Серо-голубой

— Можно с тобой? — Нет. — Почему? Сказать, что это опасно - не вариант. Чонгук уже знает, что Тэхен неплох в вождении. К тому же, не станет рисковать, даже если будет один. Других вариантов попросту нет, а прямо ответить, что хочет сидеть в машине один, когда Чонгук смотрит пристально, пытаясь не глядя застегнуть ремень безопасности, язык почему-то не поворачивается. — Нет. — Ну пожалуйста. Чонгук явно сдавать обороты не намерен. Прокатиться ему хочется, и очень, но отсутствие водительских прав автоматически накладывает на него ограничения. И дело даже не в том, что, будь они в городе, его бы сразу же остановили, и даже не в том, что где-то неподалеку на капоте машины сидит Юнги и распивает уже вторую бутылку колы, потому что Намджун и Хосок так в пакете ее и не нашли, а тот как будто знал точное расположение каждой бутылки в пакете. Дело скорее в том, что смелости ему хватило только на то, чтобы перебраться сюда. Исчерпал всю свою уверенность, а теперь пользуется оставшимися каплями на то, чтобы сидеть вот так в чужой машине и продолжать уламывать даже после прямого отказа. Конечно, все становится сразу очевидным - Чонгуку просто хочется побыть с Тэхеном. Он бы с таким же успехом мог сесть в машину к Намджуну, но тот всем своим видом и одним только взглядом показал, что будь у Чонгука хоть все деньги мира на руках - он бы отказал ему. То ли дело в личной неприязни, то ли дело в настроении в принципе. Но сейчас Намджуна здесь нет, а Тэхен, по всей видимости, его уход даже не заметил. — Я сказал - нет. Выходи из машины. — Чего ты ломаешься? Я же просто буду сидеть тут сложа руки и смотреть на дорогу. Ты моего присутствия даже не почувствуешь. Только вот Тэхен слишком отчетливо чувствует его присутствие. Слышит его дыхание, сердцебиение, как кровь по сосудам течет. И отделаться от этого не получается. А Чонгук все давит и давит, будто силы девать некуда, будто одни тут на этой трассе остались и он попросту боится потеряться в темноте. Но они не одни, и тот факт, что Чонгук из всех выбрал компанию самого неприметного и самого недружелюбного, заставляет сжимать в руках руль от нервозности и злости одновременно. — Никто больше не катается. А прав у меня нет. Хватит ломаться. Тэхен мнется. Вроде ничего такого - прокати бедного парня по кругу пару раз и отпусти со спокойной душой и удовлетворенного, но нет. Мешает что-то. Кто-то. Чонгук. Сидит, мнет свои пальцы, смотрит пристально и уголками губ только улыбается, намекая, что не отступит, пока Тэхен не сломается. А Тэхен держится из последних сил. Ничем хорошим не кончится. Дай шагнуть в его сторону - и шагов станет только больше. А Тэхену этого не надо, ни при каких условиях. У него нет на это времени, сил, недостаточно нервов и вообще - проблем по горло, Чонгуку места в них нет. Поставить точку нужно сейчас, общаться исключительно только в компании, потому что там легче, там не придется терпеть его в одиночку. Там будет Юнги, который вроде как зарекся его защищать, и Хосок, который просто не умеет язык за зубами держать, и Намджун. Но Намджун это почти то же самое, что Тэхен, но не настолько провальное - он скорее в постель затащит, но ненадолго. — Ну пожалуйста. Чонгук сокращает дистанцию. Наклоняется вперед, вытягивает шею и заглядывает в глаза, которые теперь Тэхену девать окончательно некуда. Смотрит долго, пристально, пытается в темноте найти границу между радужкой и зрачком, и, кажется, не отведет взгляд до тех пор, пока не найдет ее. А ее там попросту нет. Расплывается все в глазах быстрее, чем Чонгук успевает сделать хоть что-то. И дальше сфокусировать взгляд не получается. Лицо Тэхена расплывается, словно это было тихое отражение в море, а сейчас внезапно начался ураган. Но Чонгук не сдается. Продолжает смотреть, и смотреть, и смотреть, пока Тэхен крошится, боясь даже сделать малейший вдох. Все дрожит. Но дрожит скорее Тэхен, который, затаив дыхание, пытается сдержаться. И сам не знает от чего. От запаха одеколона, который бьет в ноздри? От его дыхания, которое холодит кожу? От его губ, которые еще сильнее растянулись в улыбке? Чонгук пользуется, загоняет дальше в угол, заставляя дышать вровень с собой, моргать только после того, как моргнет сам. И остановиться, как бы сам внутри не давил на тормоза, не получается. Все напрочь отказало. Свалить бы все на атмосферу: ночь, едва заметные звезды, холод на расстоянии вытянутой руки и тепло на расстоянии сантиметров, да верится с трудом. Но оторвать себя нужно. Хотя бы для того, чтоб случайно не навредить самому себе и уследить в чужом полумраке глаз тот момент, когда из терпения оно не перейдет в агрессию. Тэхен же не уверен, что сейчас способен хоть что-то проявить. И терпение тоже. — Вернись на свое место и закрой дверь. — С этой стороны? Тэхен не отвечает. Только поворачивает ключ и опускает окно еще ниже, отворачивая голову и пытаясь надышаться, потому что все пропахло сладким противным запахом его тела, от которого теперь еще долго не получится избавиться - оно, как и все остальное, как и все произошедшее, как и каждая минута, длившаяся далеко не 60 секунд, впилось в кожу и поползло по телу черными красками. Чонгук, довольный своей победой, откидывается на спинку своего сиденья, захлопывает дверь и открывает окно на один уровень с Тэхеном, после чего довольный складывает одну руку на колене, а другой подпирает голову, устремляя взгляд сначала в боковое окно, а затем в лобовое, наблюдая за тем, как огни от фонарей сначала сменяют друг друга медленно, а потом набирают высокую скорость, скрываясь из виду только на поворотах.

***

— Это было невероятно! Где ты научился так водить? Чонгук вываливается из машины и тяжело дышит, пытаясь скрыть дрожь в руках, нервно перебирая пальцами, будто стремясь сломать их. Тэхен на это, конечно же, ничего не отвечает, лишь выходит из машины следом за Чонгуком и как-то чересчур резко захлопывает дверь такими же дрожащими руками, но слишком поглощенный собственными чувствами, чтобы это скрывать. Тэхен в восторге, и по его улыбке, по его быстрым и нервозным шагам не заметить это невозможно. Он подбегает к Юнги и выхватывает из его слабой хватки бутылку уже почти допитой до половины колы, осушая ее до самого дна в несколько очень больших глотков. — Похлеще, герой. — Не могу. Тэхену этого не хватало почти точно также, как аквалангисту спустя несколько часов нахождения под толщей воды впервые ступить на сушу, или как космонавту, несколько месяцев проведенному в непроглядном и огромном космосе наконец-то оказаться в своей маленькой и уютной квартире, или как военному, проведенному в атмосфере ужаса и смертей наконец-то обнять и поцеловать родного. Тэхен не может успокоиться и даже не хочет. Адреналин бьет ключом, и остановился он лишь для того, чтобы унять дикую жажду и хоть немного отдышаться. Прекращать рассекать на машине ночной холодный воздух, прекрасно понимая, что следующий такой заход случится очень нескоро, не хотелось, и не останавливало ни время, давно перевалившее за полночь, ни уставшие и сонные немного Юнги и Хосок, ни приближающаяся и уже чуть ли не дышащая куда-то в область шеи утренняя пара. Прямо сейчас Тэхен, будто загипнотизированный, не слышал, не видел и не чувствовал ничего, кроме рева мотора, дороги и легкой вибрации в сиденьи. — Это была последняя кола, — как-то слишком тихо говорит Юнги, будто боясь спугнуть такое резвое и шустрое чувство поселившееся в Тэхене спустя несколько месяцев отсутствия. — А я выпил всю фанту. — Дайте мне еще полчаса, больше не прошу. Тэхен походил на какое-то скулящее животное, собаку, которая чуть ли не со слезами смотрела на хозяев и просила еще раз, точно в последний, бросить мячик. И как тут можно было устоять? Вот и Юнги не знал, как тут можно устоять, а потому махнул только рукой куда-то в сторону, мол, сейчас реально последние 30 минут, а сам развернулся и упал обратно на лобовое стекло машины, на капоте которой сидел все это время, убрал руки под голову и закрыл глаза, прислушиваясь к стучащим по промерзшему асфальту ботинкам на чужих убегающих ногах. Юнги не понимал, хоть и пытался каждый раз, как в человеке с такой покалеченной судьбой все еще живет радость от вещей, ему обходящиеся в копейку. Не понимал, как для человека, лишенного всего, то, что ему досталось с легкостью и что на фоне происходящего превращается в проходящий мимо шум, является чем-то, что потерять сравни смерти. Юнги никогда не боялся потерять что-то, потому что в мире только это самое что-то могло потерять его. Не вещи окружали Юнги, а Юнги окружал вещи, давая им смысл своим собственным присутствием, тогда как Тэхен словно и не представлял из себя самостоятельно ничего. Юнги хочет это понять. Может, ему отказаться от всего? Но тогда он все равно не сможет понять, потому что такие, как Тэхен, не отказываются, а лишаются. Под гнетом дней и событий, которые этот день наполняют. Но что тогда делать Юнги? Как ему все потерять? Все, что его окружает, берется из ниоткуда и потом со временем самим Юнги в это никуда отправляется. Юнги ломал над этим голову каждый раз, когда видел Тэхена. Каждый чертов день. И ни разу еще он не сдвинулся с мертвой точки, постоянно возвращаясь к тому, с чего когда-то начал. Он в мельчайших деталях и до никому ненужных подробностей помнил их первую встречу, которая что тогда, что сейчас, вызывала только головную боль от непонимания и невозможности исправить ситуацию. И что тогда, несколько лет назад, что сейчас, Юнги продолжает искать способы помочь и исправить плачевное состояние. Но как помочь тому, кто даже сигареты не стреляет?

/flashback/

Юнги сидел на скамейке промозглым февралем, глубже спрятав руки в карманы тонкой куртки и посильнее натянув на голову капюшон темно-серой толстовки. Не помогало. Холод то и дело пробирал до самых костей, усугубляемый редкими, но мощными для последних дней порывами ветра. Чертову зиму Юнги не любил и прекратил бы ее существование сразу же после окончания новогоднего чувства праздника и приближения новизны и чудес, хотя, честно, он бы и от этого с радостью отказался, променяв холодящий кожу мороз на сорокаградусное знойное лето. Юнги даже дрожи не скрывал, только изредка поднимая на Хосока злой взгляд под отросшей челкой, придавленной плотной тканью капюшона. И хоть взгляд был почти не заметен, не чувствовать его было очень тяжело. — Я уже почти все, — как бы в знак подтверждения Хосок затянулся сигаретой слишком уж глубоко, будто за раз хотел выкурить сразу все до остатка. — И вообще, не вини меня в том, что не умеешь одеваться по погоде. Мне вот в зимней куртке ни капли не холодно. — Я безмерно рад за тебя, а теперь будь добр, затянись так еще разок. Откашляться и в тепле сможешь. — Ты моей смерти хочешь? — Не меньше, чем ты моей, раз заставляешь меня сидеть тут и ждать, когда ты свою зависимость удовлетворишь. — Не будь таким снобом. Не ты ли меня еще в школе подсадил? — Сейчас жалею, что не научил с крыши прыгать. Хосок смеется, но взгляд не отводит, не прячет, и даже когда глаза начинает разъедать сигаретный дым, поднявшийся от очередного порыва не щадящего ветра, не смеет их закрывать. Юнги и так редко когда с ним разговаривает, а упоминания школы раньше вообще пресекал, так что Хосок просто радуется возможности снова, как в не особо далекие школьные деньки, но сейчас ощущаемые, как что-то далекое и будто вырванное кем-то осознанно из памяти, вот так непринужденно с ним говорить. Хосок перестал гадать, что именно случилось, а за все время учебы в одной группе не смог набраться смелость подойти и прямо спросить, что такого успело произойти, что из статуса «лучших друзей навсегда» в день, когда они одновременно перешагнули порог университета, они стали чем-то на подобии далеких знакомых. Ему было обидно, безусловно, но в силу долгой многолетней дружбы он из раза в раз находил оправдания и утешал себя каждый день новыми, высосанными из обескровленных пальцев причинами, наблюдая откуда-то снизу лекционного зала в окружении шумных новых друзей за спящим, задумчивым, угрюмым, злым, расстроенным, веселым и с похмелья таким же окруженным тихими новыми друзьями сверху зала, что лишь изредка менял свои стены, но глубоко внутри всегда остававшимся неизменным. Хосок просто радовался, что с ним все хорошо. И что Юнги в угоду своего скверного характера до сих пор не вырвал ему глаза, позволив остаться в роли изредка мелькающего в поле его зрения и слуха наблюдателем. — Все, выдохни, — с этими словами Хосок тушит бычок о стоящую справа от Юнги мусорку и выкидывает в нее едва блеклый огонек. — Ты видел последние новости? — Какие из? Их по сто штук на дню. — Тэхен в следующем учебном году к нам переводится по программе обмена. — Это еще кто такой? — Юнги даже бровью не повел, засовывая руки глубже в карманы и толкая плечом тугую, словно весом в несколько тонн, дверь внутрь корпуса. Конечно, Юнги знал кто это такой. Его имя, фамилию и судьбу, каждый день обрастаемую новыми слухами и сплетнями, было невозможно забыть. Но все равно хотелось, хоть и зная о ком ему сейчас скажет Хосок, верить, что это кто-то другой. — Ну, тот самый, из параллельного класса. У него еще семья какая-то проблемная была. Какая-то проблемная. Да это все равно что сказать, что любая война - это просто драка. Там не проблемами пахло, а сущим кошмаром, который обсуждался всеми и был самой скучной и неинтересной темой для самого Тэхена. Юнги помнил, точно по пальцам мог посчитать, сколько в месяц дней Тэхен появлялся в школе, и сколько из этих дней в панике и страхе шарахался от любого, кто хотел ему просто доброго утра пожелать. А от учителей и вовсе бегал как от огня, на каждый урок приходя последним и уходя самым первым, даже раньше звонка. — А, ну да, тот самый. А что, где он сейчас? — По информации от преподов, он в Пусане смог отличиться по учебе и претендовал на возможность вернуться обратно в Сеул на ту же специальность без потери прогресса по учебе. — По нему не скажешь, что он дышать без этого города не может. — Может, опять в семье проблемы? Юнги не знал и отвечать не стал. Ему было это все непонятно. Он помнил, каким был Тэхен. Помнил по тем немногочисленным дням в процессе учебы, когда удавалось столкнуться с ним в обшарпанных коридорах старой школы и лишь на едва уловимую секунду заглянуть в глаза, которые в памяти отпечатались и до сих пор на сердце где-то под ребрами периодически вместе с ним смотрят на мир. Глаза у Тэхена, словно скулеж озлобленного и голодного животного. Дикие, злые, и лишь местами в них просвечивалось то, что забыть не получалось. Что-то, что язык не повернется назвать обычной тоской. Затравленное, забитое в угол, не имеющее возможности вырваться и отбиться от вечных вопросов, переживаний и самого мерзкого, липкого и тягучего чувства сожаления и сочувствия во взгляде каждого неравнодушного, чья доброта и забота могла ограничиться лишь полным скорби и печали вздохом. Юнги их никогда не забудет. И весь следующий март, сидя за домашкой, мог писать в конспекте только об их обреченности. Весь апрель, когда куртка и толстовка сменились белым лонгсливом, мог слышать только их едва различимые скрипы в шуме проснувшегося от долгой и мрачной зимы города. Весь май, когда каждые выходные выбирались на пляж, в ярких бликах солнца на воде мог различать лишь их потаенный страх под толщей волн. Весь июнь на сессии мог лишь рассказывать о порезах, оставленных на его ладонях, после его появления спустя две недели отсутствия. А весь июль и август в тиканье часов отчетливо различал давящее чувство неизбежности. Юнги не хотел с ним снова пересекаться. Для него Тэхен был тем, что оставлено было в школе вместе со всем остальным. Юнги Тэхена запер в одном из кабинетов, не желая его выпуска, оставляя за ним право стать разгневанным призраком коридоров, что пугает учеников, оставшихся после уроков. Тэхен не должен был пойти дальше, и уж никак не должен был снова оказаться рядом, под его носом, сидя за партой на ряд ниже него, с той же опущенной головой и сомкнутыми губами, разучившимися говорить. Но он сидит. Иногда оборачивается. Иногда что-то спрашивает, иногда что-то отвечает. Иногда просто смотрит, иногда избегает ответного взгляда. Иногда при нем думает о чем-то сосредоточенно, иногда тупо пялится в одну точку без единой мысли в голове. Иногда идет рядом, чуть сгорбившись, а иногда, сорвавшись, убегает прочь. Иногда он Тэхен, которого Юнги мечтал забыть, зарыв под слоем снега и песка. А иногда он Тэхен, которого Юнги поклялся самому себе защитить и вытащить со дна. И, к его счастью и сожалению, последний Тэхен что в школе на первой линейке, что сейчас на первой паре появился раньше на доли секунды, сменившись после на длительные часы того, кого хотелось задушить. Тэхен для Юнги проклятие. Побитое, плешивое, дрожащее, со сломанными руками и ногами приползшее к нему как к последнему остову. — Я тебя ненавижу, — выпалил Юнги шепотом, едва слышимым в погруженной в гробовое молчание аудитории, словно и она с уважением относилась ко дню, когда Юнги решил самовольно лечь в могилу. — Прости, — не сказано, а лишь тенями отброшено на исписанную в словах тетрадь. — Ты знаешь, за что именно извиняешься? — Нет. — Тогда забудь это слово в отношении меня. А когда узнаешь, произносить его уже не потребуется. Тэхен это запомнил на всю жизнь. За два года дружбы он больше никогда перед ним не извинялся.

/end of flashback/

Юнги бы и уснул прямо на этой машине, если бы со столь знакомым и согревающим ревом не проносилась неподалеку от него машина, за рулем которой сидел Тэхен, до побеления костяшек сжавший руль в руках. Юнги его чувствовал на расстоянии вытянутой руки и где-то отдаленно за тысячами километров отсюда одновременно. Стоящий рядом, но так и не давший нормально до себя прикоснуться. И, может, оно и к лучшему. Но для кого угодно, только не для Юнги. — Что-то он сегодня разошелся, — подмечает Хосок, проверяя время и тут же переводя взгляд обратно на мелькавшие по кругу огни. — А что с ним? Чонгук не стал показывать вид, что расстроен, ведь Тэхен не дал ему возможности даже в себя прийти и сесть в машину обратно. Но радость от возможности прокатиться скрывать не намеревался. — Заебался, наверное, — Юнги и сам не знал, сказал он правду или солгал, пресекая любые возможности вникнуть в суть дела. Про Тэхена нельзя было сказать, что он заебался. Точнее, можно было, но это было бы то же самое, что описать события его жизнь одним словом - проблема. Поэтому Юнги и бросает это дело сейчас. Спрыгивает с капота, обходит машину и садится за водительское кресло, проворачивая ключ зажигания и выезжая на дорогу, не пропуская Тэхена и чуть не спровоцировав аварию, которая этим двоим могла стоить жизни. Хосок громко материться, Чонгук от страха и неожиданности закрывает глаза и пятится куда-то назад, туда, где буквально только что стояла машина. А Тэхен, успевший среагировать в последнюю минуту и вырулив с дороги на обочину, чуть не впечатавшись в фонарный столб, сначала сидел, тупо моргая и пытаясь осознать что только что произошло, а потом также резко, но уже без восторга, как десять минут назад, а со злостью и негодованием вылетает из машины, желая врезать Юнги за его беспечность и тупость, которая слишком контрастирует с Юнги, которого все привыкли видеть, но не видит ни его, ни его машины. — Он головой повредился? Какого хуя он творит? — все еще дрожа и запинаясь на каждом гневном слове орет Тэхен, пытаясь перекричать шум, с котором рядом с ним проносится чужая машина. Но Хосок не отвечает, лишь пожимая плечами, а Чонгук все еще в ступоре и все для него происходящее какой-то долгий сон, из тех, которые не вспомнишь после пробуждения, но с осадком после которого проходишь весь оставшийся день. Тэхен преследует взглядом машину на каждом кругу, закипая от безразличия Юнги. Если бы Тэхен хоть на мгновение замешкался, аварии было бы не избежать, и понимание этого вкупе с тем, что Юнги даже не задумался об этом, проворачивая этот трюк, а продолжает только как ни в чем не бывало проезжать уже четвертый по счету круг, заставляет Тэхена до отрезвляющей боли прикусить губу. И именно поэтому, когда Юнги паркуется чуть дальше и все также неспеша, в своей манере полного безразличия и отстраненности выходит из машины, Тэхен срывается к нему, впечатывая свой кулак точно ему в скулу точно также, как в его воображении машина, за рулем которой сидел Тэхен, могла впечататься в машину Юнги. Чонгук что-то неразборчиво кричит на заднем фоне, но Хосок, вовремя успевший схватить его за локоть, приказывает молчаливым, но крайне выразительным взглядом собственной обеспокоенности остаться на месте, не желая вмешиваться и не желая видеть, как эту ошибку совершит кто-то другой. — Совсем чокнулся? — орет Тэхен, замахнувшись для еще одного удара. Юнги же даже попытки оборониться не предпринимает. Лишь молча стоит, приложив холодные пальцы к ноющей скуле, слегка поглаживая и массируя ее, будто это способно помочь. — Хотел проверить твою реакцию. — В следующий раз дам возможность проверить ее на том свете, — не сбавляя громкости выплевывает в лицо Тэхен, но кулак все же опускает. — Другого раза не будет. — Что? — Я сказал, другого раза не будет. Ты больше не сядешь за руль. Ни здесь, ни где-то еще. Ни за эти машины, ни за какие-то другие. Юнги говорит это спокойно и обыденно, словно прогноз погоды на завтра. А Тэхен слышит, в той же обыденности, что завтра, вероятнее всего, мир обрушится. Хотя для него все произошло прямо сейчас. — Это из-за того, что я тебе врезал? — Нет. — Тогда почему? — Когда поймешь почему, разрешение больше не потребуется. Это последнее, что говорит Юнги, прежде чем сесть обратно в машину. И последнее, что слышит Тэхен, прежде чем земля окончательно уйдет из под ног. Все что он может, все что ему остается прямо здесь и сейчас, это отойти на шаг в сторону, в опасной близости пропуская машину дальше, вперед, но не на кольцо, а на дорогу, ту, что заканчивается городом. Тэхен провожает ее взглядом, пытаясь понять и осознать услышанное, но когда вместо ответов приходит лишь жгучее чувство обиды, опускает взгляд, не желая ни смотреть, ни слышать, ни говорить. Он подходит к Хосоку, который уже отпустил Чонгука, но напряжение с которого так и не спало, и бросает ему в руки ключи от машины, которая на короткое мгновение подарила ему трепещущее внутри чувство свободы и облегчения, и которая сейчас, за один короткий разговор, превратилось в ничто, и медленно, спрятав руки все в те же поношенные временем и нервами, страхом, болью и обидой карманы, двигается в ее сторону. — Юнги запретил мне водить. Хосок тяжело вздыхает, сжимая в руке связку ключей. Чонгук, все еще ничего не понимающий, но будто чувствовавший неладное, смотрит сначала на дорогу, по которой 5 минут назад уехал Юнги, а потом на Тэхена, который за последние полчаса поменял три кардинально отличавшихся друг от друга эмоции, но которые били по нему, словно бита по мешку. Он следит за его фигурой, что становится все меньше и меньше, а потом и вовсе скрывающаяся на заднем сиденье машины, и может только как-то слишком уж умоляющее посмотреть на Хосока, для которого все не то, чтобы неожиданно, но неприятно, в надежде хоть какое-то объяснение происходящему найти. — Ну, теперь точно добро пожаловать, — говорит Хосок, сжимая ключи в руке с желанием разломать их к чертовой матери. — Дурдом. — Точнее и не скажешь.