Симфония покоя

      Первым делом, когда Маринетт оказалась у себя в комнате, она с удивительной решимостью начала снимать плакаты и фото Адриана со своей стены. Ее чувства к нему ни на секунду не угасали, однако терпеть боль от неразделенной любви она больше не могла.       Со слезами на глазах Маринетт убирала каждое напоминание о своём однокласснике в огромную коробку, которую потом она положила под стол. А затем, когда фотографии были сняты и на пустой стене остались лишь ее небольшие заметки по учебе, девушка обессилено уселась на пол и обхватила свои подрагивающие от рыдания плечи. Уставшая, с разбитым сердцем, Маринетт игнорировала рядом летающую Тикки, которая пыталась подбодрить хозяйку. Квами не могла понять резкую перемену в ней: Маринетт молчала, лишь иногда шмыгая носом.       Маринетт устала: устала от своей застенчивости, устала от своих заиканий перед Адрианом; она понимала, что на такую неуклюжую растяпу он не посмотрит никогда. В очередной раз услышав, что он влюблён в другую, Маринетт захотела узнать побольше об этой девушке. «Смелая, решительная, уверенная» — слова Адриана до сих пор звучали в ушах Маринетт, а его нежная, но в то же время грустная улыбка, появляющаяся на лице Адриана при мысли о возлюбленной, никогда не исчезнет из ее головы. Маринетт сдалась и приняла поражение: Адриан ни за что на свете не посмотрит на неё с такой же улыбкой.       Разбитое сердце болезненно давало о себе знать, и Маринетт пыталась заглушить рыдания, отчаянно вырывающиеся из ее груди. Она чувствовала себя беспомощной, и оттого начинала себя презирать — она была далека от идеала Адриана. Смелая, решительная… Имеет ли она право называть себя такой, если на ней нет маски Ледибаг, которая всегда внушала ей уверенность?       Маринетт прекрасно осознавала, что она ни на шаг ближе не придвинулась к статусу девушки Адриана. Возможно, она действительно ему была дорога и считалась хорошей подругой, но это все не то — не то, что ей нужно было, что она желала на самом деле. Взрослея, Маринетт хотела только большего: хотела быть в его объятиях, хотела поцелуев с ним и близости; она больше не могла смотреть на его спину в классе и мечтать о неисполнимом. Догадывался ли Адриан, что все это время в него безответно была влюблена девушка, которая сидела сзади него на уроках? Догадывался ли он, какую боль причинял ей своим неведением?       Маринетт пыталась забыться и найти выход: не сидела дома, все свободное время проводила либо с друзьями, либо над эскизами. Но этого всегда было недостаточно: только становясь Ледибаг и сражаясь со злом, девушка на короткое время забывала о своей второй жизни и о своих страданиях. Подолгу она не хотела трансформироваться обратно в Маринетт с разбитым сердцем: чаще она стала бывать в образе храброй героини, под маской которой скрывалась хрупкая и романтичная натура.       Но даже Ледибаг приходилось возвращаться домой, где Маринетт снова сталкивалась со своим отчаянием. Как оказалось, расстаться с мечтами было непосильной ношей для юной девушки. Она надеялась найти помощь извне, и у неё получилось: спасение пришло внезапно, когда на крыше в очередной раз появился «чёрный котик».       Маринетт до сих пор не знала, что же забыл верный напарник в ее доме, но она была этому несказанно рада. Ей нужно было поговорить с кем-то, кто не знал о ее любви, кто не имел прямого отношения к Адриану. Она хотела забыться, хотя бы на минуту не возвращаться к мыслям о своей тяжелой ноше. В те минуты, когда Маринетт чувствовала себя особенно слабой и уязвимой, ей всегда помогал Кот Нуар: он был ее преданным товарищем, опорой, а самое главное, ее спасением. Маринетт хотела погрузиться в другую часть своей жизни, в жизнь Ледибаг, в которой не было Адриана. Маринетт хотела открыться Коту и полностью ему довериться.       Сначала их разговор начался с привычных для обоих банальностей: Кот флиртовал и шутил, Маринетт пыталась не ехидничать и посмеивалась вместе с ним. Она поймала себя на мысли, что ей было очень легко с Котом: он был таким родным и близким, ей казалось, что она может ему рассказать все на свете; видимо, повлиял тот факт, что Кот Нуар не раз спасал ей жизнь во время боёв. Маринетт всегда осознавала, как она сильно дорожит своим напарником, но, к сожалению, ее чувства к Адриану были сильнее. Маринетт начинала жалеть, что не влюбилась в Кота раньше, ведь тогда ей бы не пришлось страдать.       Разговор был лёгким и непринужденным, но Маринетт заметила, что Кот Нуар был слегка печальным. На нем была та же грустная улыбка, которую она увидела на Адриане. Маринетт хотела бы расспросить, но она догадывалась, в чем дело: Кот был так же безнадежно влюблён, как и она сама. Маринетт никогда раньше не чувствовала угрызений совести перед Котом: она всегда была честной с ним и не смела даже давать намёк на продолжение их отношений, но сейчас, когда она сама была в таком же положении, что и ее безмерно дорогой напарник, в ней проснулась вина. Она потянулась к нему, чтобы обнять, выразить всю благодарность за то, что он всегда был рядом, хоть и он не знал, что перед ним стояла самая настоящая Ледибаг.       Кот Нуар был тоже в отчаянии, Маринетт это чувствовала по его сердцебиению и по нежности его объятий. Ему нужен был друг, верный советчик, который бы разделил с ним его терзания. Несколько лет Кот Нуар пытался добиться сердца главной героини Парижа, но все было тщетно: он устал, хотел забыться, сбежать от всех. Маринетт услышала от него, как он желал нежности, как он хотел, чтобы беспощадные мысли на секунду оставили его в покое. Маринетт никогда раньше не замечала, насколько сильно они похожи. В этот момент они оба почувствовали некую связь: искра промелькнула между ними, стоило им только посмотреть в глаза друг друга — красивого василькового и изумрудного цветов.       Они встретились: два разбитых сердца, две ноющие души. Никто из них не мог сказать, кто сделал первый шаг: отчаянно пытающаяся забыть своего возлюбленного Маринетт или жаждущий внимания Кот Нуар. Хотя Маринетт могло показаться, что это она в нужный момент приподняла своё лицо так, что ее губы оказались совсем близко к губам Кота, однако именно Кот первым наклонился к ней и почувствовал приятное возбуждение внизу живота. Не прошло и секунды, как они поцеловались: необъяснимое притяжение соединило двух несчастных. Они целовались безудержно, с желанием, с опьяняющей страстью: Кот уже не был героем, а Маринетт не была обычной девушкой; они были тонущими в своих чувствах любовниками, которые видели спасение лишь в друг друге.       Дальше Маринетт припоминала смутно: его руки обхватили ее спину так, как будто боялись ее выпустить из своих и без того крепких объятий; пальцы Маринетт больно сжимали волосы Кота, другой рукой она расстегивала его костюм. В ту прекрасную парижскую ночь они продолжали целоваться, оставляя отметки на шеях и кусая губы, стонать и жаждать большего, намного большего, чем раньше они могли бы себе представить.       Что творилось в голове тогда, Маринетт думать не хотела. Ей нравилось очарование той атмосферы: опьяняющая близость Кота и приятная тяжесть в ногах, заставившая обоих упасть на пол, где они продолжали отдаваться своим чувствам. Они оба не заметили, как верх одежды Маринетт уже лежал возле них на том же холодном полу, а ее руки блуждали по обнаженному торсу Нуара. Но когда Кот, которому казалось, будто он потерял контроль над разумом, коснулся оголенной груди Маринетт, та со стеснением прошептала «не здесь». Кот Нуар отстранился и непонимающе посмотрел на покрасневшую девушку, которая потянулась к своей спальне, после чего он догадался, что все это время они находились на открытом для всего Парижа балконе. И Коту ничего не оставалось сделать, кроме как переместиться во внутрь комнаты, на кровать своей одноклассницы. Кот Нуар удивлялся, как сильно она могла им управлять в ту минуту.       Но пара не прекращала целоваться: Маринетт четко осознавала, что она боялась его потерять. Она не хотела этого ни тогда, ни сейчас — не хотела лишиться его рук и губ. В тот момент она чувствовала, как это было неправильно: дышать им, думать о нем, видеть своё существование прямо сейчас только в нем. Исчезла ответственность за жизнь горожан, пропали обязательства школьницы, примерной дочери и близкой напарницы: в ее комнате существовали только она, Кот Нуар и их страсть, которую они оба не могли остановить. Она, как огонь, только больше подпитывалась их болью и желанием забыться, уйти из реальности. Однако Маринетт этого было мало: мало одних его губ, мало их обнаженных тел. Стонами она реагировала на его ласки, ее грудь идеально помещалась в его ладонях, а на ее коже оставались лёгкие приятные царапины от его когтей. Маринетт хотела большего, и Кот будто бы смог прочитать ее мысли, аккуратно пальцами спускаясь по ее плоскому животу ниже, где скапливался жар всего тела.       Маринетт помнила, как сжимала простыни, а в ее стонах неосознанно звучало имя Нуара. Мольбы не останавливаться доносились до ушей Кота, пока тот доставлял удовольствие девушке. Кот Нуар сам тогда не знал, как в нем помещалось так много страсти и столько же — нежности. Он вошёл в неё, аккуратно, целуя ее щеки, облизывая ее губы, дожидаясь разрешения продолжить начатое. А дальше обоих поглотила неизведанная темнота: ритмичные движения, безумно стучащее сердце, жар тел, глубокие поцелуи и ещё больше стонов. Маринетт забыла на мгновение, как дышать, забыла, что помимо неё в этом мире есть столько забот и проблем. Все перестало существовать в один миг под тяжелым телом Нуара. А самое главное, она забыла о своей боли, которую причинял ей другой человек.       Кот покрывал поцелуями все тело обнаженной девушки: в нем отчаянно кричали его неразделенные чувства. Он, как и Маринетт, слишком долго их копил внутри себя, слишком долго мучился из-за своих желаний и мыслей. Все это вылилось наружу потоком безумной страсти и наслаждения: они оба прекрасно понимали, кому должны были быть адресованы их чувства, но в ту ночь они забыли о них, забыли о себе, забыли о том, кем являются друг для друга.       В ту ночь они доверили свои тайны, открыли свои израненные души, показали, как долго их терпение причиняло им боль. Наградой за это доверие послужила ранее невиданная для них услада: один миг, и они оба, уставшие и вымотанные, лежали со сбившимся дыханием, не в силах поверить в то, что случилось между ними. Не было ни стыда, ни страха, никакого смущения: Кот Нуар и Маринетт раз и навсегда поняли, что нашли утешение в друг друге.       Первым пришёл в себя Нуар: он нежно провел ладонью по щеке Маринетт и неспешно застегнул свой костюм не без помощи самой девушки, которая напоследок не забыла поправить ему ремень. Кот Нуар аккуратно взял в свои руки лицо подруги и нежно поцеловал ее в лоб на прощание, благодаря за сегодняшнюю ночь. Ему нужно было возвращаться домой, но он поймал себя на мысли, что он не хотел никуда уходить.       Маринетт не знала, как вести себя с ним: не знала, к чему приведёт их сегодняшняя ночь, но она не хотела думать о том, что они сделали что-то неправильное. Наблюдая за тем, как Нуар, подобно кошке, выпрыгивал из ее окна и скрывался в темноте Парижа, Маринетт поняла, что она не хочет, чтобы эта ночь оказалась последней для них.       Не было смущения и утром, только непонятная для девушки печаль и смятая постель как напоминание о случившемся. Маринетт с надеждой целую неделю поглядывала на окно, пытаясь увидеть в нем знакомый силуэт. Тикки, все время летавшая рядом, хотела достучаться до неё, высказаться, объяснить, почему она считала это недопустимым: хоть квами и знала, что не имеет право вмешиваться в личную жизнь Маринетт, она не могла перестать о ней беспокоиться. Но та как будто не слышала ее: по-прежнему раненое сердце Маринетт нуждалось в защите и поддержке, которую, если не Адриан, то Кот точно смог бы оказать.       Через неделю Кот Нуар снова появился, но не без цветов, ведь в конце концов он считал себя неким рыцарем для Маринетт. Красные розы подходили ее утонченной натуре; по его мнению, такой подарок был прекрасным извинением перед юной девушкой за его исчезновение. Но Маринетт было все равно: она потянулась к нему, как и в прошлый раз, чтобы снова попасть в те самые, нужные ей объятия, о которых она грезила все это время. Ей снова хотелось почувствовать его ладони на своей спине, его запах, его дыхание на своей коже. Нуар хотел того же: хотел снова вкусить сладость ее губ, окунуться в ее таинственный мир, приблизиться к ней; слиться воедино с той, кто поможет ему избавиться от страданий.       Кот Нуар стал приходить к Маринетт: сначала раз в неделю, затем чаще. Они подолгу разговаривали, смотрели на звёзды, занимались любовью. Для них это стало казаться настолько естественным, что стали задаваться вопросом: почему они раньше не замечали, как нужны друг другу?       Они не могли найти точное определение тому, что происходило каждый раз в комнате Маринетт. Но они оба знали, что не хотят, чтобы это заканчивалось. В конце концов им наконец-то стало легче: Кот перестал грустить, а болезненные раны Маринетт перестали напоминать о себе. И даже если ей казалось, что та боль возвращается, крепкие руки Нуара могли исцелить ее, стоило ему лишь прикоснуться к нежной коже девушки.       Но Маринетт чувствовала вину. Она знала, что было неправильно позволять Коту приходить к ней ночью и не раскрывать ему свою личность. Однако страх потерять не только друга, но и своего спасителя был сильнее угрызений совести. Да и она ничего не могла с собой поделать каждый раз, когда ее губы соприкасались с губами Нуара, чтобы снова утонуть в их необычной связи. Она также знала, что и Нуару было хорошо: он сам приходил к ней, не предупреждая ее; трепетал перед ней, позволяя становиться марионеткой в руках власти той магии, которая окутывала их, стоило лишь им остаться наедине. Маринетт и Кот Нуар довольствовались друг другом, а разве то не было главным, что их обоих все устраивало? Маринетт так и не смогла найти ответ.       А тем временем Кот был особенно счастлив: в нем наконец-то приутихли безответные чувства к Ледибаг, ведь каждый раз, находясь в компании Маринетт, он забывал обо всем на свете. Для Нуара теперь не было большей радостью, чем разговаривать со своей принцессой допоздна, щекотать ее нежную кожу, становиться ее котом на всю ночь. Он не знал, как описать свои чувства к этой девушке, но знал, что он не хотел с ней расставаться. И все было хорошо, только одно его смущало: где-то он уже видел эти сережки в ушах Маринетт.