит. Вытерпит все, но последние сигареты и деньги на них закроет на замок где-то в легких, в голове, в желудке. Но к сердцу не подпустит — больно будет потом каждый раз доставать. Экран телефона на пару секунд загорается, а потом снова тухнет. Вибрация распространяется по кровати и доходит до Тэхена не звуком, а ощущением. Он наклоняется в сторону, придвигая к себе телефон, и, нажав на кнопку блокировки, читает пришедшее от Намджуна сообщение. «Выйди на улицу. Покурить хочу.» «Кури один.» Он думает, что когда Чонгук немым взглядом просил его выпить с ним, он его не оставил, пусть и знакомы они были всего час. Намджуна, которого он знает несколько лет, он оставит одного в любое время. «Я уже сижу у твоего подъезда. Нет не принимается.» Тэхен хмурится. Кусает губу. Расслабляет лицо и снова хмурится. Он не смог сходить на кухню просто попить воды. Одеться, выйти в коридор и хлопнуть дверью, издав при этом миллионы звуков, он не сможет тоже. Даже если он уйдет, не услышав ничего, вернется он обязательно, встречаемый парой глаз, смотрящих только на него. И не факт, что только смотрящих. И не факт, что только глаз. Он смотрит на открытую дверцу шкафа. На висящую на плечиках рубашку. Облизывает обветренные губы. И слишком быстро, соскочив с кровати, подходит к шкафу и берет рубашку, накидывая на плечи поверх футболки. Что будет после — он придумает. Пока будет ехать в лифте придумает. Или если решит пойти пешком по лестнице. Или пока будет сидеть рядом с Намджуном и курить. А может и вовсе не будет курить, а просто посидит с ним. Но при мысли, что он сейчас резко открыл дверь в свою комнату и вышел в коридор, включив в ней свет, заставляют легкие гореть еще сильнее. Он хватает свои кроссовки, в спешке зашнуровывает их, хватает со столика напротив ключи и, хлопнув дверью, тут же срывается на бег, удаляясь от квартиры как можно быстрее, перепрыгивая сразу несколько ступеней. И только когда за его спиной остается пробежка длиной в пять этажей, он тяжело вздыхает, останавливаясь. Надо отдышаться, прежде чем выйти на морозный воздух на встречу Намджуну. Он же знает, что есть вероятность нежеланных для него расспросов. А сейчас видно, что это тот самый случай, когда Намджун точно не оставит без внимания его покрасневшие щеки и вздымающуюся тяжело грудь. Смахнув капли пота со лба, он преодолевает последние ступеньки и, навалившись на дверь, выходит на улицу. Консьержка что-то говорит ему в след, но сильный ветер и голос Намджуна заглушают ее слова. — Ты серьезно вышел? — А ты ждал обратного? — По тем многочисленным случаям, когда ты просто игнорировал меня, ожидать твой приход было бы слишком наивно. — Так вот какого ты обо мне мнения. — Ты сам не дал повода думать о тебе иначе, — Намджун говорит это с легкой улыбкой, сжимая губами сигарету. — Научись ценить одиночество, — мямлит Тэхен спустя небольшую паузу, присаживаясь рядом на скамейку, когда Намджун отодвигается в сторону. — Я наслаждался им целые часы. А когда мне надоело, пришел сюда и написал тебе. И вот, ты вышел, и мне уже не так паршиво. — Почему людям, когда они одни, всегда паршиво. Неужели они не получают заряд бодрости? — Ты сам знаешь ответ на этот вопрос. Да. Тэхен знает. Потому что заряд бодрости можно получить только от кого-то по правую руку. Но в его случае — по левую. — Не будешь? — выдыхая дым, спрашивает Намджун. Тэхен хлопает себя по карманам, но, не почувствовав в них ничего, огорченно отвечает: — В кармане других брюк оставил. — Держи. Тэхен обхватывает губами протянутую сигарету, прикрывает ее руками, защищая огонек зажигалки от ветра, и, когда Намджун подносит к противоположному кончику, глубоко затягивается и опускает одну руку, второй тут же забирая сигарету и выдыхая в ночное небо клуб сигаретного дыма. — Как там с Чонгуком? — Не знаю. — Купили? — Да. — А где он сейчас? Тэхен молча указывает пальцем на дом за его спиной. — Он у тебя? — как-то слишком ошалев от мысли, спрашивает Намджун, повышая свой голос. — Если этаж выше тоже считается моим домом, то да. — Мир тесен. — Отвратительно тесен. — Вы успели поссориться? — Нет. Но я успел порядком устать от постоянной ходьбы. — Да не пизди. С каких пор тебя утомляет это? — С сегодняшних. — Настолько наскучил тебе? — с небольшим ликованием спрашивает Намджун, отворачиваясь в сторону и смотря на зажженный огонек. — Нет. Тэхену хочется добавить что-то еще. Что-то о том, что он заставил его много думать. И говорить. И чувствовать. Но сейчас лимит слов окончен, Чонгук забрал себе все и остальным не оставил ни капли. Поэтому Тэхен выбирает молчание. Он и сейчас кое-как поддерживает диалог, кое-как заставляет себя периодически посматривать на сидящего рядом Намджуна, который то и дело оборачивается точно также на него и застревает на глазах, но в смущении не успевает отвернуться — Тэхен делает это первым. И делает при этом слишком безразлично. Намджун замечает за ним всегда очень многое: нервно сжатые кулаки, прикушенную внутреннюю сторону щеки, слегка подрагивающие колени под толстой тканью штанов, сбитое дыхание, которое он всегда мастерски скрывает, сохраняя всем внешним видом непоколебимость. Но Намджун видит всегда больше остальных. Не потому, что Тэхен открыт и честен с ним, наоборот даже, Тэхен перед всеми, а особенно перед Намджуном старается вести себя как можно более нормально. Дело ли в том, что Намджун всегда сидит ближе к Тэхену, или в том, что всматривается за те жалкие 5 секунд неморгающими глазами в его лицо, шею, ключицы. Намджун перебрал в голове тысячи «почему?», и ни один из них не подходил ему со сто процентной гарантией. Один раз он даже сходил к окулисту, и, узнав, что его зрение, как и три года назад, все также единица, с какой-то тяжестью вздохнул — дело не в физическом состоянии, а в моральном. Но моральное лечить всегда труднее. Там и время размером со вселенную, и деньги, и нервы. Там врачи, желающие узнать причину такого поведения, и ты сам, не знающий, что вообще говорить: перебирать в голове слово за словом и понимать, что все это тщетно. Но ведь хорошо, когда рядом человек в белом халате не торопит, а только смотрит пристально, ожидая ответа, держа в руках ручку над чистым листом блокнота, и старающийся во взгляде найти проблески каких-то мыслей и ухватиться за них. Когда кто-то такой, знающий свое дело и являющийся профессионалом, помогает, должно быть легче. Но сколько бы Намджун не думал об этом, сколько бы раз не откладывал в отдельный конверт деньги на поход к психотерапевту и на таблетки, а все равно каждый раз оборачивался на полпути и приходил сюда, к этому подъезду, и писал Тэхену, приглашая вместе посидеть. От этого, если честно, легче ему не становится. Намджун просто смотрит на него отреченно, с обидой какой-то очень мелкой, отводит взгляд, когда он затягивается, и снова возвращает его, когда тот выпускает из легких дым. И все это в считанные секунды, тянущиеся где-то внутри столетиями. С Тэхеном время всегда длится долго. Невыносимо долго. Рядом с Тэхеном всегда тяжело. У Тэхена вид отталкивающий, вызывающий яркое нежелание иметь с ним что-то общее. С ним не о чем говорить, хотя каждый раз слова сами приходят в голову, будто их кто-то там ждал. На него больно смотреть, и потому каждый раз зависаешь на его длинных тонких пальцах. И дышать с ним одним воздухом равносильно ножевому ранению. Поэтому с ним каждый раз задыхаешься. Намджун никогда не думал о том, что Тэхен может оказаться его соулмейтом. Он вообще об этой связи не думал никогда. Для него это кажется очень наивным. Кто-то решил за него, с кем прожить остаток жизни? Не смешите. И Намджун действительно смеется. Каждый раз, когда из темной спальни выходит на балкон, пока на кровати остается какое-то тело, неизвестное ему, незнакомое, но которое минуту назад с блаженством извивалось под ним, издавая звуки, так противные его ушам, но которые продолжали наваливаться целой кучей и давить, давить, давить. Но это терпимо. Не терпимо только после всего на следующий день смотреть в глаза. Поэтому следующий день для Намджуна никогда не наступает. Если сегодня вторник — то завтра будет понедельник. Так он живет. Не встречается и делает вид, что впервые видит. Не окликается, когда зовут по имени в коридорах университета. Не улыбается, когда кто-то хватает за руку и просит подождать. Не смотрит, продолжая видеть перед собой непроглядную темноту вместо чужой мольбы в глазах выслушать. И все лишь для того, чтобы доказать миру, который давно принял, что Намджун в силах сам сплести свою нить и привязать к кому-то. Возможно, то, о чем так любит говорить старое поколение, действительно сильнее любых других взглядов и ощущений. Но если это так, то Намджун голыми руками заставит чувствовать все то же самое, только сильнее. Заставит каждым своим касанием и каждый невесомым, почти неслышным шепотом. Чтоб слышал только один. Может, этот «только один» сейчас сидит с ним рядом. По крайней мере, Намджун думает, что он сидит с ним рядом. Он не знает, о чем сейчас думает Тэхен, когда надолго задерживает взгляд на качелях с детской площадки. И не уверен даже, что хочет конкретно знать. Просто видит, что он где-то пропал, но не уверен, что если протянет ему руку — он ее возьмет. Тэхен, даже если разобьется, останется лежать на полу в ожидании слабого прилива сил. Но никогда не возьмет эти силы от другого. Но сейчас, когда Тэхен тушит сигарету о скамейку и выкидывает в стоящую рядом мусорку, он думает, что не принимает их помощи Тэхен просто потому, что знает их слишком давно. Словно он сам создал для себя образ, и образ этот создал специально для них. И если ему будет тяжело, то этот образ, подобно мрамору, разобьется, потому что рядом будет Чонгук. Не Намджун первым увидит его слезы, а Чонгук. Потому что Чонгук еще не знает Тэхена, а Намджун знает. И лучше показать себя такого человеку, которого знаешь немного, чем разочаровать того, кто рядом всю жизнь. — Я пойду, — голос Тэхен сиплый, тихий и очень отдаленный. — У тебя есть деньги? — Сколько еще раз ты будешь задавать мне этот вопрос? — Пока ты не скажешь мне правду и не примешь помощь. — Я говорю тебе правду, — Тэхен смотрит пристально, с небольшим прищуром, поджимая губы и всем своим видом показывая явное раздражение из-за очередного поворота диалога в эту сторону. — Тогда это не та правда, которую я хочу слышать. — Не мои проблемы, Намджун. Последнее слово слышится, когда Тэхен закрывает за собой дверь, оставляя Намджуна одного. Холодно. Мокро. Противно. Намджун сжимает кулаки и бесшумно, легонько совсем бьет скамейку, то место, где только что сидел Тэхен. Бьет долго, несколько минут, сидя при этом с лицом не злым, не рассерженным, не обиженным. Сидя при этом с никаким лицом. И порой «никак» хуже в сотни раз всех остальных негативных эмоций. Тэхен, нажимая на кнопку вызова лифта, прекрасно осознает, что, выходя в такой час к Намджуну, они закончат этим. Они не поссорились, не огрызнулись, такое у них — в порядке вещей, когда Намджун вместо доброй улыбки получает плевок под ноги. И Тэхен был бы рад, но по иному с такими, как Намджун, не получается. С Намджуном нужна постоянная жесткость и строгость характера. Когда лифт приезжает и перед самым носом открываются двери, Тэхен не заходит. Смотрит только внутрь кабинки, пытаясь поймать взгляд стоящего в ней, залипшего в телефон. И только когда он отрывается, Тэхен невольно допускает на своем лице улыбку. Мелкую, какую только способно выдасть его тело. Чонгук улыбается в ответ.