Серо-голубой

— И что сейчас было? Хосок паркует автомобиль напротив подъезда, приглушает двигатель, но из машины не выходит и показательно блокирует двери задних сидений, зная прекрасно, что Тэхен готов был из машины чуть ли не на ходу выскочить, завидев только вдалеке очертания своего дома, лишь бы избежать разговора. — Я сказал, что Юнги запретил мне ездить, — Тэхен буквально выплевывает слова, не смотря при этом ни на Хосока, который следит за ним через зеркало, ни на Чонгука, который пересел вполоборота, стараясь одновременно смотреть за обоими, как будто и они способны броситься друг на друга. — И? — Что и? Хочешь подробностей - иди к нему, меня он не удостоил ответом. — Это потому, что ты ему врезал? Чонгук не решался все это время встревать в разговор и даже не расстроился, когда не получил ответа, даже простого ведения плечами или мотанием головы. Он будто чувствует собственное отсутствие, и даже не знает, хорошо ли это в такой напряженной обстановке или плохо, раз ни он сам, ни его слова ни на что не повлияют. Да и что он вообще может предложить? Он отойти от увиденного не может, а привыкнуть к перепадам настроения - подавно. Наверное, Хосок думает также, а потому помогает Чонгуку получше скрыть собственное присутствие. Ну или он просто не хочет разглядывать еще одно разбитое лицо. — Ты собираешься открывать дверь? — Пока ты в таком состоянии, не рискну. — Но рискнешь приблизиться к состоянию Юнги? Хосок намек понял, посмеялся, но дверь открыть не поспешил. — Я не пойду домой, если ты за это переживаешь. Тэхен надеялся, что Хосок подумает о квартире. Не о том, что в той квартире сидит, затаившись как голодный зверь в темноте, в ожидании глупой напуганной дичи, чью глотку так приятно разрывать на мелкие кусочки. Только вот Хосок это понял, давно догадался, еще со времен школы, когда единственный Тэхен, которого он видел, был помотан, побит и унижен до положения, когда даже под плинтусом пола не разглядеть. Хосок понимает, все они, кроме Чонгука, давно это понимают, изо всех сил стараясь не подавать виду, не комментировать и даже не обсуждать наедине друг с другом. — И куда ты собрался пойти? — Какое тебе дело? — Наверное, никакого. Хосок мнется, бросая беглый взгляд то на Тэхена, который теперь уже не прячет взгляд, а смотрит пристально, прожигая насквозь, то на дорогу впереди, едва освещаемую тусклыми фонарями, то на Чонгука, который от нервов еще чуть-чуть, и переломает все свои пальцы. Слышится щелчок, и уже в следующую секунду дверь распахивается с такой силой, что стало страшно, не улетит ли эта дверь вместе с последними крупицами сдержанности и терпения Тэхена, но когда вслед за этим грохот разрезает натянувшееся напряжение, приглушающее чужие шаги, становится будто в разы легче дышать. И Хосок этим пользуется, шумно выдыхая все то, что старательно держал внутри, оставляя только крохи сил, с которыми до побеления костяшек сжимает руль и снова задерживает дыхание, лбом упираясь в чуть дрожащие пальцы. Чонгуку он сейчас завидует. Чонгук слишком уж отстраненно сидит, не выдавая на лице ни волнения, ни переживания, ни какого-то легкого чувства страха и неуюта, словно Тэхен забрал если не это, то всего Чонгука целиком. Но только Чонгук все еще тут, боязливо как-то и очень тихо, незаметно даже для себя, втягивает разряженный воздух, перебирает пальцами на коленях в тени, не смотрит никуда и даже мыслями лишними боится стать зажженой спичкой в газовой комнате. — Ты за это извини.. У Хосока голос слегка подрагивает, и он тянется выключить печку на холодном обдуве. — Ты же здесь ни при чем. — Заставил тебя невольно стать свидетелем ясельной подгруппы. — Они часто так? — Последний раз был, когда Тэхен только перевелся и даже месяца не отучился. Но у Юнги тогда крышу похлеще снесло. — Да я бы не сказал, что он сейчас был адекватен. — Поверь, сравнивая с Юнги в прошлом, это - пылинка. — Я никогда не видел Юнги таким. Чонгук поджимает губу. И правда пытается вспомнить его таким, каким увидел несколько часов назад. Юнги у него в голове и далеких воспоминаниях минувших лет помнится человеком, который порой забывает о мире вокруг. Он не придавал значения тому, что было для людей центром жизни, получал всегда то, ради чего люди кожу и мышцы рвали, и никогда не говорил ни слов благодарности, ни слов прощения, делая непреднамеренно собственное мнение для некоторых выше личного. Он видел Юнги всяким, но не таким. Таким разочарованным. — А что было в прошлом? Хосок поднимает на Чонгука уставший взгляд, смотрит долго и внимательно, перебирая в голове миллион мыслей и ни одной одновременно, и, не придя ни к одной хоть сколько то утешающей идее, отворачивается, легким нажатием на кнопку открывая дверь со стороны Чонгука. — Пообещал не рассказывать. Юнги может, или Тэхен, но вряд ли захотят. — Возбуждать и не давать очень подло. — Сорян. Но чужая удаляющаяся фигура вряд ли это услышала.

***

— Ты где? — слышится по ту сторону телефона, где-то очень далеко, но голосом пробирающее, царапая скелет под натянутыми мышцами и кожей. Намджун не отвечает, затаив дыхание, прислушивается к бьющему шорохом ветру, к торопливым, чуть ли не бегущим шагам, и к прерывистому дыханию, что сбито бегом от кого-то или от себя самого. Намджун растянуть этот звонок хочет, получше расслышать звуки чужих чувств, но время не позволяет, и Тэхен не позволяет тоже, громче прежнего крича в трубку его имя, что слышится от него совершенно иным, не принадлежавшим ему. — Тут я, тут. Дома сижу. — Надо выпить. — Где и во сколько? — и успевает после лишь на мгновение обернуться назад. Чимин, лежавший все это время тихим и незаметным, будто деталь интерьера, заслышав за спиной шаги и разговор, что ощущается как колюще-острое ранение, поднимается на локтях, спускает ноги вниз, пальцами зарываясь в ковер, и встречается взглядом своим с чужим, не различая его сквозь ночной мрак, но ему будто и не надо, и в спешке опускает, шаря руками в поисках своей одежды. Чимин понимает прекрасно, что Намджун с ним ненадолго. Понимание это словно давит с силой на горло, заставляя пытаться проглотить слишком огромны ком обиды и боли, но попытки не приносят результата, а разрывающее чувство, что особенно отчетливо чувствуется вмиг заслезившимися глазами, торопит искать в толще темноты свои джинсы, торопясь уйти быстрее, чем его снова бросят. Чимин хочет убежать раньше, чем сбегут от него. Но Намджун подходит и одним сильным нажимом на плечо садит Чимина обратно на постель, продолжая смотреть при этом в окно и вслушиваться в голос Тэхена. Но руку не убирает. Намджуну нужен Чимин, особенно сейчас, в доступности, с возможностью прикоснуться. Сейчас, когда Тэхен диктует адрес бара и что сам он там будет через 10 минут, что займет им стол, и что готов даже пиво оплатить, лишь бы Намджун пришел и посидел с ним, а не оставлял одного. И именно поэтому Намджуну нужен Чимин. В момент, когда сам является чужой необходимостью. Особенно если это Тэхен. — Понял, скоро буду, — и сбрасывает трубку. На Чимина смотреть он так и не решается, продолжая давить своей рукой на такое легкое плечо, от которого едва ощущаемое тепло исходит, но и этого достаточно с горкой. — Не ложись спать, пока я не вернусь. — Я постараюсь. А улыбка только шире становится, и легче, что Намджун, даже когда начал одеваться, так до сих пор и не взглянул в его лицо. Знает Чимин, зачем улыбается, и знает прекрасно, что на эти грабли он наступит снова и снова. Пока они окончательно на расшибут лоб.

***

Тэхен бьет пальцами по обшарпанному темно-коричневому столу, сидя на маленьком стуле без спинки и чувствуя как все тяжелее и тяжелее становится держать хоть сколько-то прямую спину. Выпитый залпом 0,5 бокал стоял на самом краю, и Тэхен прожигал его взглядом, будто это могло наполнить его обратно, но это не помогало. Зато помог бармен, легким движением руки забрав его и таким же легким вернув обратно, но уже полный. Только Тэхен к нему за прошедшие несколько минут так и не притронулся. Ждал, что он сможет точно также унести отсюда что-то внутри и вернуть абсолютное ничего. — Так ты расскажешь? Должна быть причина, почему ты решил вернуться спустя год, как тебя тут не было. Сокджин упирается руками о барную стойку, стараясь ухватиться за чужой взгляд и внимание, но Тэхен всегда так мастерски прятался и убегал от всего вокруг, что это превратилось в своего рода игру, которую так и никогда не удавалось выиграть. Даже в ничью. — Тяжелый день. Месяц тоже. Тэхен немногословен, но Сокджин научился читать его слова в каплях на стенках пустого бокала. Некоторые из них походили просто на бессмысленный набор букв, но те, что удавалось отгадать под слабым тепло-желтым светом в помещении, откладывались на подкорке и всплывали в те дни, когда Тэхен заваливался сюда, как сейчас, и уходил вместе с рассветом, шатаясь из стороны в сторону. — Да ну брось. Что у тебя там тяжелого может быть? — Мне тоже очень интересно. Намджун слишком бесшумно, но со вторым бокалом пива в руке подошел поближе, не торопясь садиться рядом, но и не стесняясь жадными глотками пить светлое. — О, так он для тебя заказывал. Сокджин крепко пожимает протянутую руку, кидая взгляд на Тэхена, который сам позвал, но теперь очень сильно жалеет об этом, не подумавший в порыве действий, что без вопросов его здесь не оставят. — Неважно. — Ну уж нет, приятель, иначе заставлю платить за предыдущие разы. — Не припомню такого. Но Сокджин помнит, и даже сейчас видит тень, сидящую за соседним столиком, которая пьет пятую кружку по счету и только тихо извиняется. Год прошел, но Сокджин что сейчас, что тогда, готов был наливать и сидеть неподалеку, разрываясь между желанием задать миллион вопросов, но и при этом получить все ответы не говоря ничего. — Юнги с ума сошел? Намджун не церемонится с выражениями, однако на горьком опыте уже понял, что с Тэхеном есть только два варианта: молчать, пока он не пошлет нахер, или давить, пока он не пошлет нахер. — Да ты прям мистер очевидность. — Я думал, вы с ним уже не общаетесь. — Попробуй тут рискнуть отказать хоть в чем-то, – слова Тэхена утопают в толще пива. — Особенно когда он так хорошо знает твои слабости, – Намджун тоже отпивает пива, но взгляд не отводит. — И что он сделал на этот раз? — Запретил мне ездить. Выскочил за рулем прямо мне под нос, а после того, как ему нос расквасили за долбоебское поведение, как ребенок надулся. — Юнги сел за руль? — Ты врезал Юнги? Оба, Намджун и Сокджин, одновременно, с неподдельным удивлением и отдаленным восторгом в вопросе только от одного, оборачиваются сначала друг на друга, а потом также удивленно на Тэхена, который сначала нервозно откинулся назад, опираясь на несуществующую спинку и держась руками за край стола, а потом и вовсе срывающийся с места и уходящий в сторону туалета, оставляя этих двоих самостоятельно разбираться со всем услышанным. Все таки, они хотели лишь узнать, что произошло. О пояснении и разжевывание слов не было. — Ты с Юнги не говорил? — Не-а. Я ушел раньше всех, а потом мне звякнуло это горе. — А Хосок с вами был? Может, он пояснит. — Вряд ли он сам успел что-то понять. Чонгук еще есть, но там тоже мало что вытянешь. — Чонгук? — Ага. Брат Юнги, недавно объявился. Намджун обводит подушечкой пальца край бокала, обдумывая состояние и того, и другого. Поведение Юнги не удивляет, однако хотелось бы, чтобы он перестал изводить всех вокруг своим уебанским поведением, но с другой стороны, зная Юнги и его привычку ничего не делать просто так, крайне сложно поверить, что он мог обидеться на что-либо и пойти на необдуманные действия. Так что либо Тэхен что-то не договаривает, и есть небольшой шанс узнать о всех пробелах от других, либо никто из них на самом деле не знает Юнги и все это время только притворялся, рассчитывая в скором времени убедить всех, себя и Юнги в правдивости. Только вот Тэхен сказал все как есть, и остальным, если так подумать, добавить будет нечего. Но и смириться с поведением Юнги трудно. — И что? На него так брат влиять начал? — Тяжело сказать. Чонгука никто и так не трогает. — Но Тэхеном все равно не получается не восхищаться. Как ты осмелился ему в нос дать? – восторженный вопрос ударяется о пустой желудок вернувшегося Тэхена, который занимает свое место обратно, тянется к бокалу, но спустя секунду возвращает его обратной — Выбесил, вот и не сдержался. — Больше меня волнует, как он после стольких криков о том, что без прав не сядет за руль даже если один на планете останется, все равно в машину залез. — Честно, он уже заебал, – выплевывает Тэхен, глотая пиво, не чувствуя ни его вкуса, ни его запаха, и жажду при этом не утоляя. — Нравится творить всякую дичь и думать, что остальные схавают? Пожалуйста. Только я ему все, что напихал, выплюну в тарелку с обедом. Пусть или давится, или ищет, кому еще скормить. Тэхен выпаливает на одном дыхании и сам поверить собственным словам не может. Ни их смыслу, ни их окрасу. Когда он успел научиться так остро реагировать на неприятности? Когда для него поведение других стало иметь такую весомость? Тэхен уверен был, что его уже ничего не удивит, а оказалось наоборот. Оказалось, что если человек, который заставил сквозь страх ощущать уважение и сквозь тугой ошейник чувствовать привязанность, убирает все подоплеки, становится почти неотличимо насилие от искренности собственного сердца. А если ты еще и привыкнешь и начнешь рядом дышать полной грудью, лишаться этого чувства безопасности сравни с заживо содранной коже. Но попробуй объясни это Тэхену понятно, пока он припадает губами к уже третьему по счету бокалу, разрываясь от мыслей и чувствуя, как трещит по швам все, что выстраивал старательно годами. Но, может быть, это было построено Юнги, раз одним поступком он смог разрушить все то, что Тэхен считал своим. — Я поболтаю с ним. — Делай что хочешь, но меня не втягивай. — И ты будешь этим доволен? — Я буду доволен возможности больше никогда с ним не говорить. — Ты уверен? — На что ты намекаешь? Намджун не знает, как объяснить, и взгляд, которым его прожигает сейчас Тэхен, ни капли не помогает. Как объяснить человеку, которого он впервые видит таким? Сорвавшемуся с границы, перешагнувшему через обрыв? Он привык к Тэхену, у которого базовое состояние, это – устал, не выспался, голоден и хочет спать. Да и как себя вести, когда Тэхен за вечер сказал слов больше, чем за все время знакомства. Намджун с одной стороны не хочет, чтобы Тэхен мучался, но и не хочет, чтобы эта ситуация затягивалась из-за молчания всех вокруг и тем более из-за его собственного молчания. — Я пытался с ним поговорить, но тебе ли не знать, что у него в поле зрения только его собственный кончик носа? Против таких аргументов и сказать то нечего, а потому Намджун, тяжело вздохнув, садится рядом с Тэхеном, не слишком близко, но и не слишком далеко, заказывая у Сокджина порцию жареного арахиса и чесночных гренок. Думает, что раз сказать пока ничего не может, то хотя бы сделает то, о чем изначально просили. Побудет рядом с бокалом пива. — На пары завтра не идешь? — Я заболел. И этого становится вполне достаточно в качестве точки в этом диалоге. Сокджин, когда приходит к ним с тарелкой снеков, которых намного больше, чем они заказывали, а еще с третьим бокалом пива, сообщает, что они его последние гости на сегодня. — В уно хотите? — Раздавай. Где-то в холодной квартире кому-то на телефон приходит сообщение, что посиделка затянется. Но этот кто-то не ответит, потому что во сне они крепки держатся за руки.