Серо-голубой

Намджун куда-то смотрит. То поворачивает голову влево, щурясь от фар проезжающей машины, то вправо, привлеченный болтовней других, то назад, на дверь, когда она открывается и из светлого подъезда в темноту улицы выходит Чонгук. Высокий. С прямой спиной, как и в их первую встречу. С одной рукой в кармане кожаной куртки, так знакомой намджуновым и тэхеновым глазам, а в другой крепко державший телефон. И улыбающийся так, что даже во всей этой черноте видно невооруженным взглядом. — Намджун? — Чонгук останавливается, всматриваясь в обращенное на него лицо, но почему-то ожидающий, что обознался. — Собственной персоны. — Ты тоже тут живешь? — Нет. Просто прогуляться решил. Чонгук слегка приоткрывает губы в удивленном жесте, оборачивается на пару секунд за спину, наблюдая, как медленно закрывается парадная дверь и последний луч света становится все тоньше и тоньше, пока, наконец, не исчезает вовсе, оставляя единственным освещением на улице горящий свет в окнах чужих квартир, среди которых, наверняка, квартира Тэхена. Только Чонгук не знает еще, что в его комнатах свет никогда не зажигается — он будет думать, что дело в экономии денег. Дело и правда в них. Но лишь отчасти. — Неужели к Тэхену в гости? — сквозь усмешку спрашивает Чонгук, указывая большим пальцем на дверь позади себя. — Ты с ним виделся? — Только что столкнулся. — Как он выглядел? Чонгук ни капли не удивлен такому вопросу. И взгляду, каким Намджун сейчас смотрит на него. Очень пристально, очень внимательно, не желая упустить ни малейшую деталь на чужом лице, пусть и толком не видит его. Мрак поглощает обоих. И только один Тэхен освещен светом ламп в лифте. — Как обычно, — Чонгук пожимает плечами, а потом, нарочито громко, добавляет: — Если улыбка входит в его повседневность, когда он с кем-то встречается. — Не входит. Намджун больше не смотрит на него. Улыбается только. Тэхен ведь тоже улыбнулся, а значит и Намджуну больше не стоит переживать по этому поводу. Нужно также, в ответ его улыбке, улыбнуться. И неважно, что ногти болезненно впиваются при этом в тыльную сторону ладони. Неважно и то, что улыбка эта сквозь сильно прикушенную нижнюю губу. И то, что в мыслях при этом пытается ему вспомниться улыбающийся Тэхен, но так и не приходящий на ум, сколько бы усилий не было приложено и сколько бы лет не было проведено с ним рядом — неважно тоже. И то, что Чонгук, знающий его всего день, видел его улыбку миллион раз — неважно абсолютно. Намджун не будет об этом думать. Вырвет мозг, если потребуется, раздавит сердце, чтоб не отдавало таких сильных ударов о кости. Желудок порвет и пустит через мясорубку, чувствуя боль исключительно физическую. И не давая себе опомниться на моральную. — Ты куда-то идешь? — Да, до магазина. Видел тут один круглосуточный. — Тебя проводить? На всякий случай. — Не нужно. Ты же к Тэхену пришел. — Я с ним уже виделся. Чонгук натягивает капюшон. Это какая-то глупая, детская и очень наивная игра, которую кто-то должен закончить. И Чонгук закончит ее, обладая правом тем, кто ее начал. Намджун ведь не дурак, и Чонгук понимает это в эту самую секунду лучше любого другого человека, бывшего когда-то рядом с Намджуном. Но ощущение, что сейчас Намджун к нему ближе всего остального, пусть и находится в трех метрах, сидящий к нему спиной, не отпускает свою холодную руку из его теплой, покоящейся в кармане. Чонгук делает нерешительный шаг вперед. Следующий более уверенный. Когда он выравнивается с Намджуном, который на его приближение поднялся со скамейки, сжимая между пальцев потушенную сигарету, то может только, чуть приподняв лицо, улыбнуться. Не чтобы показаться выше, а просто чтобы Намджун увидел ее в знак примирения этой нелепой сцены. Намджун улыбается в ответ. В этот вечер было сделано слишком много улыбок. Самых разных. Когда Чонгук удаляется на приличное расстояние и, наконец, скрывается за углом соседнего дома, Намджун разворачивается и двигает в противоположную сторону. Старая привычка сутулиться и поджимать плечи, делая вид, что просто хочется согреться, вернулась с удвоенной силой. Но Намджун старается ей сопротивляться. Чонгуку ведь как-то удается. Так чем он хуже? Намджун думает, что он хуже всем. Всем, что в нем есть и всем, чего у него нет. Всеми желаниями, целями и мыслями. И чувствами тоже. То, что он чувствует — самое отвратительное, что только могло зародиться в человеке. А у него, помимо того, что просто появилось, так еще и заполнило собой все тело, мышцу за мышцей, вену за веной, кость за костью. И кажется, что если для всего применимо правило «Лучше поздно, чем никогда», то с этим так не прокатит. Ты либо вырываешь с корнем еще до того, как оно успеет зародиться, либо сгибаешься пополам от невыносимого жжения. Сейчас это жжение легкое, едва ощутимое. И Намджун пока может дышать полной грудью. Но иногда эта боль переваливает за рамки терпимого, когда Тэхен смотрит на него, или когда Тэхен смотрит на кого-то другого, на Чонгука, например. Но необязательно на Чонгука. На любого такого же, как он. Чонгук просто первым пришел в голову, потому что он с ним только что виделся, только что говорил с ним. Так что неудивительно, что он в мысли подкрался именно сейчас. Ведь неудивительно, правда? Намджун кивает в пустоту. В этом нет ничего необычного. Чонгук недавно с ними познакомился, так что у каждого из них в отдельности присутствует это легкое любопытство. И то, что кто-то хочет узнать его ближе, или что кто-то думает о нем чуть больше остальных, объясняется все тем же. Поэтому и думать об этом смысла нет никакого. И Намджун хотел бы, правда хотел бы прямо сейчас вырезать Чонгука из своей головы и не думать о нем, потому что в мире столько вещей происходит, а все внимание уделено одному ему. И причина вовсе не в самом Чонгуке. Он не замечает, как заходит в первый попавшийся клуб, как садится за барную стойку, как заказывает напиток и выпивает его. Не замечает, как заказывает второй, третий, четвертый и выпивает все в пару глотков, не закусывая. Не замечает протекающее мимо время, не замечает уходящих и приходящих людей. Не замечает горечь в горле от крепкого коньяка, не замечает, как алкоголь затуманивает разум, но в то же время позволяет ему мыслить более здраво. Парадокс, от которого никому, кто желал заглушить чувства выпивкой, не избавиться. В голове что-то происходит, но Намджун, как бы сильно не пытался избавиться от этого вороха, принимает поражение за поражением. Мысли острыми лезвиями проходятся по всему живому в нем, оставляя после себя сплошные ошметки, которые не удержать в этом пьяном, расслабленном теле, которое не привыкло на голодный желудок принимать столько спиртного. Еще и очень крепкого. Перед ним ставят миску с орехами. Намджун смотрит долго, пытаясь разглядеть каждую деталь отдельно, но все плывет, размывается, расплывается и уносится куда-то в сторону, на танцующую фигуру в одиночестве, окруженную при этом десятком людей. Знакомое, но такое противно жалящее; когда вокруг все, а внутри ничего. — Настолько паршивый день, что не смущает завтрашний понедельник? День паршивый. Но завтра у Намджуна суббота, потому что та самая фигура садится с ним рядом, смахивая со лба капли пота и забирая один орешек из его миски, к которой он так и не притронулся. — Намджун? — Что? Намджун поворачивается, смотрит на чужое лицо пару секунд, а потом возвращается обратно, пересчитывая содержимое тарелки перед ним. Чимин не удивлен, что Намджун его не узнал. Это было понятно и по тону, и по взгляду, каким он посмотрел на него. Даже орехи, на которые он сейчас смотрит, привлекают к себе больше интереса, чем Чимин. Но для Чимина это не новость. Невозможность привлечь внимание того, кто забрал у тебя его до последней капли, ни для кого не новость. И Чимин испытал это на собственной шкуре. Не тот опыт, каким бы стоило гордиться в его годы, но безусловно то, что подарило ему нечто неизменное в этом мире — жесткость сердца. Потому что без нее тебя только зароют глубже. С ней же ты будешь с лопатой в руках. Но Чимин, если честно, не разделяет это мнение, приевшееся каждому поголовно. Кто-то ведь живет счастливой жизнью. Какая-нибудь пара из Мексики, или семья из России. Или один вечно одинокий, но чья жизнь наполнена всем, и отсутствие людей рядом только увеличивает ее ценность. Потому что спроси любого, кто хоть раз любил или был любимым, скажет, что это — худшее наказание. А счастье у них окупается всем, чем угодно, будь то выигрыш в миллион или найденная на море красивая ракушка со звуком шума воды внутри. Чимин бы тоже хотел шуметь морем. Тихим, плавным, успокаивающим. Но получается только молчать. Нет осознания, что молчание — лучший подарок даже для самого болтливого. Вот и с Намджуном так. Он хочет произвести впечатление положительное, хочет привлечь к себе взгляд долгий и томный, или слышать в свой адрес слова. Только в его адрес. И чтобы Намджун коснулся его. Хотя бы один раз за всю жизнь дал ему почувствовать под тонким слоем кожи чужой жар кончиков пальцев. Большего Чимину не надо. На данном этапе, на данной секунде, в этом самом клубе под звуки этой самой музыки ему, кроме этого, ничего больше не надо. Он даже не думает, даже не мечтает. То, что для него всегда должно быть завтра, будет то, что для него должно быть сейчас. Если что-то изменится спустя два года постоянства, застрявшего между часами, тогда Чимин и подумает. Но сейчас хочется только каплю, крошечную каплю совсем, которая равна одной десятой слезы человека, внимания. Это будет для него упоением. Тем, в чем он утонет. Тем, что заполнит его и станет всем: и кровью, и нервами, и воздухом. То, что никогда не отпустит, потому что до этого не за что было держаться. Но Чимин, пусть и не двигается дальше, все равно с наступлением каждого нового дня пытается шагнуть чуть дальше места, на котором застрял так беспечно. Никто не думает, насколько он слаб, пока не сталкивается лицом с тем, что на пару единиц сильнее. И поэтому для него то, что под ногами, размером с многоэтажное, много-миллионно-этажное здание. Вот и сейчас нога повисла в воздухе. И сторона его шага определится только Намджуном, который залпом выпивает шестой стакан и кивает Чимину в сторону выхода из клуба. Чимин шумно сглатывает. На улице сыро, противно и очень мерзко. На улице ночь, из всех самая худшая на памяти Чимина. Он идет следом за Намджуном, едва перебирая ногами и то и дело шатаясь едва заметно в разные стороны, в то время как пьяный Намджун идет походкой очень твердой, ничем непоколебимой. Особенно разрушающимся за ним человеком, чья жизнь на волоске. Причем на самом его кончике, каждый раз сбиваемая сильным порывом ветра. Но Чимин обещал себе каждый день держаться до последнего. До того последнего, когда Намджун окончательно решит разбить его и уничтожить, прилюдно унизить у всех на глазах. Но Чимин смирится с любым исходом. С любым окончанием. Ведь важнее процесс, не так ли? А то, что после этого придется восставать из ничего, не колышет никого абсолютно. Особенно Чимина, который добровольно передает оружие палачу, возвышающемуся над ним, таким крошечным и едва заметным, будто самая далека звезда, которую даже именитые астрологи не в состоянии разглядеть. Будет очень больно, но пока этой боли нет, то и все остальное не имеет того значения, какое можно только, придумав из ничего, придать происходящему. Чимин идет медленно, но в меру, не выпуская спину Намджуна из своего поля зрения. Он останавливается, когда останавливается Намджун, и ускоряется, когда то же самое делает впереди идущий. Чимин всегда будет позади. Намджун открывает дверь, проходит внутрь, оборачиваясь назад, и, убедившись, что Чимин все также рядом, поднимается по лестнице на третий этаж. Он старается слушать шаги Чимина, чувствовать его дыхание, но его словно нет рядом с ним, или он настолько тих и незаметен, что каждый раз, смотря на него, ты удивляешься, что он вообще тут есть. В квартире Намджуна теплее, чем на улице. Он не включает свет, по памяти вешает куртку на петлю рядом о шкафом, Чимин повторяет за ним, стараясь при этом нащупать хоть что-то. Почувствовать хотя бы пол под ногами. Твердый, прочный, но такой невесомый, когда ноги тебя едва держат. Следуя по пятам, наступая туда, где только что была чужая нога, Чимин проходит в его спальню. В глаза под светом блеклой луны из окна бросается большая двуспальная кровать. Такая мягкая, теплая, нежная, обволакивающая каждую клеточку в отдельности и позволяющая почувствовать безопасность во всем ее объеме, какой только может выдержать человек. Чимин стоит и смотрит, пока Намджун стягивает футболку, расстегивает ремень брюк. Но смотрит не на Намджуна, а на кровать, которая продавилась под несчетным множеством тел, но все равно готовая каждый раз принять что-то новое или давно забытое старое. Ведь это два синонима, да? Намджун не говорит ни слова, когда откидывает футболку на кресло. Молча поднимает взгляд на Чимина, когда расстегивает ширинку, и только звук застежки, проезжавшей по молнии, отвлекает его от чего-то разрушающегося внутри, на что так обворожительно смотреть, особенно когда это что-то внутри тебя самого. Намджун не торопит. Для него через час наступит суббота, и он сможет начать по новой. Вытрет только вспотевшие ладони о полотенце, примет холодный душ и продолжит все с момента, где остановился. Остановился он на Чонгуке. На красивом, ухоженном и интересном Чонгуке. Чимин в нерешительности подцепляет подол толстовки и в диком смущении стягивает ее со своего хрупкого худощавого тела. Прикрывается зачем-то, боясь своей наготы и уродливости. Но не тело его смущает, а что-то глубоко под ним. Намджун терпеливый. Намджун подождет. Покурит, если надо, или посидит в телефоне, или выпьет кружку кофе. Сделает все, даст столько времени, сколько нужно. Всегда давал. Но сегодня, когда перед ним стоит дрожащий от ноющей тягости в животе Чимин, он ждать не в состоянии. Потому что внутри чего-то накопилось очень много. Чего-то негативного, что можно высвободить в чужое тело, не задумываясь о том, примет оно или выбросит в сторону. Только вот Чимин примет все. От Намджуна — все до единой капли. От Намджуна, у которого до щипания в глазах красивое лицо, в которое хочется смотреть минутами, часами, днями, годами. И тело, от которого нереально так просто отвести взгляд, даже если внимание хочется привлечь делам более важным и нужным ему в это мгновение. Но разве может быть что-то необходимее сейчас, чем Намджун, который придавил его к кровати всем своим телом и впился зубами в безвкусную шею, срывая с губ тяжелые стоны, не говорящие ни о чем одному и убивающие второго. Намджун груб. Оставляет багрового цвета засосы, впивается пальцами в бедра, оставляя следы на блеклой коже. Пробирается с каждой секундой все глубже без собственного желания и контроля. Чимин, словно зыбучие пески, засасывает в себя этот яд, не имея никакого стремления разделить с кем-то. Если придется умирать мучительно, то насладится каждой пройденной минутой в агонии, потому что внутри не яд, а Намджун, такой любимый сердцем и ненавистный рассудком, который от постоянного неиспользования угасает, но продолжает быть верным до конца. В отличии от Чимина, который всего себя предает, слегка царапая ногтями чужую сильную спину, давящую на него и отнимающую возможность сделать хотя бы крошечный глоток воздуха. Легкие горят нещадно. Но Чимин вытерпит любое внутреннее недомогание. И внешнее тоже. Ожоги, оставляемые каждый раз там, где Намджун оставляет отпечаток пальцев, он вытерпит с еще большим усердием. И слезы, которые вырываются из глаз, но которые так хочется сморгнуть, стереть, не оставив на лице и намека на слабость, выдаваемую прямо сейчас всем телом. Но Намджун не видит перед собой никого. Просто тело. Тело, забирающее сейчас всего его. Кроме мыслей и чувств, оставленных где-то на скамейке у дома Тэхена, под его темными окнами, в стенах которого он сидит, сдирающий с ранки на колене корочку и не помнящий, когда успел ее получить. Но Намджун помнит: пару дней назад Тэхен споткнулся и ударился об асфальт. Намджун сказал ему тогда, что если бы он не надел свои рваные джинсы, то крови бы не было. А потом заклеил лейкопластырем, который всегда носит в сумке только для Тэхена и для его ран, полученных в результате невнимательности. Но даже тогда Тэхен не улыбнулся. Ни Намджун, ни его забота — ничто, когда этажом выше сидит Чонгук, пьющий газировку и смотрящий какой-то популярный среди подростков сериал. Намджун вбивается грубыми толчками. Но возбуждение так и не приходит. А избавиться от чего-то надо. Ни дрожь Чимина, ни его поскуливания, ни его шепот не вызывают внутри абсолютно ничего. Только еще большее желание увидеть вместо его противного лица то, что из головы уже много лет не вылетает. А противно все, что не имеет его очертаний. Но Чимин вытерпит и это. Эту ненависть, эту злобу, эту обиду, эту гниль, что заполняет, заполняет, заполняет все в комнате, обрушившись на Чимина, который понимает, что если не примет сейчас, то более никогда ничего от Намджуна не сможет получить повторно. Даже если придется до того момента утонуть, захлебнуться. Даже если кто-то другой при этом будет тащить наверх с самого дна. Если не рука Намджуна — он отрубит ее, откусит, оторвет. И умрет там, если так и не дождется. Ведь сейчас это все не имеет значения. Намджун очень близко, он слышит его дыхание, слышит его мысли, слышит, как по сосудам течет кровь. Слышит его всего, полностью, чувствует каждым миллиметром кровать под ним и Намджуна над ним, в то время как Намджун даже не знает его имени. Но Чимина и это не волнует. Ему только дай возможность вот так, как сейчас, уткнуться своим мокрым лбом в его холодное плечо, которое так и не удалось согреть. Намджун слегка сбавляет темп. Резкость и быстрость заставили легкие болезненно сжаться, заставляя глотать воздух жадными порциями, отбирая его как последнее, что осталось у того, кто под ним. Намджун окончательно останавливается. Зависает на чужой мокрой челке, прилипшей ко лбу, на полуприкрытые глаза, смотрящие таким туманным взглядом, видящий перед собой темноту и только ее — сильную, густую и не дающую проглядеть сквозь себя. Пальцами он невесомо касается чужой кожи лица, убирая набок прядь за прядью, чтобы видеть глаза перед собой чуть более отчетливо. Смотрит еще пару секунд, пытаясь вспомнить, где до этого видел это лицо. Но все слишком размыто. И звуки, доходящие до него от чужого тела в этом доме и от чужих тел на улице, доходят лишь на пару процентов, остальное разбрасывая где-то по пути. Ему хочется удержать в голове что-то еще, что-то совсем противоположное. Что-то помимо Тэхена, у которого взгляд таким никогда не будет. Не жалость это, не отчаяние, не грусть. На него смотрят как на спасение, как на единственную твердую поверхность среди бескрайнего океана, как на крылья, удерживающие в неконтролируемом падении вниз. На него смотрят влюбленно. Намджун хочет увидеть под собой те скулы, но видит лишь щеки, хочет увидеть те тонкие искусанные губы, но видит пухлые, налитые кровью. Хочет увидеть те длинные худощавые пальцы, но видит подле лишь маленький кулачок, сжимающий в непрекращающейся муке одеяло. Но оно все равно смотрит по-родному. Так, как он хотел. Так, как видел где-то в глубоких снах, когда засыпал после колыбели в детской кроватке. Но так до сих пор и не видящий перед собой ничего, лишь отторжение. Все до той поры — ненастоящее, но то, как смотрят сейчас — правдивее всего мира вместе взятого. Намджун отстраняется. Встает на ноги, по памяти берет откинутые в сторону боксеры и натягивает на покрывшееся холодным потом тело, прикрывая наготу. Достает из кармана брюк пачку сигарет и закуривает прямо в квартире, двигаясь нерасторопными шагами в сторону балкона. Сейчас к нему подойдут со спины. Обнимут. Или не подойдут, но что-нибудь спросят. Надо подготовиться. Показать то самое, что видели десятки человек. Сквозь дым от сигарет, пробивающий тьму как маяк посреди бесконечного хаоса. Но ему ничего не говорят. Намджун оборачивается спустя первую пройденную минуту. Потом спустя вторую. Третью. Потом, докурив и выкинув остаток в стоящую рядом пепельницу, оборачивается в четвертый раз. Чимин все также лежит, голый абсолютно, но уже не смущающийся. Он давно восстановил дыхание, а ночная прохлада, ворвавшаяся в комнату, смогла привести тело в порядок. Но только то, что снаружи. Внутри все осталось все в том же безобразии, в каком было, когда он увидел его в клубе, когда подсел к нему за барной стойкой, когда пошел с ним по темной улице и когда зашел в его не менее темную спальню, упав на кровать мрачнее всего вместе взятого. Из-за туч выглядывает крохотный луч света от луны. Он падает аккурат на глаза Чимина, и Намджун соврет, если скажет, что там не было ничего. В этих глазах было все. Все присущее миру. Скапливалось в уголках глаз и стекало по побледневшим щекам. Падало, падало, падало, моча под собой подушку. Чимин не говорит ни слова, и Намджун отворачивается. Достает еще одну сигарету и снова закуривает. Он будет делать это до тех пор, пока Чимин не уйдет. Он даже не спросит, как его зовут. Не спросит, где мог видеть ему. Стрелка часов давно перевалила за двенадцать, а значит сейчас полночь субботы, дня, в котором он не знает ни этого парня, чьи глаза клеймом остаются на сердце, ни Чонгука, которого увидел только вечером. Знает только Тэхена. Большего он знать не намерен. У Чимина нет сил подняться. Нет сил на то, чтобы повернуть голову и посмотреть на спину Намджуна, слегка исцарапанную его ногтями. Нет сил просто поднять руку и стереть стекающую жидкость из глаз с лица. Это не слезы. Люди плачут по другому. Это что-то большее, чем просто слезы. Что-то, что не облегчает ношу, как это делает одна скупая, выносящая в капельке солоноватой слезинки все ядовитое. Это будто наоборот открыло тело всему миру, и первым, кто воспользовался этим, был Намджун. А теперь просто вытекает остаток. Продукт обмена. Итог процесса жизнедеятельности. Чимин не биолог и не знает, как правильнее и по научному это назвать. Слезы? Не смешите. Реветь никогда не было таким бесчувственным делом. Оно либо облегчало, либо давило на грудь, резко отпуская потом. Это — не делало ровным счетом ничего. Просто вытекало из глаз как что-то ненужное. Только Чимин не хочет с этим прощаться. Это ведь дал ему Намджун. Так почему тело с таким рвением отвергает? Третью сигарету Намджун не закуривает. Противно уже. И в горле пересохло. Но вернуться в комнату он не решается. Пусть этот парень закончит, оденется и уйдет. Тогда Намджун с облегчением вздохнет, слегка поморщившись от того колючего, что осталось внутри после одного единственного взгляда в его глаза. Это как-нибудь само по себе пройдет, как проходило все то, что было от Тэхена. А он в его жизни роли никакой не играет, так почему с ним должно случиться исключение? Но как бы Намджун не убеждался в этом секунду за секундой, а внутри что-то разрывается все сильнее, и каждый раз, когда он оборачивается, чтобы убедиться, что он все еще там, с облегчением выдыхает. Он все еще там.

***

Хватит на него. И на сегодня хватит тоже. И на завтра, и на послезавтра. Хватит с Тэхена всяких Намджунов, Юнги, Хосоков и тем более Чонгуков. Первого и последнего стало слишком много. Нужно снова что-то вокруг себя соорудить, какое-то видимое только для него препятствие, через которое не перепрыгнуть и под которым не пролезть, какую бы глубокую яму не рыл. Которую не пробить самым страшным человеческим оружием — упорством. Тэхен сам будет упорным. Как баран упрется рогами в забор и не позволит отодвинуть или пройти дальше. Защитит хоть ценой жизни, но то огромное пространство, что останется, заполнить ничем не позволит. Ему не нужен кто-то. Если раньше, когда рядом был Чонгук, смотрящий на него и улыбающийся скромно, он думал, что провалится в пропасть, внезапно образовавшуюся только под ним одним, то сейчас он думает, что пропасть эта под ним всегда. Но ведь как-то держится при этом. Огрызается на Намджуна, кусая вечно дружелюбную руку, дерзит Юнги, что всегда находит весомые контраргументы, на которые у Тэхена никогда нет достойного ответа, игнорирует Хосока, когда тот снова озвучивает первую попавшую мысль в голову, не думая о последствиях. Никто из них не думает о последствиях. Они, как те самые, живут день за днем, делая дело за делом, и каждое новое дело — исправление ошибок прошлого. Может, так правильнее всего жить. Но Тэхен уверен почему-то, что так живут лишь единицы из всех семи миллиардов. Те, кого не научили. Ни в садике, ни в школе, ни в колледже или университете. Ни мама, всегда крепко прижимающая к сердцу, ни отец, крепко сжимающий руку, не желая отпускать. Может, у таких вовсе их не было. Были только она и он. Он, сидящий сейчас на диване, или лежащий. Тэхен не знает. Тэхен уже полчаса сидит под дверью в собственную квартиру, которую оплачивает на последние, едва заработанные деньги, которую прокармливает, голодая при этом, и которую терпит, день за днем, возвращаясь всегда, потому что больше идти некуда. Он все время смотрел на лифт. На маленькое устройство над ним, где цифры этажей постоянно сменялись. Вот он спустился на первый этаж. Вот поднялся на второй, на третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой. И остановился. Наверное, Чонгук вернулся. Он ведь даже не спросил его, куда он уходил. Да и зачем, собственно, спрашивать? Они друзья? Нет. Просто знакомые. Таких бы даже бедствие одно на двоих не сдружило. Что уж говорить о тех крошечных приподнятых уголках губ, которые возникали каждый раз, стоило взглядам пересечься. Тэхен проклинает себя за слабость. Нет, более он не допустит таких оплошностей, таких глупых проявлений чувств. Он не будет отталкивать, но и подпускать еще ближе не станет. Покажет Чонгуку, какой он на самом деле — вот такой, немощный практически, сидящий на полу в подъезде, оперевшись о железную прочную дверь, но продолжающий думать, что для него даже она — не преграда. Выломает, вырвет с петлями и затащит за ноги обратно в квартиру, туда, куда сейчас возвращаться не хочется. Но даже это лучше, чем сидеть с Намджуном или Чонгуком. Намджуном, который всегда слишком близко, и Чонгуком, который этой близости пытается достичь. Но Тэхену хочется верить, что все было придумано лишь в его голове. Что самое простое общение было возвышено до небывалых высот чем-то скребущимся противно под бедрами. Тэхен впивается пальцами в живот сквозь тонкую ткань футболки и чешет, рвет, раздирает, пытаясь руками пробраться куда-то вглубь, куда до этого ему не было прохода. И пусть это его собственное, пусть это создано его собственными руками, собственными силами и усилиями. Словно он разделился на две части, одна из которых отчаянно борется за жизнь, а вторая с не меньшим отчаянием стремится ее оборвать. Тэхен хочется избавиться от их обоих. Стать чем-то третьим, свободным и независимым. Что можно было бы воспитать, вырастить без страха и сомнений. Жить, дыша полной грудью выхлопными газами на улице. Есть, даже спустя пары ложек ощущая наполнение. Не курить и не любить курящих, потому что каждая сигарета — миллионная причина для самоубийства. Чувствовать какое-то подобие счастья, пусть он и не знает даже, как оно под кончиками пальцев ощущается — колется ли оно еще сильнее, или вызывает какой-то трепет внутри, или заставляет сердце биться чаще, или рвет на части ожесточеннее. Но счастливые люди смеются. Может, через боль, а может самым искренним смехом. Тэхен не знает. Но хочет узнать. То единственное, перед чем есть страх вперемешку с невозможным желанием прикоснуться. Сплести пальцы, или прижать к груди дрожащими руками, опасаясь отпустить или подпустить ближе. Будто подходишь к дикому зверю, зная, что он может как разорвать на куски, так и позволить себя погладить. Хочется рискнуть. Сейчас, после разговора с Намджуном и проведенными часами с Чонгуком. На трезвую голову, когда в организме уже не осталось капель алкоголя. И это хочется обдумывать именно так, сидя в холодном подъезде, боясь подать признаки жизни для него, боясь показать ему, что он сейчас сидит тут, поодаль, но защищенный тем, что он может разломать голыми руками. Нужно вернуться. Закрыться в своей комнате, лечь на кровать и уснуть. И чтоб он не говорил ни слова, не издавал ни звука, не стучался в комнату, не ходил. Пусть лежит, пусть тратит его деньги, пусть до последней капли крови истерзает. Но все пусть будет тихо. И без пристальных взглядов. Пусть одним присутствием сжигает, но физически никак не прикасается. Тэхен аккуратно приподнимается, хватается за ручку и слегка опускает ее. Открыто. Он заходит в коридор, аккуратно снимает с себя обувь, сжимая при этом в кулаке подол футболки. Убирает на столик ключи, делает медленный шаг в сторону комнаты, потом второй, а потом останавливается. Он стоит, оперевшись об угол стены, и затуманенным взглядом смотрит на Тэхена. Пьяный. — Деньги? — Я уже отвечал на этот вопрос. — То есть ты не послушался моего совета? Тэхен до крови кусает нижнюю губу. — Может тебе самому попробовать? — Не мне передались гены той шлюхи. Тэхен до крови кусает внутреннюю сторону щеки. Руки дрожат. Коленки тоже. Он едва продолжает стоять на ногах, ожидая прямо сейчас появления за своей спиной кресла, в которое можно упасть и более не рассчитывать на выдержку своих ног. — Зарплата еще не скоро. Ему приходится проглатывать оскорбления в ее адрес, чувствуя при этом горечь отвращения и желания проехаться этим сжатым кулаком по его лицу. Но если он сделает хоть шаг в сторону до его ухода, то вряд ли сможет избежать чего-то большего. Тэхен ведь слаб. Физически. У него худые руки, впалый живот, слабые ноги. Стоит только слегка толкнуть, и он весь рассыплется. Но Тэхен знает, что он не толкнет. Он разорвет, изобьет, втопчет. Но не толкнет. Заставит стоять на ногах до последнего. До того последнего, пока кости окончательно не треснут. Он плюет Тэхену в лицо и уходит. Обошлось. Всего лишь унижение, не больше. Когда его фигура скрывается в гостиной и слышится хлопок дверью, Тэхен вытирает щеку белой футболкой и заходит в комнату, падая на кровать и утыкаясь носом в подушку. Теперь можно отдохнуть.

***

Кнопки пульта проседают под нажимом пальцев. Чонгук отпивает немного сладкой газировки, вытирает с губ остаточные капли и в смертной скуке листает то небольшое количество каналов, которые только подключены к программе. Конечно, за это он тоже должен платить. Но три месяца можно об этом не беспокоиться — залог был выплачен. Вечер воскресенья, перетекающий в ночь понедельника — скучнейшее, что есть среди недель. День без дел, медленно тянущийся в круговорот событий. Часы над полкой показывают два часа ночи. Но сна нет ни в одном глазу. Чонгук прикрывает глаза, ставит банку на подлокотник дивана и, откинувшись на спинку, пытается прислушаться к тому, что происходит этажом ниже. Тэхен, наверное, сидит сейчас в своей комнате за кипой учебников, ведь сказал ему, что они понадобятся ему для завершения необходимых дел, или вовсе забил и лег спать. Чонгук не знает, поэтому сейчас вслушивается. Внимательно, пристально. Игнорирует болтовню телешоу, делает его громче, чтобы сквозь голоса на расстоянии вытянутой руки услышать то, что под ним в нескольких метрах. Посторонний шум поможет услышать самое важное. Так всегда было у Чонгука. Невыносимость работы в полной тишине. А сейчас работа эта для него самая важная. Важнее материала из пролистанных учебников, важнее запаха купленных чистых тетрадей. Даже важнее недочитанной книги, лежащей рядом. Не смог. Что-то или кто-то помешал. Если что-то — то едва заметное, а если кто-то — невесомо касающийся. Но Чонгук уже не помнит, о чем думал или что происходило в тот час. Это было давно, еще перед тем, как он вышел на улицу и встретил там Намджуна, смотрящего на него с некой иронией, насмехающейся над ним или над его мыслями. Чонгук ее не прочитал до конца, потому что не успел ни всмотреться, ни проанализировать. Но оно, честно, не очень его волнует. Намджун — не волнует. Больше волнует его слова, сказанные едва слышно всему миру, но так громко бьющими по басам для Чонгука. Он слышал каждое слово и до сих пор слышит с нижнего этажа вперемешку с обсуждением в телевизоре. Это обычно успокаивает и убаюкивает. Но незнание наоборот вливает поток бодрости и сил. Непонятно на что. Лучше бы влило в него в 8 утра, когда будет отсутствовать желание скидывать с себя пелену сна с одеялом, отрывать тело от теплой кровати и ступать на холодный пол. Сейчас ему в перевес только первое. Но второе продолжает отчаянно клокотать под кожей на запястье. Чонгук смотрит пристально на виднеющуюся сквозь бледную кожу вену и думает, что если удастся ее вырвать — сон придет во всем своем величии. Но он ведь не садист какой-то, и изводить тело собственными неумелыми руками не намерен. Лучше попытается взглядом прожечь крошечную дыру, а когда придет осознание, что и после этого легче не станет, то вовсе отступит окончательно и вернет свой томный и уставший взгляд обратно на экран телевизора, возвращаясь к актерам и их ролям. Но там не кино. Какое-то кулинарное шоу. Девушка в белом фартуке и колпаке на голове орудует ножами, пока по ее правую руку мужчина в таком же одеянии стоит у плиты и медленно переворачивает сочный кусок жаренного стейка. Чонгук с того момента, как они с Тэхеном сидели в ресторане, больше не ел. Правильно ведь сказал — наелся на неделю вперед, которая началась несколько часов назад. Так что, по сути, сейчас ночь вторника, и он уже успел побывать на первых парах. Но он не помнит ни одну из них. И учебники, пролистанные в нерешительности, не приносят вместе со слабым ветерком от перелистанных страниц никаких воспоминаний о пройденном дне. А еще тетради пусты, хотя еще в самолете, летя сюда, он думал, что как минимум в первом полугодии покажется студентом с отличием. Без опозданий, без задержек работ, с исписанными в конспектах тетрадями и слегка помятыми страницами учебников из-за постоянного использования. От корки до корки вызубрит весь материал, чтобы самому себе показать, что это было тем, к чему он так стремился, сидя в аэропорту в ожидании посадки его самолета. Чонгук переключает канал. Снова тот странный, неинтересный сериал. Дальше. Какой-то мультфильм. Кто вообще думает, что в такое время разумно крутить мультфильмы для детей, зная, что они давно уже спят? Дальше. По новостям передают что-то о личной безопасности. Чонгук пропускает это мимо ушей и в конце концов выключает телевизор, позволяя комнате окунуться во мрак. Возможно, сейчас ему больше необходима тишина и покой, чем ворох бессвязных мыслей в голове и полное отсутствие желания разбираться в них. А еще посторонний шум. Поэтому он ложится на диван, подкладывая под голову подушку, закрывает глаза, вытягивая ноги, и пытается принять удобное положение. В банке слышится шипение, с улицы доносится сильный ветер, на верхнем этаже у соседей что-то с грохотом упало. На секунду наступила полная тишина, и Чонгук подумал, что именно в эту секунду получится отключиться и проснуться уже под противный звон будильника. Но секунды недостаточно, и после нее с новой силой поднимает какой-то безудержный вой, подхватывающий упавшую листву с асфальта. Но Чонгук не видит. Не потому, что высоко, а потому, что глаза закрыл. Можно попробовать представить осенние дороги в лесу, но воображение отказывается работать в угоду Чонгука. Оно лучше снова нарисует из красок самых темных копну черных мягких волос, в которые даже сейчас безумно хочется зарыться пятерней и никогда более не отпускать. Не сжимать со всей силы, но и не одергивать ладонь как от горячего предмета. Зарывать еще глубже и глубже, прочувствовать в отдельности каждый волосок на чужой голове, под подушечками пальцев почувствовать холод, который моментально станет жаром, потому что Чонгук готов для него отдать все свое тепло, зная прекрасно, что без него не замерзнет — отдаст ему и останется рядом, согреваясь от костра, который сам развел. Но этот огонь ни разу не убивающий, не болезненный. Чонгук проследит за тем, чтобы он только исцелял что-то внутри раненное тысячью ножевых ударов. Чонгук переворачивается на правый бок, к спинке дивана, и притягивает к себе лежащее поодаль покрывало, накрывая себя им полностью, оставляя наружу только голову, чтоб случайно не задохнуться. Не холодно стало. Просто под его мягкостью чувствуется большая безопасность. Не система охраны по всему дому, не камеры наблюдения на этажах, не плотно закрытая входная дверь на два замка. Только это покрывало бежевого цвета с узорами цветов и бабочек. Тэхен, наверное, все-таки сейчас спит. Уткнувшись носом в одеяло, раскидав по подушке те самые волосы, которые только что в мыслях Чонгука представлялись самым жизненно важным в его жизни. Но думать о том, что является причиной такой сильной мании, нет никакого желания. И надобности тоже. Это просто дружелюбие? Хорошо, Чонгук его примет. Влюбленность с первого взгляда? Это у людей тоже в порядке вещей. Симпатия, вызванная чужими красивыми глазами? Как скажете. Чонгук не станет усложнять, а от понимания или осознания его отношение и его действия не станут другими. Возможно, у них появится больше уверенности. Возможно, он будет жить с полным осознанием того, что он делает и что он может сделать для этого тоже. Но это только уверенность. Можно быть до ужаса боязливым, но продолжать шагать вперед, озираясь по сторонам и с облегчением вздыхая, когда там не оказывается опасности. А можно бежать на полной скорости и любой опасности просто не давать шанса догнать. И то, и то — нормальность, и люди живут, обладая всем сразу. Где-то уверенности больше, где-то ее меньше. Зависит лишь от того, захочет он усложнить или оставит, как есть, не вдаваясь в подробности, а придумывая их на ходу. Но, думает Чонгук, Тэхен не такой. Семь раз отмерит и один раз отрежет. Чонгук же один раз отмерит и семь раз отрежет. Но Тэхен ведь успел подумать, что противоположности притягивают? Мог успеть подумать об этом прямо сейчас, где-то на просторах крепкого или беспокойного сна (хотя Чонгук уверен на все девяносто девять процентов, что каждый из снов Тэхена проходит в беспокойстве). Или мог подумать об этом, когда они гуляли по городу. А может, вообще не думал. Может, где-то в далеком будущем они поговорят об этом, а может забудут уже через неделю. Чонгук не знает. Он накрывает себя пледом с головой, стараясь перестать думать. Но мысли роем продолжают лезть ему в голову, не давая возможности уснуть, хотя бы на пару часов, хотя бы на один, но уснуть. После сна всегда легче. После сна, даже самого короткого, тебя уже не волнует то, что так мешало уснуть. Сон помогает, как слезы. Но Чонгук плакать не любит. Никогда не любил. Ни когда он один, ни когда на него кто-то смотрит. Он ненавидит слезы, ненавидит любой на них намек на своем лице. Если кто-то хочет поплакать — пусть, Чонгук только с готовностью подставит ему плечо и позволит выплакать все накопившееся. Но сам это плечо не примет. Никому не даст повода подставить его. Если что-то болезненно будет копиться внутри, выберет одну из ста улыбок, больше подходящих ситуации. А когда один, сможет чем-то заняться. Если глаза будут гореть — разотрет до красноты, если губы будут дрожать — прикусит до крови. Если пальцы будут нервно сжиматься в кулак — переломает каждую косточку. Но не даст себе заплакать. Лучше нырнет лицом в эту подушку, которая, кажется, утягивает его все дальше и дальше, и позволит своему мозгу отключиться. На день, на два. На одну минуту. А потом встанет и обязательно почувствует легкость. Может, она покажется ему всего на пару минут, может, что-то более тяжелое придавит то, что не давало покоя пару минут назад. Неважно и это. Сейчас важно только увидеть, что снится Тэхену. Или что бы он хотел завтра увидеть или услышать. Или на что бы хотел посмотреть. И захочет ли он вообще разговаривать с Чонгуком после всего, что успело между ними быть проигнорированным и замеченным с удвоенным, утроенным вниманием. Может, он не будет отлипать от Намджуна или Юнги, а Чонгука поприветствует как того, кто совсем недавно пил с ними — без улыбок, без объятий, без каких-либо взглядов с интересом и любопытством. Как смотрит всегда на дно стакана, или на миску чипсов, или на свои колени, которые в некоторые моменты являются для него спасательной шлюпкой, не дающей бурным волнам сбить с толку и удержаться живым. Не факт, что невредимым, но зато живым. Но узнать это сейчас никак нельзя. Ни спуститься вниз и позвонить в его квартиру (Тэхен указал на нее), ни написать или позвонить (Тэхен дал ему свой номер). Ничем из этого сейчас нельзя воспользоваться. Дело ли в том, что недостаточно близки, или в том, что Чонгук осознает, что для таких, как Тэхен, в днях есть лимит всему. Не только вещам материальным. И Чонгук сейчас одна из тех вещей, что для него себя исчерпала. Только Чонгук не чувствует после опустошенности, какая часто на него находила совершенно без причин, стоило только хоть раз задуматься над тем, для кого или для чего все это вокруг него происходит. Он чувствует только еще большую наполненность самого себя, готовый отдать хотя бы крошечную часть Тэхену, когда он сам будет готов ее принять. Сам же Чонгук ждать никогда не станет. И никогда не ждал для этого. Не будет надеяться, что рано или поздно Тэхен придет к нему с той улыбкой, какая появилась, проскочила на его лице совсем на секунду, стоило встретиться с ним взглядом. Может, это был последний раз. Может, один из самых первых. Чонгук не знает. Но и то, и другое, заставляет прижать к себе чуть ближе. Сейчас оно одно единственное, способное звучать в ушах детской песней перед сном, или почувствоваться на теле крепким объятьем кого-то, кто всегда был готов сберечь от любой катастрофы глобального масштаба. Наверное, не стоит так на этом зацикливаться. И Чонгук понимает, что лучше всего полелеять эту мысль под сердцем сейчас, а на следующее утро уделить внимание вещам противоположным: учеба, работа, новые знакомства. Но сейчас, когда на плечах нет ничего, что могло бы заставить улыбнуться так, как заставляет улыбнуться одна только мысль о спящем Тэхене, Чонгук думает, что ничего страшного в таких мыслях нет. Он ведь сможет остановиться. Сможет, правда ведь?