Серо-голубой

В аудитории очень тихо. Людей около двадцати, каждый из которых о чем-то увлеченно рассказывает другому, иногда перебивая и будучи перебитым самим. Но Тэхен ничего не слышит. Иногда до него только едва различимым шепотом доносится разговор Юнги и Хосока, сидящих за его спиной. Но, как бы он не напрягал слух, так и не удается до конца различить хоть слово: выходит только бормотание. Потом зажигается свет, но в глазах становится только темнее. Тэхену приходится с силой зажмурить глаза, до блеклых мерцающих звезд в темно-красном свечении под плотно зажатыми веками. Когда Тэхен их открывает, то лучше не становится. Все еще темно. Тэхен оборачивается, смотрит на Юнги, выхватывая его черты лица, но не видит: в голове его лицо всплывает исключительно по памяти. Поэтому, когда он переводит взгляд на Хосока, его внешний вид размыт. С Юнги ведь он знаком намного дольше. Так что неудивительно, что Хосок едва заметен на фоне происходящей суматохи из самых темных и шумных оттенков. И если бы Намджун тут был, то и его он увидел, даже не глядя. Но Намджуна тут нет. Впервые за все время их обучения Намджуна нет. Тэхен не знает, где он, и все, что в его силах, это в пятый раз за пройденные десять минут, что он тут сидит, зайти в их с ним диалог и так ничего и не написать. И нежелание, и незнание о том, что писать, перекрывает доступ к кислороду. Он ведь никогда Намджуну не пишет. Намджун обычно сам проявлял всякого рода инициативу. То предложит собраться, то подсядет за свободное место рядом с ним, то заведет беседу, которая дольше пяти минут не продлится, то напишет, то позвонит. А Тэхен никогда. Ну или почти никогда. Не в его интересах. По крайней мере, так думалось до сегодняшнего дня. Тэхен слышал и знал, что обычно ценишь, только потеряв, только не верил в это или считал, что люди по привычке гиперболизировали обычное расставание. Теперь, когда сделать первый шаг приходится Тэхену, он как-то сдувается. Было приятнее, хоть и не всегда, когда Намджун вел за собой. Вести не в приоритетах у Тэхена, молча следовать — вполне себе; сидеть сложа руки и не двигаться ни в одном из направлений — самое оптимальное и наравне с этим одно из самых невозможных. Как-то само к нему притянулось и навязалось общество Намджуна, следом — Юнги, а там непойми откуда вылез Хосок, а после него и Чонгук. Конечно, когда не один — легче, но когда бороться еще и с обществом тяжело, как и с одиночеством, в голове встает вопрос, а что вообще делать. И, как бы горестно и отчаянно не звучало, а его решение хочется переложить в руки кого-то чуть более надежного. Пусть бы кто за Тэхена решил, и неважно как-то Тэхену, есть ли при этом у человека свои проблемы и переживания. Тэхен не может разобраться со своим, а вот Намджун и Юнги как-то в этом деле преуспели лучше, и, клянется Тэхен оставшимися копейками в кошельке, что за время общения, видимо, настолько сильно не заглядывался на них, пусть и был всегда молчаливым наблюдателем, но не уследил момента их взлетов, падений, а потом и снова взлетов. И, следуя за этим, не научился ничему. В университете, слушая преподавателя и параллельно с этим делая записи в тетрадях, как-то легче. Но конспектировать чужие разговоры и на бумаге проводить полный анализ действий и поступков, особенно если это действия и поступки людей, которые мелькают перед глазами каждый день разное по количеству времени, не особо перспективная затея. Дел, все-таки, и без того по горло. Дверь в аудиторию распахивается, в проеме из-за угла появляется чья-то макушка, под нос себе ругается и, не закрыв дверь, убегает по коридору в противоположном направлении. Потом мелькает еще одна голова, но какая-то более неуверенная. Отворачивается, смотрит на номер рядом на стене, потом снова возвращается. Только тогда Тэхен узнает Чонгука. Помахать рукой? Не поднимается, почему-то. Но сзади уже слышится приветствие Хосока, который при этом активно размахивает руками, привлекая к себе всеобщее внимание, и Тэхену становится немного не по себе, из-за чего он тут же складывает руки на парте и утыкается носом в локтевой сгиб, оставляя на виду только глаза, спрятанные под копной черной отросшей челки. Чонгук поднимает руку в приветственном жесте, но более сдержанно, поправляет лямку рюкзака на плече и только тогда, помявшись еще немного в проеме двери, переступает порог и поднимается по лестнице в сторону собравшейся в самом ее дальнем углу у окна компании, которую такой в некоторые моменты очень сложно назвать, но которую все почему-то ею продолжают считать. Все-таки, они всегда вместе, пусть никто и не видел, чтоб они хоть как-то разговаривали, а слова, проскакивающие мимо них, зачастую похожи на те слова, какие бы сказал Тэхену любой из присутствующих здесь, чьи имена он периодически выкидывает из головы из-за ненадобности. Но, даже так, стоит на столе появиться алкоголю, как Юнги или Намджуна уже не заткнуть. И тут начинается: то в перерывах между шутками всплывет рандомный травмирующий факт из детства, то какие-то бессвязные философские размышления, когда язык не успевает за потоком мыслей в голове, то какие-то научные споры и дискуссии, то обсуждение людей в не всегда положительном контексте. А иногда даже ответы на вопросы, которые не получал долгое время, но которые внезапно получил в какой-то дурацкой игре. Такое даже дружбой язык не повернется назвать. Когда все, что связывает — это алкоголь, то это далеко не дружба. Но, за неимением другого, приходится довольствоваться этим. Все же, если выбирать между скучным пятничным вечером дома или на работе и этими людьми, Тэхен выбирает всегда последнее. И лишь изредка работу. Чонгук останавливается около Тэхена, смотрит на него, как бы ожидая внимания, но Тэхен специально его не дает. Нечего надеяться. В очередную дружбу Тэхен играть не намерен, а обычная вежливость и то была сделана с целью получить что-то в ответ: списанную лекцию или сделанный за него реферат. Большее на ум не приходит. — Можно сесть? — Здесь сидит Намджун, — вылетает как-то автоматически. Чонгука садить рядом нет никакого желания. Чонгук из тех, кто попытается завести диалог, поговорить. Будет, наверняка, постоянно посматривать, а шорох мыслей в его голове только и дело, что отвлекает — Тэхен это понял за несколько часов. Поэтому продолжает игнорировать, продолжает смотреть куда угодно, но не в его сторону, ожидая, что Чонгук прочувствует его нежелание и отсутствие интереса и отойдет сесть за другую парту. Например, к Юнги. Рядом с ним свободно, да и вообще, они — родственники, а Юнги, вроде как, орал и вопил, что о Чонгуке позаботится лучше всех остальных, и вообще, кто приблизится — останется без головы и кое-чего еще. Только вот Чонгук сам лезет, а Тэхен не то, чтобы желания Юнги уважает, просто иногда так хочется сказать в лицо «нет». — Я спрашивал у Юнги. Тэхен поднял глаза, как-то слишком тупо уставился на Чонгука, и, завидев на лице не то улыбку, не то ухмылку, не то что-то еще, тут же отвернулся, продолжая пялиться то на дверь, то на точку в полу в двух шагах от нее. — Садись, — Юнги отодвигается чуть в сторону, придвигая к себе сумку, сгребает открытую тетрадь и хлопает по освободившемуся месту, приглашая. Чонгук поднимается еще на две ступеньки и проходит вперед, усаживаясь и тут же роняя голову на парту с характерным стуком, слегка морщится, но глаза после не открывает. — Я до сих пор не привык к здешнему часовому поясу. — Во сколько лег? — Не помню. Я отрубился. Как знакомо. — У вас тут еще лабиринты, хрен пойми, где что находится. — А карта для кого висит? — спрашивает Хосок, слегка склоняясь вперед и опираясь руками о спинку скамейки. — Я и ее-то кое-как нашел. — Написал бы, я бы спустился. — Телефон проверь, — сказано с приоткрытым глазом и взглядом, полным укора. Юнги невинно поджимает губы, но в телефон не лезет: он лежит где-то на дне сумки с выключенным звуком. Тэхен их уже не слышит. Стоило только закрыть глаза, как усталость, взявшаяся из ниоткуда и свалившаяся тупой болью на голову, придавила его к парте и заставила, хоть и на пару минут, но заснуть. Разбудило только постукивание по плечу сзади, из-за чего Тэхен резко дернулся, обернулся и едва сдержал замах руки. Чонгук одернул руку, смотря при этим без испуга и без непонимания. Только как-то слегка виновато: то ли извинялся за нарушение личных границ, то ли за несдержанную и странную перепалку пару минут назад. В любом случае, это его лицо, этот взгляд и эта едва сдержанная улыбка заставили чуть смягчиться и, махнув напряженной рукой, отвернуться обратно и попытаться заснуть еще раз. Но идея оказалась безрезультатной — всплеск сил в перемешку с притупленным когда-то давно страхом заставил взбодриться, и до начала пары, а затем и после ее окончания никаких признаков сонливости и усталости на его лице не проскальзывало.

***

— Предлагаю всем дружно сходить на гоночную трассу. Это заявление Юнги заставило Тэхена всколыхнуться. Они не знали, но, возможно, за долгое время смогли разглядеть в нем подавленную страсть к гоночным машинам, к скоростным дорогам, к звуку скрипа шин и к крутым поворотам. По задержанному взгляду, по покусыванию губ, когда мимо них проезжали спорткары, а также по изредка всплывающим от него вопросам про цены на машины, можно было, сложив два пазла в голове, сделать крошечный вывод и узнать новую информацию еще до того, как она сейчас, с каким-то слишком дрожащим голосом, была озвучена в виде согласия. — Сегодня? — У меня работа, — дрожь и энтузиазм либо были мастерски проглочены, либо смылись под напором взвалившихся дел. — До скольки? — С 5 до полуночи. — Значит, в час ночи. — Тебя ничего не смущает? — Что именно? Это место? — Юнги обводит палец вокруг оси, как бы намекая на аудиторию, на коридоры вне аудитории, на все кабинеты и лестницы. — Я терпеть не могу это место. Как и ты, как и Хосок, как и Намджун. Признай, что для тебя только в радость будет проебать несколько пар. Тэхену, конечно, в радость. Но не в радость место, где придется проебывать. — А потом махнем ко мне. — Я не умею водить. — Я тоже. — Но Намджун и Тэхен умеют, — слишком убедительный голос, с которым невозможно поспорить ни Чонгуку, ни Хосоку, для которых идея заниматься чем-то, в чем они полный ноль, не особо привлекательна. — Я один раз видел это. И уж поверьте, увидеть это намного лучше, чем поучаствовать самому. — А ты не ездил? — Нет. Я просрал свои права. Тэхен это помнит: пьяный Юнги год назад попал в аварию, и, как бы печально не звучал тот факт, что он пьяный водит также, как и трезвый, а сама авария произошла из-за каких-то школьников, которым в кайф бегать в два часа ночи на красный по неосвещенной улице, для полиции это не составило никаких плюсов в его пользу — лишили прав на месте. — Тогда решено. — Намджуну сами скажите, — Тэхену просто хочется свалить обязанность общения с кем-то на других. Юнги мычит что-то вроде «Окей» и тут же отвлекается на телефон, начиная активно строчить пару смс-ок нужным людям, оставляя Тэхену только гадать, откуда у него с каждым разом берутся все необходимые связи и все необходимые деньги. В прошлый раз Юнги сказал, что о трате волноваться не стоит и что, мол, все улажено, а их задачей остается только прийти туда, сесть в машину и показать Юнги шоу, которое он жаждал увидеть и ради которого затеял все это, поставив всех перед фактом под видом предложения, хотя все прекрасно знают, что если Юнги что-то задумал и что если он хочет что-то увидеть и провернуть, он сделает все, и для безопасности их нервов им лучше согласиться с этим на уровне предложения, пока это не дошло до оскорбления их дел и забот, которые отнимают времени и сил куда больше, и что вообще — отдых лучшее, что есть в этом мире и на что стоит действительно обращать внимание. Тэхену как-то почти удалось дойти до последней стадии, но все закончилось на Намджуне, который со слишком уставшим и помотанным вздохом махнул на Юнги рукой и сказал ему скинуть нужный адрес. Иногда хочется, особенно в такие моменты, когда Юнги откидывается на спинку и слегка прикрывает экран телефона рукой, найти где-нибудь скальпель и вскрыть его всего полностью. Но, к сожалению, внутри не будет ничего: у Юнги нет ничего вызывающего ни в наружности, ни в душе. Где он все прячет — одному богу известно, а выяснить порой хочется до коликов в пальцах. Юнги манипулятор, но тот, кто не знает его, в числе которых есть и те, кто его знают, ни за что это не признают. Они скажут что-то вроде: « — Он просто активный человек, который в настойчивости проявляет заботу». Только вот Тэхен не уверен, что это забота. Скорее: « — Он просто активный для себя человек, который от других требует той же активности». Тэхен не вспомнит сейчас случаев, когда Юнги делал что-то для него, а его бараньи рога отрастали только, когда дело доходило до веселья в его понимании. — Готово. — И как ты, черт возьми, это делаешь? Вместо ответа только ухмылка.

***

На работе душно. Но Тэхен смог отсидеть на ней целый час. Осталось еще 7 часов. 7 гребаных часов. Он опирается локтями о стол и зарывается пальцами в волосы, слегка сжимая их у корней и оттягивая вперед, пытаясь вернуть себя на место у кассы. А в голове только дорога. Длинная, местами извилистая. В ушах стоит шум ветра, который врывается в окно, когда с силой вдавливаешь педаль газа в пол. Над головой не крыша, а огромное черное небо без звезд, усеянное только тучами, из которых выглядывает луна. Пальцы дрожат, вынуждая Тэхена сжать кулаки сильнее. Сердце бешено стучит от мысли, что он сжимает руль, поворачивает его, рассекая пространство и чувствуя вибрацию машины. Дыхание перехватывает. От ожидания Тэхен думает, что момент, когда он наконец-то сядет в салон и повернет ключ зажигания, станет одним из лучших. Что эти 7 часов, которые осталось выдавить из себя, отдадутся приятными судорогами в пальцах ног, из-за чего придется какое-то время посидеть без движений, изредка только разминая ногу. Нужно только потерпеть. Поулыбаться посетителям, чтоб начальство было довольно и не вышвырнуло его. Поулыбаться коллегам, чтоб не выносили мозг перешептываниями за спиной или грозно брошенными взглядами. Поулыбаться, чтоб просто жилось легче. А потом выплеснуть это все на дороге, которая ему ничего не сделала, но которой придется это все вытерпеть, чтоб Тэхену стало чуточку легче. От мыслей, что все, что для этого требуется, это лишь выждать время, тело немного немеет. Но в это же время внутри органы от напряжения сводит, ведь время для Тэхена худшее из всевозможного. Занимайся он чем-то, что ему нравится, он бы даже не заметил, как тиканье часов на запястье коллеги с каждым пройденным мгновением становилось все быстрее и все тише, а стрелка, что наматывает круги вокруг своей оси, делала бы это все намного быстрее. Но сколько бы раз он не кидал мимолетный взгляд или не задерживал его надолго, когда его касса с обратной стороны пустует, а она все никак не меняет своего положения. Тэхен тяжело вздыхает, трет переносицу, зажмуривая веки, а когда открывает глаза обратно и фокусирует взгляд на уже знакомой черной куртке, закрывает обратно, желая, чтоб привиделось. — Не будете принимать заказ? — Простите, касса не работает. Чонгук опирается руками о стол, опрокидывает тело вперед и под удивленный взгляд девушки рядом заглядывает в монитор, с которым, на зло Тэхену, все в порядке и все работает. — Не похоже. Тэхен цокает, проводит языком за щекой и пару раз тыкает на экран, стараясь не смотреть на Чонгука и как бы своими короткими и отточенными временем движениями пытается дать понять, что он слушает. Только вот Чонгук, кажется, торопиться не намерен. Он смотрит на подсвеченные яркими лампами экраны с блюдами, пользующимися популярностью в последнее время, потом переводит взгляд чуть в бок на то, что пестрит надписью «Новинка», а под конец опускает взгляд на Тэхена. — Латте. Средний стакан. — Мог зайти в кофейню. — Это было ближе. — Не ври. Прямо напротив дома есть Старбакс. — В следующий раз зайду туда. — Оплата картой или наличными? — Картой. Чонгук достает из-под чехла карту, пока Тэхен доделывает последние штрихи в оформлении заказа и, когда все оказывается готовым, поворачивает в сторону Чонгука терминал. Но Чонгук не подносит карту. Стоит, как вкопанный, кажется даже, что не дышит. Тэхен на него не смотрит. Молча ждет, когда оплата пройдет успешно и распечатается чек. Только вот Чонгук, кажется, этого вовсе не хочет. Он ведь знал, что рядом с домом есть Старбакс. Каждый день мимо него ходил, каждый день засматривался на него, но все равно сдерживался и не тратил там деньги с мыслями, что здесь нужно быть экономнее. Но сюда почему-то пришел. Спросил еще у Юнги, где именно работает Тэхен после того, как узнал, что это общепит. Проделал довольно долгий путь, слегка прозябая из-за мороза, но все равно шел дальше. Ему ведь даже не нравится здешний кофе, который то слишком сладкий, то слишком терпкий, то в нем даже кофе не чувствуется — сплошная вода с сахаром и молоком. А все равно пришел. Потратил деньги на безвкусную горячую жидкость, которую даже не факт, что допьет. Все равно пришел, чтобы посмотреть на Тэхена. А Тэхен чувствует. Взгляд, каким на него смотрят. Такой взгляд сложно не почувствовать. Он словно налипает на кожу, прожигая одежду. Пробирается дальше, сводя мышцы и сжимая кости. И дышать под таким обычно очень трудно, но Тэхену надо. Надо, чтобы не выдать волнения, страха, трепета внутри. Всю жизнь пристальный взгляд на собственной шкуре выносил, и в этот раз вынесет тоже. И плевать, что под взглядом Чонгука рассыпаться, развалиться, растаять хочется. Из последних сил сдерживается, сжимая где-то под столешницей кулаки, впиваясь ногтями в ладони и приводя себя в чувства, чтоб не отключиться в последнюю минуту, чтоб не провалиться в бездонные темные глаза с едва различимым блеском. И чтоб не поднять проклятые глаза и встретить с ним взглядом. Потому что кажется, что в таком случае дороги назад уже не будет. — Ты будешь оплачивать или как? — Да. Легкое движение руки сопровождается характерным звуком, после чего Чонгук машинально вводит пин-код и забирает свой чек, отходя в сторону. Дышать стало еще тяжелее.

***

Чонгук, на самом деле, никогда не задавался вопросом о том, верит ли он в связь соулмейтов или нет. Он читал много историй, слышал много баек, а в детстве родители рассказывали много сказок, и часто встречал он то тут, то там, что соулмейты находили себя всегда неожиданно, пересекались взглядами в огромной толпе, задерживались так, и чувствовали миллиметрами кожи, как время вокруг застывает, звуки приглушаются, ночь рассеивается или, наоборот, солнце затухает. Сразу в голове промелькало — он. В некоторых историях у соулмейтов было что-то общее. Не одинаковый любимый вкус мороженого или не та же сцена из фильма, над которой всегда разрывало от переполняющих эмоций. Общее что-то за рамками реальности и теории вероятности. На один из миллиардов кому-то доводилось иметь под ключицами один и тот же шрам, который жгло всегда, стоило только встретить «того самого» — с этой деталью мама часто рассказывала сказку перед сном, и Чонгук слушал, кивал, и всегда улыбался так, словно слышит ее впервые. Но никак иначе улыбаться не получалось. Всегда она звучала действительно как сказка. Не задавался тогда Чонгук теми вопросами, которые гложат его сейчас. Для него тогда было важно лишь то волшебство, каким было пропитано каждое мамино слово. А она, сколько бы раз не пересказывала однажды услышанную, не переставала сбавлять красок в собственном рассказе. Вот и сейчас Чонгук помнит ее все так же ярко и отчетливо. А волшебства уже нет никакого. Только знаки вопроса, порхающие над каждым предложением. Чонгуку бы хотелось вернуться в детство. Когда над многими вещами попросту не хватало ума задумываться. Он впитывал, словно губка, и никогда не спрашивал, почему так, почему природой так заложено, почему звучит как полный бред и в их реальном мире так и не нашло отражения. Сейчас это все есть. И не отпускает, как бы не хотелось это просто отпустить и зажить так, словно в мире соулмейтов вообще никаких нет, да и вообще, какая разница? Есть они, нет их, встретит его Чонгук или не встретит. Можно же жить и так. Может, им и не надо знать, как так получилось: достаточно принять как факт, как должное, а этим пусть займутся ученые, тратящие попытки за попытками, деньги за деньгами, минуты за минутами. И так никогда ответа и не найдут. Потому что его нет, как, собственно, и вопроса. Просто так сложилось. Вот и все. Связь с соулмейтом это не человеческое тело, которое можно вскрыть и тщательно изучить. Это не что-то материальное, что можно положить на предметный столик и взглянуть на него под микроскопом. Это есть в людях, и на этом точка. Мама как-то рассказывала, что в прошлом, в далеком-далеком прошлом, у людей и правда были боли в теле от встречи со «своим». Но у каждого по разному. У кого в глазах темнело, у кого пальцы судорогой сводило, у кого резко прихватывало живот. Но всех объединяло одно — боль. И тогда Чонгук задумался впервые, почему встреча с человеком, уготованным тебе самой судьбой, с которым ты проживешь до конца, за которого будешь держаться и который будет держаться за тебя, которого полюбишь, даже если бы до этого думал, что таких, как он, никогда не полюбишь, — почему встреча с таким начинается болью. Ответ не пришел и сейчас. Стоя на улице, убрав руки по карманам, смотря на то, как носок выкапывает мелкую ямку в земле и загоняет туда мелкие камушки, Чонгук до сих пор ответа не нашел. Человек, если приблизит руку близко к огню, при малейшем покалывании тут же ее одернет. А тут он нарочно приближается. Здоровается. Смущается. А дальше по разному. Но почему не отходит? Может, соулмейт это не человек, с которым надо обязательно что-то построить, а, наоборот, человек, от которого стоит держаться подальше? Когда люди впервые обожглись, они стали аккуратнее обращаться с огнем: не подходили к нему близко, всячески защищались от него, придумали огнетушители и пожарных. Сделали все, чтобы обезопасить себя от него. Так почему тут наоборот? Почему, чувствуя боль, тебя все общество подталкивает к его источнику? Родители льют слезы счастья, не задумываясь, как у человека при этом болят конечности. Друзья поздравляют, не задумываясь, что боль сравни сломанным костям. А человек глотает. Каждый раз. Перед ним ведь другой человек стоит. Он не сможет навредить. Он не огонь, который просто горит, не задумываясь ни о чем. Он будет любить, оберегать. Согревать, не обжигая при этом. Из-за него нет нужды держать под рукой огнетушитель, а на телефоне всегда пожарных на связи. С ним нужно лишь обходиться, как с дорогим хрусталем, который разбить ни в коем случае нельзя. Разбивая любимую вазу у мамы, человек получает нагоняй только от нее. Разбивая человека, получает нагоняй как минимум от половины всего живого. Так, может, лучше вообще не стоит с этим связываться? Если это больно и опасно, то не лучше ли придумать те же самые способы защиты, как в случае с огнем? Может, поэтому многие сейчас отрицают связь с соулмейтами? Специально игнорируют из ниоткуда взявшееся влечение, подавляют другими людьми, с которыми связь прочнее каната. Уезжают далеко, чтоб больше никогда не появлялся. Может, люди из прошлого слишком бестолковые, чтобы понимать это? — Эй. Чонгук закрывает яму с камушками песком, образовавшем вокруг нее стены, и поворачивается в сторону звука. — Ты не будешь? — Не буду что? — Кататься. — Прав нет. Хосок протяжно мычит, опускает взгляд, потом снова поднимает на Чонгука, а потом отворачивается в сторону, где уже во всю катается Намджун. Тэхен при этом сидит на земле, где-то поодаль, под фонарным столбом, и, видимо, ждет своей очереди. Или что-то другое. Или просто сидит, хрен его поймешь. Юнги специально взял три машины. А этот все равно кататься не идет. При том, что загорелся идеей больше всех. — А этот че не идет? — Подойти и спроси его, от меня ты чего ждешь? — Вы, вроде как, вместе пришли. — Не вместе. Просто в одно время и из одного места. — А разница? — Большая. Хосока этот ответ устроил, и он больше не донимал Чонгука расспросами, а просто молча отошел к Юнги, который устроился на капоте одной из машин с бутылкой колы в руках. — Не смотри на меня так. Мне хватило лишения прав из-за пьяного вождения. Больше я на такое не куплюсь. — Очень жаль. Хосок запрыгивает на свободное место рядом с Юнги после того, как тот гостеприимно отодвинулся чуть в сторону, ложится на лобовое стекло, складывая руки на животе, и закрывает глаза. — Доволен? — Чем? — Этим, — приходится поднять руку и пальцем руки обвести все вокруг, намекая на разбредшихся кто куда людей. — Не совсем. Хочется и самому покататься. — Так вперед. Здесь ни камер, ни копов. Ночь. Только мы. Стучать не будем. — Знаю. — Так почему не садишься за руль? Юнги на вопрос не отвечает. Дело не в правильности, Хосок в этом уверен. Юнги никогда не волновали установленные законом правила. Если надо было нарушить что-то — он делал без промедления. Без разницы, окружали его доверенные люди или нет. Он даже им не доверяет. Но всегда с ними проворачивал что-то выходящее за рамки конституции. Но даже тогда Хосок не понимал, для чего. Выпендриться? Точно нет. Ради веселья? Юнги знает, как веселиться, и это, скажем так, не его уровень. А если напрямую спросить, то ответ никогда не срывался с его губ. Даже если он был под градусом, становился только более загадочным. И если в это же время, после стольких же выпитых рюмок, кто-то из других университетских начинал задушевный пиздежь на кухне, то Юнги никогда. Потому никогда, сколько бы лет рядом с ним человек не провел, невозможно догадаться, что у него на уме. — Намджуну, думаешь, весело? — Не знаю. Пришел, как воды в рот набрал, молча забрал ключи и вот уже полчаса гоняет. — А с Тэхеном что? — Видимо, хочет машину Намджуна. — Что за бред. Я больше, чем уверен, что он дольше всех ждал этого, и для него уж точно не играет никакой роли тачка. Ему надо всего лишь усадить свой зад в салон и уехать. — Желание пропало? — Больше похоже на правду. Есть еще кола? — В пакете справа от тебя. Хосок наклоняется, нащупывает рукой холодную бутылку и вытягивает ее, тут же огорченно вздыхая. — Это спрайт. — Значит, ты проиграл. Дальше разговор не идет. Юнги от того и легче. Говорить и параллельно пить что-то сладкое, что сушит рот, не очень удобно. А вот молча пить и лишь изредка посматривать на проезжающую мимо машину куда более комфортно. Звук оглушает. Шины скрипят при резком повороте, когда Намджун давит на педаль тормоза. Потом снова разгоняется. И так до следующего поворота. На самом деле, Юнги очень даже доволен. Он ведь знал, что они согласятся. Да еще на пары завтра не идут. Вместо этого снова соберутся у него, снова устроят непонятно что, снова закончится это все на какой-нибудь тупой игре, придуманной Хосоком, после которой каждый отрубится в беспамятстве и проснется с ужасным похмельем. Всяко лучше, чем переться в холод в университет и отсиживать там жопу на скучных парах, слушая скучных преподов и записывая их скучную болтовню в тетрадь. Юнги закрывает глаза. — Ветер противный. — А чего ты ждал ночью? — Что он будет теплее. Рядом что-то с шумом останавливается. Хлопает дверца, затем слышатся шаги. Мат, сопровождаемый проклятиями холода, и словами о том, что лучше бы Намджун в машине остался, там хоть теплее. — Так залезь в нее обратно. — Тошнит уже от нее. Кола есть? — В пакете справа от Хосока. Намджун подходит к указанному месту, на ощупь достает бутылку и разочаровано вздыхает. — Это фанта. Нахуя ты вообще ее взял? — Тэхен любит. Что-то внутри кольнуло. Намджун уже и забыл о нем. Ну, нет. Не забыл точно. Просто в машине выносить мысли о нем было куда более легче. Сейчас он на улице, в тишине, беззащитный. Там его оберегала обивка салона, прочное строение, звук мотора и бьющий в полуприоткрытые окна ветер. Здесь ветер не такой сильный, не такой оглушающий. И холоднее из-за него: в машине-то обогреватель был хотя бы. А здесь его нет. Только куртка, которая как будто испарилась с тела после того, как было упомянуто имя Тэхена. И тот факт, что он тоже тут. Сидит где-то один, хотя Намджун знает его точное месторасположение: успел заметить фонарь, под которым он сидит, согнув одну ногу в колене. Даже знает по счету какой это фонарь от своего места. Надо бы подойти. Присесть рядом. Протянуть его любимую фанту. Намджун ведь знает и это, Тэхен наверняка обрадуется. А себе стоит поискать колу. Да, так будет лучше. С Тэхеном надо хоть словом обмолвиться. В университете ведь не смогли, потому что Намджуна там не было. А здесь он есть. И есть Тэхен. Предлог есть тоже, мол, на, твоя любимая фанта. Не против, если посижу? Тэхен ведь напрямую никогда не прогоняет. Мысленно, может, и прогоняет по сто раз на дню, но хотя бы в слух не произносит, а этого более, чем достаточно. Но ноги почему-то не слушаются. Сердце изнывает при этом, требует подойти, требует сделать дурацкое тело хоть что-то. А мозг как будто блокирует, как будто не позволяет сделать шаг в сторону от машины, в которой было так хорошо, тепло и безопасно. А тянет почему-то туда, где больно будет определенно. Намджун убирает уже успевшие покраснеть от холода руки в карманы куртки и слегка поеживается. Никогда он не выносил холода. Жара еще терпима, но вот холод — отвратительнее всего на свете. Надо бы домой вернуться пораньше. Принять горячий душ и лечь под теплую постель. Во времена приближения зимы эта идея всегда очень заманчива. Можно еще поесть что-то приготовить, что-то домашнее и простенькое. Такое тоже в духе поздней осени. К Юнги Намджун не пойдет. Предупредил об этом заранее. Сказал, плохо чувствует себя весь день, а выбрался лишь для того, чтоб развеяться, потому что дома весь день просидел. И хоть все знают, что дома сидеть никому никогда не вредило и что Намджун здоров, но спорить Юнги не стал. Только молча кивнул. Но Намджун и правда нездоров. Что-то сильно беспокоит. Не что-то, а Тэхен, который сидит где-то поодаль и с которым не получается поговорить. Не получается даже просто подойти и протянуть ему бутылку фанты, а там уж разговориться как-нибудь да получится. У Чонгука, наверное, получилось бы. Но Намджун не Чонгук. Намджун знает Тэхена намного больше, и чем дольше ты с ним с знаком, тем тяжелее с каждым днем видеться и разговаривать. Наверное, поэтому люди расходятся. Понимают, что дошли до своего максимума и уходят. А другие, кто недавно только подошел, недоуменно лишь смотрят в след. Кажется, что и их максимум уже не за горами, кажется, что уже вот-вот достигнут той черты, переступив которую сделаешь хуже себе и ему. Но почему-то отступить при всем осознании риска не получается. Будто хочется посмотреть, что будет после. Измерить на себе все, пожалеть сто раз, а через пару лет вспомнить как что-то глупое и только посмеяться с этого. Но сейчас не до смеха. Сейчас хочется либо волосы на голове вырывать, либо обнять Чимина, как он сделал это прошлой ночью. Когда такой же замерзший, как сейчас, вернулся с балкона и просто лег рядом, а Чимин обнял. Не спросил даже, можно или нет. Намджун не хотел, но позволил. Впервые позволил. Пожалел утром, конечно, потому что всегда при дневном свете жалеешь о том, что ночью было. А стоило свету уйти, как сейчас, то тут же понял, что хочется еще. Не говоря об этом вслух просто получить еще раз. Днем оттолкнуть, ночью прибежать. И так до тех пор, пока рана где-то в легких не затянется. С Тэхеном было бы не так, Намджун в этом уверен. Тэхена обнять то же самое, что обнять ежа — кучу иголок получишь, сиди потом, забинтовывай кровоточащие раны в теле. А Чимина было обнимать приятно. Будто мягкая подушка, или облако. А еще тепло очень. Чимин худой очень, кожа да кости одни, а все равно так хорошо было. И сердце у него отдавало такие мелодичные удары, которые успокаивали бушующий в голове мозг и позволили уснуть быстро и без съедающих изнутри паразитов. Чимин словно оберегал. Тэхен бы, наоборот, натравил их на еще более ожесточенные действия. Поэтому прямо сейчас к Чимину хочется вернуться. Он словно целебный источник, словно горячая ванна с пеной в воскресенье после тяжелой недели, словно первый прием пищи за весь день, словно глоток холодной воды в летний зной. Но к Тэхену все равно хочется. Сначала к Тэхену за травмами, потом к Чимину за лечением. И так до тех пор, пока места на теле от шрамов уже не останется. — А Чонгук где? — Стоит там где-то, — Хосок небрежно махает ногой в сторону дороги, но Намджун даже не смотрит. — Тогда я домой пойду. Фанту забираю. И машину. Утром верну. — И фанту? — Посмотрим. — Окей, — весело, словно звук стекла. Намджун нащупывает в кармане ключи, забирается обратно в салон машины, из которой недавно только выбрался и, заведя двигатель, разворачивает машину и уезжает в сторону дома, параллельно при этом набирая номер Чимина. Стоит еще немного подлечиться.