Тупая Восстановляшка №3

Симпатичный всё же самолёт, административный, то есть маленький реактивный, на десять пассажиров. Столики, диваны, кресла, вот и весь салон. В НИИ появилось четыре собственных самолёта, которые благодаря связям с аэрофлотом в проекте ТУ-144, мы могли эксплуатировать. Но в рамках почти собственного центра ДОСААФ, и аэродрома, который использовался для обучения лётчиков. Я только слегка доработал полосу до международного уровня, даже больше. Руководство отчиталось о достижениях, а я – получил собственный авиапарк. За свой счёт, конечно же, но в этом времени и в этой стране к собственному летательному аппарату относились с крайней степенью шизофазии. Мне кажется, правительство боялось самолётов и самого факта того, что люди перемещаются на чём-то, что может пересечь границу советского союза. Хотя вполне успешно действовали авиаклубы, требования были как к космонавтам. До эпохи всеобщей либерализации авиации ещё долго, но надо по-моему уже сейчас предпринимать какие-то шаги, чтобы потом не получилось так, что мы позади планеты всей и как всегда экстренными мерами, не глядя рубим от плеча, а потом ещё удивляемся, что дров наломали… Съезд продолжался – пятое апреля на календаре, и в мире происходят любопытные события. В Китае, во Вьетнаме, В Америке, но меня это мало волнует. Меня больше волнует то, что Петька, баран наш, задумал жениться. И не на ком-нибудь, а на нашей Анке пулемётчице – девушке Кате, которая в НИИ занимает должность его секретарши. И вот, вваливаются ко мне эти здоровенные красные морды, радуют такой новостью, я их поздравляю, конечно, но на моей памяти зависимость довольно твёрдая – хороший семьянин это плохой руководитель. И наоборот. Плохой семьянин – хороший руководитель, хорошо работает тот, кто не отвлекается на семью, на детей, на женщину, и не имеет ощущения улыбчивого обывателя-мещанина, которое возникает после нескольких лет жизни у каждого женатика. Он творец, он лидер, он как лев в прайде, ему нельзя становиться наседкой. Так что боюсь, Воронов потерян для нас. Если конечно позволит семейной жизни захватить себя… Самолёт развернулся на рулёжной дорожке и двигатели начали сбавлять обороты. Из кабины пилотов вышел бортмеханик. – Товарищ Чаплин, прилетели. – Да, я вижу. Опускайте трап, мы задержимся тут ненадолго – час-два максимум. Механик кивнул и пошёл опускать трап. Он был встроенным – одна из модификаций в этом самолёте. ТУ-134, который только в этом году серийно начали выпускать, ещё не примелькался и никому толком неизвестен в аэрофлоте, немногие лётчики на нём летали. Однако, та модификация, которую сделал я – значительно отличается от оригинала. Двигатели мощнее, тише, экономичнее, самолёт чуть легче, топлива больше, и салон имеет уникальную отделку под бизнесджет. Бежевая светлая кожа, удобные большие кресла, столики, диван, имелась кухня, душевая, бар, и много чего ещё. Комфорт за гранью приличия, проще говоря, и дизайн в духе бизнес-самолётов двадцать первого века. Спустившись по встроенному трапу, я осмотрелся. Здесь было отвратительно! Весна, я имею в виду – конечно, здесь на аэродроме ещё более-менее прилично, но плюс десять, ветер холодный, промозглый, в такой ветер обледенение схватить легко. Здание аэровокзала было в полукилометре, и к нам выехал аэродромный автобус – какой-то на базе обычного городского, какие в москве ходили. Он подъехал и забрал одного меня. Водитель – мужик в свитере и с сигаретой во рту. Заметив мой неодобрительный взгляд, он её тут же потушил. – Простите. Куда везти? – В аэропорт. В аэропорту была та ещё толкучка – в связи со съездом, а значит появлением в магазинах и Петровска, и Москвы, товаров, которые обычно не продают, тут возник ажиотаж – народ массово ломанулся в Москву, на самолёте, за покупками. Подумать только – на самолёте за покупками и это в двадцатом то веке! Найти в такой толкучке нужных людей очень и очень непросто. Поэтому пришлось идти к стойке милиции и попросить вызвать по громкой связи нужных людей. Вскоре появились они – мужик, лет за шестьдесят, одноногий, улыбчивый, и полноватая женщина, оба с истинно-советским внешним видом – то есть особо и не приметишь их в толпе. Женщина заметила меня: – Ой, а это вы нас звали? – Я, добрый день, – склонил я голову, будучи максимально вежливым, – Антонина Петровна, Алексей Сергеевич. Позвольте представиться – Чаплин Василий Иванович, можно просто Василий. Заместитель руководителя НИИ-721 по материальному снабжению, транспорту и безопасности. Женщина неловко поправила на себе довольно унылое пальто: – А нас вы видимо знаете. Я так рада вас видеть. – Да что там, конечно мы рады, – перебил её муж. Он был улыбчивым, активным, и в целом, имел вид очень бодрого мужичка предпенсионного возраста, – как долетели? Обратно то мы нескоро улетим, билеты сколько раз спрашивали – говорят нет, раскупили всё. Съезд партии в Москве. Ну вы то наслышаны. – Более чем, – улыбнулся я, – все вопросы мы уже уладили. Позвольте ваш багаж? Пойдёмте. Я поднял тяжеленный баул, который тащила женщина, и попёр его к выходу на взлётную полосу. Там же стоял милицонер. – Постойте, товарищ, вы куда? – остановил он меня, – в очередь. – Ну вас с вашими очередями, у нас спецрейс. – А, – он посмотрел мне за спину на этих двоих. – Со мной. Идёмте, – махнул я им рукой. До самолёта мы доехали на том же автобусе. По всей видимости водила не сильно то и работал. Проигнорировав вопросы от спутников, я затащил чемодан по трапу наверх и помог мужику с одной ногой забраться, благо тут были очень удобные поручни. Первый пилот ждал нас в тамбуре. Эти двое слегка остолбенели, войдя в салон. – Можем лететь обратно, – кивнул я пилоту, – все дела сделаны. – Слушаюсь, – бодро сказал он в ответ и приказал механику закрыть люк и убрать трап. – Проходите, – я слегка тронул за руки остолбеневших супругов, – занимайте места, пристёгивайтесь, мы взлетаем. – Э… а нам точно можно? – В смысле? Мужик не дал жене сказать вторую реплику: – Ну и самолёт! Это что же, вам всем такое полагается в москве? – Нет, это эксклюзив, - улыбнулся я, – вы проходите, занимайте места, раздевайтесь, располагайтесь как дома. Я принесу прохладительное или горячительное – это уже как пожелаете. – Никогда таких самолётов не видел. Новая модель? Что-то вроде правительственного? Насколько же большая шишка этот наш зять? – Он не шишка, – сказал я, – однако, живёт не хуже первых лиц государства. А я думаю и лучше, причём намного. Он занимается удивительным и крайне, невероятно важным для страны делом. – А, что-нибудь с космосом? – И с космосом тоже. Мы в НИИ разрабатываем микрочипы. Электронику. А это большие деньги, причём часто в валюте, – я пришёл с посудой и бутылками, и закусками, к столику, за которым скромно сели супруги. Мужик хлопнул в ладоши, потерев: – Вот это по-нашему. Наливай! Я поставил всё это и помог им пристегнуться, после чего сел напротив, в глубокий и мягкий кожаный диван. – Сейчас мы взлетим, наберём высоту, и можно будет встать. На взлёте, бывает, потряхивает, так что правила безопасности весьма разумные. – Это мы понимаем, нешто дураки совсем, – мужик улыбнулся широко, – А ты, сынок, тоже с нашим зятем работаешь? Расскажешь про него? – А что про него рассказывать? Человек совершенно не советского склада ума, специалист довольно узкого, но крайне востребованного профиля. Приходится родственником председателю совета министров товарищу Воронову, но родственных отношений у них нет. Я уж не знаю, что за чёрная кошка между ними пробежала. Но это дело такое – придёт время – помирятся. Высоко ценится товарищем Шелепиным и товарищем Семичастным, как специалист высочайшего класса в деле интеграции микроэлектроники – в деле, на которое в правительстве возлагают основные надежды по экономическому росту и преодолению тотального экономического кризиса. НИИ я бы сказал, больше создано как его личная вотчина, нежели он в НИИ как работник. – Вот это я называю – большой человек, – Алексей Сергеевич оглядел самолёт. Мы выруливали на взлёт и в этот момент нас слегка тряхнуло. Понятно что – пилотов я конечно обучил, дал полетать, но к тому, что двигатели очень мощные – по десять тонн тяги на каждом, они не привыкли. Поэтому мы слегка быстро тронулись и оторвались от полосы уже на её середине – самолёт то пустой, и четверть топлива выработали. Когда унылые пейзажи за окном наклонились, я оторвался от иллюминатора. Вскоре мы набрали высоту и поднявшись, я подошёл к соседнему столу, где был установлен телефон, снял трубку и набрав номер, сказал Толе, что пассажиров забрал и скоро буду в Москве. Пусть через три часа встречает в аэропорту. * * * * * Вообще, тема русского сверхзвукового самолёта была очень тяжёлой. После моей помощи Туполевцам Шелепин попросил сделать ему доклад о состоянии дел в авиации, и я накатал ему такую маляву, что он наверное должен схватить нервный срыв… Он позвонил уже через час и вызвал меня к себе… Я транспортировался в его кабинет тут же, оказавшись перед Шелепиным как лист перед травой. Он вздрогнул. – Тьфу ты, напугал! – Прошу прощения. Что случилось, что-то важное? Кабинет у Шелепина и правда был поскромнее, чем у Воронова, но вполне в духе большой партийной бонзы. Сам Шелепин выглядел утомлённым, но довольным. Он налил себе воды из графина. – Кстати, – я нагло сел в кресло напротив его стола, – как прошёл съезд? Сделали что хотели? – Отчасти. Мне удалось продавить создание должности генерального секретаря. Так что Микоян теперь формальный глава государства, а Брежнев стал просто членом политбюро. Это уже очень немало. – Союзников новых нашли? – Искали, удалось продвинуть много своих людей цк – того же Егорычева ближе к политбюро. Месяцев тоже сильно поднял свой рейтинг. Брежнев продвинул в ЦК Гречко как своего министра обороны, а мы его смогли перевербовать на нашу сторону. Пришлось открыть ему много информации, но он теперь на нашей стороне. – Приятно. – Ещё на нашу сторону перешёл товарищ Логинов – министр гражданской авиации. И во многом благодаря твоей помощи. – Моей? – искренне удивился я, – я то тут при чём? – А то ты не догадываешься? – язвительно спросил Шелепин. – Неа. – Ну… – он аж удивился, – Ты знаешь, какое место занимает проект ТУ-144 для министерства гражданской авиации? – Небольшое. Практическая ценность сверхзвуковых пассажирских самолётов очень невелика. Ниша маленькая. – Ага, как же. В общем, я с ним пообщался лично, и благодаря имеющейся информации сумел его очаровать, особенно тем, что уделял огромное внимание развитию гражданской авиации и её прибыльности и экспортной направленности. Понятное дело, ему выгоден тот, кто лучше его понимает. А тут ты, из вашего 721-го, который все считают моим личным инстиутом. Подогнал им практически полную переработку проекта с исправлением всех багов. Если ты ему ещё поможешь построить первый самолёт в этом году, к прилёту Шарля Де Голля… – Понятно. Значит, число наших сторонников растёт. Что ж, приятная новость. – О Шарле, – прервал меня Шелепин, – в Июне к нам прилетит Шарль. Ты что-то мутил во Франции, не расскажешь? – Да мелочи в общем-то. Я знал, что американцы попытаются свергнуть Де Голля, мстя ему за отношения с СССР и выход из НАТО. Поэтому установил глобальную слежку за американскими агентами во Франции, вытащил их сеть агентов влияния, слил информацию под видом крота в верхушке ЦРУ французам. Вы бы знали, какая там поднялась паника! Продуктивность работы ЦРУ во Франции снизилась почти до нуля, в остальном мире на десять-двадцать процентов. Слив фотокопий секретных документов из их центра вызвал всеобщую шизофреническую подозрительность. В итоге виновником назначил главу подразделения «Франция», Джеймса Луджи. Позавчера он застрелился перед толпой журналистов, предварительно как следует разболтав им все секреты. – Сам? – Боже упаси, конечно же нет. Нельзя такие вещи оставлять случаю. Сам его пристрелил днём ранее. Собственно, эта игра не могла продлиться долго, в конце концов они бы проверили всех, а так дело остановили на середине и меня не нашли. Шелепин помолчал. – Да, это конечно класс. Но что с Францией? – Слив секретной документации о подготовке мести Де Голлю ожидаемо вызвал бурную реакцию, международный скандал. И это была лишь часть информации – вторая порция появится сегодня, третья – завтра, копии и оригиналы документов будут переданы в первую очередь журналистам авторитетных изданий. Собственно, я позаботился о том, чтобы они могли проверить полученную информацию и убедиться в её подлинности. – Что там? – осипшим голосом спросил Шелепин, – что ты туда напихал? Что-то безумное? – Нет, всего лишь планы покушения на Де Голля, оскорбления Франции и Французов в тщательно подделаных аудиозаписях, подлинная информация о промышленном шпионаже, подкупе чиновников, просто чуть-чуть преувеличенная. Если верить документации полностью – то получится, что америка относится к французам с презрением за их позицию во второй мировой и отдаёт предпочтение родственной Британии и Германии как лидерам Европы, и «Франция должна занимать то же положение, что Греция или Италия в семье европейских государств и интересы США должны преобладать во внутренней и внешней политике Франции…» – процитировал я. Шелепин рассмеялся: – Французы с ума сойдут! – Уже. Вы не читали сегодняшние газеты? – улыбнулся я, – почитайте, – я попросил корабль транспортировать сюда газеты и на столе появилась стопка. – Я по-Французски не понимаю. Но вижу, что что-то очень не получилось у них… – Главное было не дать Де Голлю понять, что американцев разоблачили мы. Иначе он будет считать, что мы это сделали лишь для укрепления отношений с ним. Вообще, Франция это на мой взгляд пример страны со здоровой и сильной экономикой и социальной политикой. Надо с ними дружить. – Молодец! – Шелепин встал, обошёл стол и пожал мне руку, – Молодец! Умеешь же когда хочешь тряхнуть кого надо и в нужном направлении! А Володя знает? – Никто не знает. В интересах самозащиты – а то вдруг они показали бы как-нибудь, что имеют к этому отношение? Было бы грустно. – Может быть даже это правильно, – Шелепин вернулся за стол, – Вот что, у нас на носу визит Де Голля. Ты об этом уже думал, как я погляжу? Для нас это очень, очень важно. Что ты можешь об этом сказать? Я пожал плечами, убирая со стола газеты в сторонку. – Шарль Де Голль – это мощнейший союзник мирового уровня, который может стать вашим самым главным окном в Европу. Если вы сумеете с ним подружиться – возможно, он станет способом не только повернуть к лучшему внутреннюю жизнь в союзе, но и разладить планы американцев на тотальное доминирование в Европе. Я склонен считать, что вообще нужно создавать свой евросоюз. С Францией, Германией и СССР в главных ролях, и при этом не их к нам адаптировать, а нас к ним. И вместо торжества коммунизма проповедовать погоню в первую очередь за социальной справедливостью и улучшением уровня жизни, какой бы строй и режим её не давал. – Так, понятно. Дальше? – Дальше? Ну если опустить политические перспективы – то могу сказать, что наблюдал за сторонниками Де Голля, читал их переписки, слушал их разговоры, и могу сказать, что Шарль в бешенстве от того, что творят американцы. Он человек очень волевой, умный, интеллектуал, широких взглядов – и прекрасно понимает, что сейчас СССР и США это в равной мере опасность для мира, и франция сидит как на пороховой бочке с зажжённым факелом, стоит факелу упасть – европа попадёт под раздачу вместе с Америкой, и его Франция тоже. Поэтому он пацифист, он топит за то, чтобы мы все спрятали пушки подальше. Читал тут проект показать ему запуск МБР – я думаю, нужно пристрелить того, кто это придумал, в свете нынешних настроений французской элиты и Де Голля конкретно… – Оставим Лёню в покое, – улыбнулся Шелепин, – кстати, ты уверен, что нас тут не подслушают? – Нет, я проверил кабинет и мой искин следит за этим. В общем, я бы сказал так – Де Голль хочет увидеть в СССР мирное и разумное общество, не бряцающих оружием военных. Ему глубоко насрать на технологические достижения СССР, но ему нужны союзники не только политические, но и в плане технологий. Ему нужны бизнес-партнёры для французских компаний, он ищет выгоду для коммерции, поскольку если он сможет подлизнуть коммерсантам – то его рейтинг сильно поднимется. – Ладно, остановись. Я понял. Теперь задам вопрос вот так – что нужно сделать, чтобы выжать максимум выгоды из его визита? Этот вопрос я ожидал. – Вычеркнуть из программы любую военщину – парады, демонстрацию силы и так далее. Закрыть главный вопрос Де Голля – долги царской России перед Францией. Они от этих долгов с ума сходят. – Нечем! – Будет! – Ну если так… – Да, я предоставлю золото в пропорциональном занятому объёме. Один к одному, грамм к грамму, и ещё с процентами, натекшими за шестьдесят лет. Поскольку объём ЗВР у нас строго секретен – то вряд ли возникнут лишние вопросы от международного сообщества. Только от своих, но тут вы как-нибудь уж отмахайтесь. Думаю такой подгон как раз к визиту Шарля может его очень сильно обрадовать. И наконец, я бы порекомендовал вам показать ему часть технологий, которые немного выбиваются из общей картины. – То есть ваших? – Отчасти. Чтобы сделать его лично вашим союзником, и лучше всего другом, необходимо продемонстрировать ему не то, что вы опасны для него, а что союз с вами сулит ему большие выигрыши, и прежде всего стабильное нахождение у власти. И это действительно так – ведь сначала его из глубокой задницы вытащил Сталин, а второй раз я, сорвав планы американцев. – И то верно. Что ж… тут есть над чем подумать. Ты любишь политические авантюры, даже слишком любишь. – Но ведь они срабатывают, – развёл я руками, улыбаясь, – а если это работает – то это не тупо. – И то верно. В общем так, с долгами ты поможешь разобраться – это хорошо. Я постараюсь продавить в политбюро решительную смену программы, но не могу гарантировать, что удастся. Этого мало, чтобы его переманить на нашу сторону. – Знаю. Чую. Поэтому нужно что-то такое, что его впечатлит и ещё что-то, чтобы добить, и на десерт. Всего три блюда. Чтобы его впечатлить – нужны технологии, и такие, чтобы впечатлили. – Есть идеи? По технологиям – это у нас ты. Только давай без лекций, хорошо? – Тупик. Вот не поверите – как ни думаю, как ни стараюсь – тупик. Глухой. Французы ценят в первую очередь свободу личности, законность, отстаивание государством интересов народа и сытую жизнь. У нас практически имеется страна-антогонист ожиданий Франции. В СССР ценится строгая вертикаль власти, тотальный контроль над инфопространством, условность законов, отстаивание государством интересов государства, даже в ущерб сытости населения. И хотя большинство здравомыслящих понимает, что это тупиковый путь, но упорно по нему прут, как слепой лось через горящий лес. Потому что уже разогнались и тормозов не предусмотрено. Если хотим их впечатлить – придётся сделать ряд крупных заявлений. – Мы уже подготовили кое-какие заявления, которые должны впечатлить французов. – Знаю, читал. Мало. Я вот что думаю – а почему бы нам не пригласить Французов присоединиться к нашему информационному пространству? Я имею в виду – пригласить французов печатать газеты или даже иметь телеканалы с вещанием в СССР? Это серьёзно может задрать планку и нашим, и нанести мощный удар по размякшей и дистрофированной советской прессе. – Ты в своём уме? – Конечно. Сами подумайте – у нас сейчас пресса имеет околонулевой уровень влияния, не имеется положительной конкуренции, информационно советские граждане на уровне детей находятся. То есть мягкие, доверчивые и наивные, как пятилетние детишки. Мощная конкуренция и борьба за читателя и зрителя может быть и методом сравнительной оценки качества работы советского медиа, и в то же время позволит мягко сдвинуться в сторону тех реформ, которые нам нужны. – Я думаю, в этом случае уже через неделю советская печать и телевидение рухнут. Просто рухнут. – И пусть падают. Пусть рухнут на самое дно. Товарищ Шелепин, я вас умоляю, если они не могут удержать зрителя – то какой смысл в них вкладывать столько сил, столько нервов, столько денег? В них в этом случае не будет смысла. – И по твоему, если у нас будет продаваться французская пресса – советские газетчики будут лучше писать? – Однозначно. Что более важно – это позволит прорубить маленькую форточку в Европу. И если вы будете иметь имидж при этом друга Франции и прогрессивного советского лидера – то это послужит самой мощной опорой вашей политике. Так уж устроены русские люди, а у вас это стократ сильнее – на иностранцев смотрят так, словно это люди из некоего идеального мира, где всё правильно и красиво, а у нас… ну вы в курсе как. – Нам с этим идолопоклонничеством нужно бороться, а не потакать. – Я бы сказал – использовать их положительный опыт в отдельных областях, а так же укреплять долгосрочные культурные, экономические и политические связи, – я устало облокотился на руку, – Реально оценивать обстановку. Реально оценить обстановку можно только в условиях открытой политики. До сих пор у нас политика закрытая – СССР отделён от всего мира непроницаемым барьером. И какие бы достижения у советского союза ни были – все они не имеют веса, пока производятся в закрытом мире. – Ты думаешь? – Уверен. Партийные бонзы из политбюро боятся до дрожи в коленях открытия границ, отмены цензуры. Они до колик в животе боятся собственного народа, и его волеизъявления, не срежиссированного, спрогнозированного и отобранного заранее. Одно это уже должно быть ярким свидетельством их несостоятельности как государственной власти. Я думаю, если вы хотите покорить и Де Голля, и раздавить в тонкую, гладкую лепёшечку Брежнева, то должны сделать примерно тот же финт ушами, что и Путин спустя полвека. Выйти в телеэфир, открыть колл-центр для приёма звонков с вопросами и отвечать на них в прямом эфире. Можно сделать совместную телеконференцию с Де Голлем. – И что, это работает? – с сомнением посмотрел на меня Шелепин. – Это термоядерная бомба в политике. Среди коммунистов так много людей, которые умеют много и красиво говорить по бумажке, и ни одного из тех, кто умел бы слушать простых людей и отвечать без бумажки. И главное не на унылые серые вопросы, а на что-то более… острое и злободневное, и не канцелярско-советским языком, а разговорным русским… Да, думаю, я знаю, что можно сделать, чтобы вы окончательно заняли пост главы государства, смахнув разом всё политбюро с доски. – Ты переоцениваешь подобный формат. И он да, выглядит немыслимым. – Главное хорошо подготовиться. Сделать это в воскресенье, в прайм-тайм – то есть в восемь-десять вечера. И да, главное – это реальные люди, реальные и злободневные вопросы и ответы на приятном уху русском человеческом, народном языке. Поверьте, ваши рейтинги пробьют стратосферу. Я думаю, это даст вам такой карт-бланш от народа, что Брежнева сожрут с потрохами, попробуй он поперёк вашей воли пойти. Люди же и сожрут. Шелепин загадочно улыбнулся. – Я решил. Сделай это! Месяцев у нас в команде есть – нужно чтобы было много телевизоров. Чтобы миллионы людей увидели. – Есть вариант, – задумался я, – мы разрабатывали телевизор, с микрочипами и полупроводниками. В принципе, я мог бы изготовить некоторое количество к приезду Де Голля. – Много? – Миллионов десять. * * * * А всё-таки есть кое в чём громадные отличия от известной нам истории. Все мы знали, что в конце Апреля должно произойти масштабное землетрясение. Большие разрушения и колоссальный объём помощи всех республик советского союза товарищам узбекам. Шелепин немного остыл к среднеазиатским республикам, после всего, а вот Брежнев наоборот, поэтому как только произошло уже практически запланированное землетрясение – Александр Николаевич поставил вопрос ребром – нам уже таки надо создавать МЧС и учиться справляться со стихийными и прочими бедствиями без привлечения людей, этому совершенно не обученных и вообще по большей части работающих в совершенно другой сфере. Предложение Шелепин выдвинул за три дня до землетрясения, когда ничто не напоминало о грядущей беде, и на Шелепина посмотрели, его похлопали по плечу, и дело отложили в долгий ящик… из которого оно вылетело от землетрясения. Неудивительно, что слухи о том, что Шелепин чуть ли не экстрасенс, продолжили расползаться по политбюро… * * * * * Июнь. * * * * * Ох и пришлось же мне потрудиться, чтобы создать студию! Да, здесь, сейчас, в моде была бы обычная студия, но я поставил перед собой цель создать в Останкино действительно хорошую, действительно качественную студию – зал, в котором построены декорации, сидячие места для зрителей, имелось профессиональное освещение, бэкграунд и прочие приятные глазу вещи. А ещё больше я потрудился над созданием собственных телевизоров – в ход пошла созданная в НИИ модель – компактный телевизор форм-фактора «Мини» с диагональю в двенадцать дюймов. В телевизоре четыре интегральные схемы, остальное – платами с полупроводниковой элементной базой. Собственно, в мире эта тема была популярна, хотя коммерчески микротелевизоры и прочие карманные телеприёмники не имели особого успеха. Прежде всего потому что спрос маленький, а цена как у большой модели. Сони тоже делала микротелевизоры, и многие другие. В качестве дизайна я взял дизайн Электроника-409 – это небольшой, но удобный для переноски, телевизор, безламповый такой, не считая электронной пушки, конечно. Вокруг кинескопа устанавливались четыре печатные платы, каждая с интегральной схемой и множеством полупроводниковых. Высококачественных, кстати, и в отличие от ламповых, они не выходят из строя так часто. Производиться этот малыш стал на заводе Рубин, при этом там была освоена только сборка, а готовые телевизоро-комплекты я поставлял им. И выпускался он под маркой «Минивизор». Зато само изготовление этих телевизоров было выше всяких похвал. Прежде всего потому что цех сборки Рубина перетрясли основательно, удалив оттуда десятки ненужных и неработоспособных рабочих, установили двадцать восемь промышленных роботов и семь нероботизированных автоматов. Это были внушительные роботы-манипуляторы в основном. Целый лес роботов в цеху сборки, и всё это сократило штат сотрудников до двадцати, и их тех половина – из нашего НИИ… * * * * * Телеконференция. О, я бы сказал так – это началось как главный праздник столетия! Я приоделся в дорогой костюмчик, а Александр Николаевич к началу конференции слегка видоизменился. Снял свои очки в роговой оправе – вместо них он одел тонкие и элегантные. Лицо подверглось пластической хирургии в медблоке моего корабля, там же прочая ювенальная терапия – волосы новые отрастил, сбросил лишний вес, в общем – выглядел на все тридцать девять с хвостиком, а не на сорок девять. Шелепина я приводил в благообразный вид долго, муторно. А над его стилем трудился не меньше – строгий партийный костюм заменили на более легкомысленный, но тоже костюм, но более свободный. Месяц по телевизору с семи до десяти вечера по обоим созданным телеканалам крутили самый интересный, самый рейтинговый, развлекательный контент. Это были телешоу, большие передачи новостей, и даже зарубежное кино – на втором канале с девяти до десяти с гаком, каждый день. Рейтинги пробивали стратосферу и гало солнечной системы – по самым приблизительным оценкам, вечерами у телеэкранов собиралось больше двадцати миллионов человек, а то и все тридцать, и рейтинги росли каждый день, постепенно, всё больше и больше… Наша телестудия – это тоже моё творение. Её дизайн уникален – громадная студия, ряды кресел для журналистов и зрителей, и стол для главных гостей программы, телекамеры на «русских руках» – громадных гиростабилизированных операторских кранах, позади товарищей – яркое цветное изображение, проецируемое специальным проектором с той стороны. С точки зрения технологий телепередач – это настоящая техническая революция, во всех смыслах. И в зале собрались люди, за кулисами напудривали Шелепина и Де Голля. Я же сидел за кулисами и вместе со всеми следил за тем, как загорается свет на сцене и через множество телеэкранов следил за телеэфиром. Эфир ретранслировался через спутники по всему СССР, а так же по договорённости – показывался на французском телеканале, и судя по имеющемуся счётчику – был довольно популярен. На телеэкранах пошла красивая заставка, которую я вместе с искином сделал в видеоредакторе. Ведущие вышли на сцену. – Добрый день, дорогие телезрители, – произнёс мужчина-ведущий. Женщина повторила на французском языке. Дальше планировалось вести это всё больше на русском с синхронным переводом, французы посмотрят с задержкой в тридцать секунд… ничего страшного. – Дорогие друзья, сегодня мы выступаем в совершенно новом формате телеконференции – «Прямая Линия», – сказал мужчина хорошо поставленным голосом, – на протяжении всей передачи мы будем отвечать на вопросы, заданные нашими телезрителями и журналистами по телефонам, которые вы видите на экране. Звоните и задавайте свои вопросы, на них будут отвечать член политбюро товарищ Шелепин и наш специальный гость программы – месье Шарль Де Голль – глава французской республики! Поприветствуем же их! Под бурные апплодисменты из-за кулисы вышли Шелепин и Де Голль, который улыбался и махал телекамерам ручкой. Замечательно… Я постарался сделать обстановку максимально… максимально яркой и впечатляющей, при этом со вкусом – без унылости. Поэтому студия вполне соответствовала прямым линиям с президентами России. Здесь не было трибуны, но у Шелепина и Де Голля были закреплены на лацканах небольшие, но при этом очень неплохие беспроводные микрофоны. Они выделялись маленькими рубашечками и моргающим синим цветом светодиодом. Его практически не видно. – Добрый вечер! – с улыбкой произнёс Шелепин, проходя на своё место. Восхитительно. * * * * Сказать, что происходящая телеконфа стала для многих открытием – значит промолчать вовсе. По моим сведениям, горячая линия разрывалась от звонков, особенно через двадцать-тридцать минут после начала первых звонков – колл-центр, построенный на базе автоответчика и двухсот живых операторов, принимал звонки сплошным потоком, девочки-операторы составляли рейтинги вопросов и самые популярные уходили в работу. В то же время наши выездные группы, которые я организовал, в разных уголках советского союза в прямом смысле слова собирали людей с улицы и в прямом эфире, через видеосвязь, те задавали вопросы. И эти вопросы были очень часто едкими и даже сложными. Коммунисты бесились от таких вопросов, но Шелепин держался как железный Шурик. Ему помогали особые очки, которые я ему ранее подарил – теперь они всего лишь в другом форм-факторе. Текст ответа нужно было всего лишь зачитать – составлял его автоматически искин и я редактировал прямо на ходу. Но это были скорее рекомендации. В общем же всё выглядело так, словно он отвечал на ничуть не срежиссированные вопросы – мы же задавали действительно самые популярные. Если в СССР обычный телемост СССР-США был событием первой величины, то прямая линия по-моему ввела в состояние глубокого шока всех людей союза и Франции тоже. Шелепин блистал, сегодня он триумфатор. Он на «память» назвал какому-то Французу, который позвонил на прямую линию, с дюжину интересных фактов, и вообще, выглядело так, словно он не готовился, но был настоящим административным гением и к тому же были и очень щекотливые вопросы. Вот например про диссидентов. Этой зимой судили двух, но им дали условные сроки, хотя это всё равно вызвало бурю негодования среди интилигенции и мировой прессы. Шелепин встал, прежде чем ответить французу… – Ну что тут можно сказать… Я думаю так – суд действительно очень сильно перегнул палку с оценкой чьих-либо произведений как антисоветских. Вы когда-нибудь читали Гоголя – его бессмертное произведение «Ревизор»? Сам автор снабдил своё произведение комментариями – в них он сказал, что Хлестаков – это маленький человек. Такой маленький, такой бездарный, что ничего по сути из себя не представляет, прожил бы он свою жизнь и никто бы на него внимания не обратил. Но атмосфера всеобщего страха выдвинула его на первое место, сделала из него личность исключительную и примечательную. Поместила его в центр внимания, которое и вскружило ему голову. Я думаю, что наши товарищи в партии слишком сильно боятся откровенного диалога, прямого и открытого разговора с народом. И поэтому атмосфера этого страха делает в их глазах из Хлестаковых настоящих Ревизоров. Сами себя запугали! И если СССР от Запада отделяет железный занавес, то эти люди строят стальную ширму между собой и народом. А это глубоко неправильно, более того скажу – это прямой путь к повторению судьбы Российской Империи – вырождению Партии в касту избранных людей, которые неприкасаемы, некритикуемы, безгрешны… А это развращает не то что быстро – мгновенно! Глазом моргнуть не успеешь, как уже оторвался от народа и стал Красным Аристократом. Нужно учиться вести диалог! И в борьбе за зрителя – предоставить людям более стройную, более мощную, логически выстроенную и фактически обоснованную позицию. И пусть собственный народ, вы, дорогие товарищи телезрители, сами выберете ту сторону, которая сумела предоставить убедительные доказательства своей правоты. Любая публичная ссора, публичные прения – это суд зрителя над выступающими. Каждый выступающий защищает свою позицию. И отвечать на «ложь» о нас тем, что лезть в драку и пытаться как-то уничтожить собеседника физически – это практически тоже самое, что признать его правоту и отсутствие у себя любых аргументов. Обоснованную критику нужно принимать к сведению, необоснованную опровергать, но лезть на оппонента, который приводит аргументы, с кулаками, заламывать ему руки и бросать за решётку за то, что посмел плохо о нас что-то сказать… – Шелепин покачал головой, – думаю, это тупиковый путь. Путь который ведёт в никуда. Надо дать всем людям, желающим высказываться, для этого площадку. Пусть выговорятся, может быть им полегчает от этого. Может быть они даже что-то дельное предложат. Коммунизм, как говорил Ленин – это наука, а наука строится на фактах и доказательствах. Догмы, вера и агрессия к инакомыслящим – это уже черты религии. И я бы очень, очень не хотел, чтобы подобное продолжало развиваться. Менять культ личности Сталина на культ Партии – это шило на мыло. Нельзя построить светлое будущее, если власть будет бояться откровенного диалога с народом. Шелепин кхекнул и сел на место. Ах, стоило бы видеть лица собравшихся журналистов! Французские так вовсе как стая собак, которым дали команду Фас, чуть ли не рвались с места выскочить и поскорее задать вопросы. Де Голль на французском улыбаясь, получил перевод в наушник и тепло поприветствовал такой спич от Шелепина, и даже руку ему пожал, похлопав по плечу, что-то буркнул на ухо. Шелепин без всякого перевода, кивнул. Следующим был ещё более острый вопрос, его тоже задал Француз, на этот раз про военную ситуацию. Вопрос звучал так – «считаете ли вы, что в Европе возможна третья мировая война?». Вопрос в общем-то очень и очень злободневный для европейца и очень неудобный для коммунистов, которые к этой войне активно готовятся. Шелепин снова встал, поправил на себе пиджачок. – Месье… ага, месье Жак, все политики до начала крупных мировых войн говорили одно и то же – что войны не будет, что войны быть не должно, что они против войны, и так далее. Никто не хотел приближать её, никто не хотел показать себя агрессивным – но когда интересы их государства или их личные политические амбиции требовали – они без лишних вопросов начинали войну. Мне думается так – нам нужно убрать оружие и начать уже говорить друг с другом. Без политического доминирования одних над другими. Та власть, то государство, которое распространяет свою идеологию, свою политическую волю, с помощью оружия – обречена на крах. Безальтернативно. Я всецело за многополярный мир, в котором каждая страна может быть независимой и выстраивать свою политику так, как это выгодно её народу. Если в мире будет так – то войны прекратятся, потому что народу очень, очень-очень редко бывает нужна война. Эти случаи можно по пальцам пересчитать! И все они в глубокой древности... Что же вашего вопроса по существу – то я считаю, что войну в Европе можно спровоцировать. И если мы хотим, чтобы этого не случилось – нужно, чтобы народ… да, именно народ, вы, дорогие граждане, не дали этому случиться. Не надеясь на политиков, проявить политическую волю самим! Не надо расширять военные альянсы и блоки – наоборот, нужно стремиться к тому, чтобы они уменьшались, разрывая дистанцию друг между другом. Тогда войны удастся избежать. В конце концов, будет минимальная военная опасность, если каждая армия будет защищать свой народ, а народ будет контролировать применение армии и предотвратит политические и военные авантюры правительства и влияние других, третьих стран на свою собственную страну. Это вообще дико, если подумать – что армии, гигантское количество людей, вооружённых до зубов на деньги народа, очень большие деньги, замечу вам, используются не для защиты народа, которому они должны служить, а для защиты интересов политиков и олигархата. Между служением и подчинением есть большая разница! Армия должна служить народу, а подчиняться государству. Когда к вам в страну приходит кто-то и предлагает вступить в альянс против кого-то другого… Нужно трижды подумать, а если случится война, если спровоцируют – кто попадёт под раздачу – они или мы? Поэтому я очень, очень тепло приветствовал выход Франции из НАТО. Это очень сильно снизило военную опасность в Европе. И если каждая страна в Европе, включая социалистические, заявит о том, что на их земле должна быть только их армия, и эта армия должна защищать только и исключительно собственный народ, то войны в Европе больше не будет. К сожалению, до этого идеала ещё далеко, но мы будем стараться и делать всё возможное, чтобы было именно так. Европа уже достаточно экономически и политически стабильный континент – и поэтому я не вижу ни малейшей причины, кроме амбиций других стран, чтобы у вас была война. Не дайте себя использовать против кого-то… даже необязательно советского союза – вот что я скажу, и тогда вы будете жить в мире всегда! – Но это же касается и вашей страны? – спросил через переводчика Шарль, – Вы готовы отказаться от военных амбиций, от ОВД? – ОВД это гиря на другой чаше весов. На первой – НАТО. Чем меньше НАТО, тем меньше нужен ОВД, и я думаю да, если в один день нам предложат ликвидировать НАТО и ОВД, или взаимно сократить наступательные вооружения – то мы с радостью согласимся на подобный шаг. Если мы будем руководствоваться принципами разумности, законности, компромиссов и отстаивания собственных, суверенных, независимых ни от кого, интересов, интересов своих народов, а не политиков – то в конце концов военная опасность сократится до ничтожно малой. Нужно только держать под рукой ремень и вовремя бить им по тылу те страны, которые начинают заниматься военными авантюрами и политическим хулиганством. И это должно быть нашим общим решением, а не какой-то конкретной страны. Зал посмеялся над невинной шуткой. Шуток вообще заготовлено десятков пять, и каждую можно будет пустить в ход по случаю, я думаю. После тяжёлых вопросов последовали довольно простенькие, от советских граждан, хотя вопрос про подорожание продуктов и развитие сельского хозяйства был очень болезненным для партии, но Шелепин виртуозно из него выкрутился, сказав, что эта проблема находит своё полное отражение в самых верхах власти, и не было и дня, чтобы они о ней не вспоминали, и что проблему можно решить увеличением привлекательности сельского хозяйства и какими-то решительными, действительно решительными и тотальными сдвигами в самом отношении к аграрной промышленности и аграриям. Сейчас колхозник, мол, это уничижительно – и это находит своё отражение в экономической жизни. Нужно развивать село и деревню, и крупную аграрную промышленность, при этом либерализируя сельское хозяйство и уменьшая количество запретов и ограничений в этой области, и в корне пересмотреть своё отношение к сельским рабочим. В общем, красиво и на доступном языке сказал. Серия вопросов Де Голлю от русских зрителей прошла как-то мимо меня – он отшучивался, и всерьёз по-моему оценил тяжесть возложенной на Шелепина задачи прямого общения. Пожилой генерал сидел в глубоком, комфортном кожаном кресле, наблюдая за тем, как собачатся журналисты. Наконец, дело дошло до самого главного. Француз Пьер из Тулона, по видеосвязи задал самый животрепещущий вопрос, который волновал французов. – Скажите, господин… э… товарищ… не знаю, как ваша должность… – Я член политбюро, – улыбнулся Шелепин, – всего лишь один из многих, но с радостью отвечу на ваши вопросы. – Ох, простите, – нервно хохотнул француз, – Мой дед когда-то вложил деньги в российские золотые облигации. И мы до сих пор ждём возврата, могли бы вы сказать, СССР когда-нибудь вообще вернёт долги царской России? Шелепин был готов к этому, очень популярному вопросу. Он даже встал, а вот Де Голль напрягся. Такая прямая постановка вопроса его напрягала – он не планировал в лоб спрашивать про долги, но очень, очень надеялся. – Месье Пьер, по моим сведениям, сейчас СССР имеет долг перед гражданами Франции около шестидесяти миллиардов франков. Колоссальная сумма. К сожалению, долгое время наша страна уходила от оплаты этого долга – я прошу понять, у нас была очень тяжёлая политическая ситуация, а интересы собственных граждан для нас находятся в абсолютном приоритете. Тем не менее, мы помним обо всех долгах. В целом сейчас царит атмосфера избавиться от этих долгов по тихому и не отдавать их вам, но я скажу так – все и всегда должны платить по счетам. Все и всегда. Месье Де Голль уже поднимал эту тему в личном разговоре, и мы приняли решение – вернуть Франции весь долг. Полностью и с процентами, сколько золота взяли, столько и вернём, грамм к грамму, франк к франку. Без этого немыслимы доверительные партнёрские отношения между нашими странами. Если судить строго по закону – то развал банка, падение курса акций или разрушение государства, которому вы дали взаймы – это инвестиционные риски, которые несёт инвестор, но если говорить чисто по-человечески – это всё бумажные формальности и банковские хитрости, которые так любят капиталисты. Наши предки взяли взаймы у ваших, и мы должны отдать вам этот долг. С процентами. Мы прежде всего социалисты, и прежде всего должны думать о народе. Как о своём, так и о том, которому мы должны. Надеюсь, вы примете проценты в иных драгметаллах – в виде серебра и платины. На текущий момент лишь часть облигаций вообще сохранилась в целости и сохранности, и мы, грубо говоря, совершенно не обязаны платить по бумагам, которые держатели сожгли, потеряли, утопили, и так далее, но я решил, что мы должны вернуть эти долги правительству Франции, тем самым сделав эту часть суммы достоянием всего французского народа. Я бы хотел поблагодарить месье Де Голля за тактичность в переговорах по долгу и народ Франции за невероятное терпение в вопросе выплаты этих средств. Надеюсь, нам удастся закрыть этот щекотливый вопрос не то что в ближайшее время – прямо здесь и сейчас. Мы возвращаем этот долг! Всё, аут. Клиника. Журналисты не живы не мертвы, ещё бы – такую сумму и сразу же вбухать в экономику Франции… Да ещё и с таким апломбом! Это был последний вопрос на сегодня – ведущие вышли и сердечно благодаря всех, объявили закрытие эфира и сообщили, что постараются выйти на новую прямую линию спустя год – летом следующего года. Сказать, что в результате этого всего рейтинг Шелепина поднялся – значило бы ничего вообще не говорить и молча сидеть в сторонке, курить бамбук. Шелепин и Де Голль вместе с Семичастным, Месяцевым и прочими атташе и сопровождающими, уехали на целой кавалькаде правительственных машин. А я, проводив их, наслушался много чего – люди жужжали так, словно тут сейчас инопланетяне высадились на землю – все были в очень возбуждённом состоянии. Я так думаю – завтрашний день определит судьбу СССР на долгие годы вперёд… Брежнев не сможет никак стерпеть такое своеволие и практически захват власти Шелепиным…. И я был прав. * * * * * * В зале заседаний товарищ Брежнев рвал и метал, обвиняя Шелепина в волюнтаризме, авантюризме, заискивании перед западом. В общем, долгая и недовольная речь, после которой Шелепин должен был бы вообще исчезнуть из политической жизни. Александр Николаевич спокойно это всё выслушал. – Есть что сказать в своё оправдание? – Оправдание? – Шелепин поднял взгляд на Брежнева, – Я не собираюсь оправдываться ни перед кем, а тем более перед тобой. Ты сидишь здесь, в тепле и уюте, и не замечаешь, видишь, но не хочешь замечать, что страна медленно и верно рушится. Как рушится сама основа государственности. Советский союз шаток настолько, что два каких-то хуя-писаки могут всерьёз пошатнуть государственный строй. Мы не имеем союзников кроме тех, которые хотят получать от нас деньги, изображая за это то, что мы хотим видеть. Ты, Леонид Ильич, любишь дорогие машины, охоту, красивую жизнь. Но наша страна голодает, а партия уже переполнена карьеристами, для которых идеология и коммунизм – это всего лишь обязательная программа. Так жить нельзя! Что ты хочешь создать? Какое государство? Горстку разваливающихся от склероза и артрита стариков, которые едва дышат в политбюро, и громадный, окончательно оторвавшийся от них, народ, ненавидящий своё государство? Ты учти, я один раз уже выезжал в Новочеркасск. Не ты. Твоя политика уже завела всех нас в тупик, абсурд, коррупцию, повальное и колоссальное по масштабам воровство и очковтирательство. Хочешь покажу, что у меня вот здесь? – Шелепин поднял с пола потёртый кожаный портфель, достал папку и бросил её на стол, – Узбекистан. Чудовищного масштаба приписки на хлопке. Грузия – мафия, поразившая все органы партии и управления. Здесь документы и доказательства на твою политику, нет, Лично на тебя. Ты ведь прикрывал Мжванадзе? Ты ведь прикрывал хлопок в узбекистане? Рашидова? И это только верхушка айсберга. Почитайте, почитайте, – Шелепин подал другим папку, – очень любопытное чтиво. – Ты мне не грози! – разозлился Брежнев. – А я тебе не угрожаю. Я не из того теста, что Никита или усатый. Признай уже, тебе нахуй не нужно ни величие страны, ни благополучие – дожить бы до конца без скандалов и без экономических кризисов – а что после этого всё попросту рухнет – тебе насрать. После нас хоть потоп! Своя шкура ближе к телу. А я стараюсь ради страны и так, чтобы на века порядок навести! – Нашёлся тут, наводитель порядка, – буркнул Брежнев, слегка струхнувший. – Хватит. С меня хватит, я вижу чётко и недвусмысленно, что мы в жопе. И товарищи, я прошу вас сделать очень тяжёлый шаг – отказаться от собственных иллюзий и объективно взглянуть на себя, и на свою страну. Легко запустить ракету в космос, а вот накормить двести миллионов людей мясом – советский союз не смог. Не справился. Обосрались! И я знаю, как из этого инвалида сделать государство, которое не боится. Не боится что от него сбегут граждане, не боится неудобных вопросов. Сталин сам правил страхом, а ты, Леонид Ильич, позволяешь страху править страной и собой, – Шелепин встал, – У России есть два пути – продолжить насквозь пропитанный кумовством, очковтирательством, страхом путь. Самим жить в шоколаде, тогда как все будут в говне, гордиться ракетами и спутниками, но отворачиваться от голодных граждан. Ссучиваться шаг за шагом, всё больше закрываясь ширмами от народа, чтобы поменьше видели и поменьше недовольствовались. Либо убрать эти ширмы и начать работать открыто, честно и без самообмана. Твой путь, Леонид Ильич, весь в этой папке. Твои друзья тоже там – тех, которых ты покрываешь. Тут и уголовники из Москвы, и главы республик, и на всех уже собрано достаточно, чтобы их к стенке скопом поставить. Строго по закону – без самосуда и политики. Воровство, кумовство, массовые приписки, и всё прочее. Так что предлагаю всем вам выбрать. Брежнев недовольно хмурился. Шелепин криво усмехнулся: – Если верить исследованиям этой ночи – сейчас мой рейтинг в народе раз в десять выше твоего – девяносто против десяти. Девять из десяти граждан СССР поддержат меня, а тебя – лишь горстка зажравшихся партапараттчиков, которые хотят привилегий и жирной жизни. Так что если хочешь – можем поставить вопрос о том, кто из нас должен уйти на голосование. Только учти – либо ты уходишь сам и по хорошему, либо ты уходишь в тюрьму вместе со всей своей кодлой. И это очень, очень большое послабление. – Дерзец! Товарищи, неужели вы его поддержите? – возмущённо оглянулся Брежнев. – Действительно, – Шелепин посмотрел на всех собравшихся. Косыгин, Микоян, Пельше, Воронов-старший, и много кто ещё. – Я однозначно на стороне товарища Шелепина, – тут же встал Косыгин, – как экономист я вижу ситуацию, которую вы не хотите осознавать. А ситуация такова, что экономика уже на грани полного коллапса, и либо мы сейчас резко начнём выгребать, или к концу этой семилетки начнутся голодные бунты. Народ конечно не мрёт от голода, но недовольство растёт, а обещанных чудес всё нет и нет… Воронов встал молча, Пельше колебался долго. Микоян вообще сидел и ничего не делал – самый старый член политбюро вообще наблюдал за всем происходящим с видом дедушки-наблюдателя. Брежнев хмуро посмотрел на то, как Микоян поднимается. – Саша верно говорит, – хлопнул он по столу, чтобы привлечь внимание, – в партии расплодилось столько дерьма, что лопатой греби. А сейчас для многих вступление в партию – это всего лишь формальность. Галочка в личном деле. Таких людей много, очень много. Всегда подтянуты, всегда слушают, всегда всё верно и чётко говорят, но стоит снять спинджак и сесть на кухне – так их сразу становится не узнать. И партия у них говно, и коммунизм говно, и вообще, встряли они в это дело, и дай им только волю... Такие же потом и придут нам на смену, а дальше просто всех их поубивают. Так что прости, Лёнь, ты был хорошим лидером, чтобы отойти от Никиты с его кузькиной матерью да колхозным мировоззрением. И устраивал всех нас… но сейчас нам нужен молодой, сильный, и главное – честный лидер. И Саша прав – если открыть границу, убрать цензуру – сколько мы проживём? А ведь это норма! В нормальных условиях нынешняя страна нежизнеспособна. И пора уже её таковой делать, иначе пропустим момент и тогда будет поздно что-то предпринимать. Я поставлю вопрос на голосование так – кто за то, чтобы избрать Сашу генеральным секретарём? Шелепин удивился. Микоян никогда не поддерживал его особо, и всегда был весьма строгим коммунистом-аппаратчиком. А тут прямо таки рассыпался в любезностях. Возможно дело было в том, что Микоян по старой привычке шёл за тем, кто наиболее авторитетен и кто выглядит победителем. А сегодня так выглядел он. Ох и хитёр старый лис. Против Шелепина проголосовали двое. Брежнев смотрел на союзников и противников с недоумением – про альянс с Косыгиным он знал, а вот то, что Шелепина поддержит министр обороны – нет. – Значит, политбюро решило. Только Саш, не надо скандалов устраивать, хорошо? Может быть кто-то в чём-то замешан – так грязью польют за это всех нас. – Хорошо, – легко согласился Шелепин, – Но некоторых глав республик придётся убрать в любом случае. – Уберём, конечно уберём, – успокоительно сказал Микоян. Шелепин с улыбкой посмотрел на Леонида Ильича. – Радуешься? – Не совсем. Ты не представляешь… никто из вас не представляет, сколько работы нам предстоит. Но одно могу сказать точно – если я уличу кого-то в том, что он работает не в интересах советского союза, и мутит свои собственные игры, а тем более замешан в подобном дерьме, как в Грузии и Узбекистане, где местная партийная и криминальная элита уже стали одним целым – никакой политики не будет. И никаких «почётных отставок» тоже. С уголовниками и их покровителями разговор должен быть коротким, очень коротким. У нас одна партия, на корабле один капитан. И если кому-то из вас не нравится подобный расклад – можете выносить на голосование вопрос о создании иных политических партий, мы его все рассмотрим, решив голосованием, нужно нам единоначалие или парламентаризм. Отныне мы работаем с конкретными целями, я их озвучу сейчас же. Первое – накормить народ. То есть коренные изменения в экономике и финансовой политике, если надо – то любых масштабов и смелости. Товарищ Косыгин? – А? Что? Уже занимаюсь, Александр Николаевич, – ответил Косыгин, который несмотря на остроту момента задремал, пока все спорили. Шелепин согласно кивнул. – Хорошо. Второе – это коренное изменение методов пропаганды. Нам нужна актуальная пропаганда, способная действительно работать. Поэтому мы внесём кое-какие правки. – Александр Николаевич, – снова подал голос Косыгин, – это же финансовые затраты. – Но это необходимо. Нам нужно переименовать пропаганду в «информационную политику». В самом слове пропаганда уже содержится что-то негативное, геббельсовское. Это когда один человек не ведёт диалог, а ведёт проповедь того, во что верит. Информационная политика – это более разумно, да и более обширно, по правде говоря. Задачей информационной политики государства должно являться… запишите кто-нибудь… Словосочетание удачное – «Демонстрация собственного взгляда на события и явления, доведение нашей точки зрения до граждан, ведение цивилизованного диалога, а так же защита граждан от вредоносной информации – несущий характер пропаганды экстремизма, национализма, всех форм шовинизма, терроризма, нацизма, вовлечения в преступную деятельность, и иных способов манипуляции общественным мнением». – А чем это отличается от министерства пропаганды? – спросил Гречко. – Если подумать… Это гораздо более тонкая вещь. До сих пор Никита, да и товарищ Брежнев, – Шелепин кивнул Брежневу, который всё ещё сидел тут, – строили пропагандистскую работу в рамках того интеллектуального и культурного уровня, которым обладали сами. Но мы должны выйти за рамки собственного мышления, иначе нам не миновать беды. По правде говоря, сейчас у нас вообще информационная работа с населением поставлена катастрофически. Я понимаю в сталинские времена – большая часть населения была безграмотной, но сейчас мы просто разрушаем советский строй изнутри той пропагандой, которая ведётся. – Ты так в этом уверен? – ехидно спросил Брежнев. – Абсолютно уверен. Сегодня пропаганда – это одна из ключевых областей, в которой мы тотально застряли в тридцатых-сороковых годах и с тех пор не движемся. Горлопанства много, толку мало, потому что позиция должна быть выстроена логически, разумно, шаг за шагом. Нам нужно осваивать новые методы, новые подходы, пробовать новые форматы. Сейчас всё очень грубо – мы объявили единственно верную точку зрения, объявили, что граждане должны не только иметь только её, но и ещё доказывать свою преданность… К чему это приведёт – я не знаю, но знаю, что к чему-то ужасному. Наша задача в области информационной политики – не заглушить, а опровергнуть западное влияние. Представить их точку зрения, и добавить к ней так же то, что они не озвучивают. Они занимаются по-настоящему ужасающими вещами во Вьетнаме – массовыми убийствами, химическим оружием поливают, и так далее… кто-нибудь снял фильм по этому поводу? Хороший пропагандист и из мухи слона раздует, а тут слонов целый табун! Есть ли хоть один журналист, который поехал туда, на передовую, и задокументировал всё это? Нет. Потому что с трибуны орать про мировой империализм проще и главное ума не надо. Даже при Сталине над подобными противодействиями работали. Кто-нибудь снял фильмы про ужасы американской оккупации кубы? Про детскую проституцию, про наркоманию, про то, как янки вели себя на Кубе? Нет? Никто не озаботился. Зато американцы про нас снимают постоянно. У них что ни фильм – то тонна клюквы про злых русских. Что не документальный фильм – так найдут, из под земли достанут какого-то обиженного и раздуют из дерьма, которым он нас поливает, целую волну. Достаточно! Мы в одни ворота играли – хватит. Теперь будем отвечать! И отвечать не лозунгами, а своей точкой зрения, которая должна стать для всего мира альтернативой тоталитаризму и олигархизму америки. И опираться она должна на традиционные духовные и моральные ценности, и на эти, как их… у человека там… – Права человека, – шёпотом подсказал Косыгин. – Во-во. На права человека. Конечно, лично нам может быть глубоко насрать и на права человека, и на ценности, и так далее, но толпа любит, а мы уже не должны себе позволять показывать своё доминирование. Народ нас должен если не любить, то как минимум – поддерживать. Искренне. – Короче, склифасовский, – Шелепина прервал Косыгин, – У нас с экономикой жопа, а с пропагандой мы разберёмся, есть толковые ребята, есть в союзе много специалистов. Народ кормить надо. Кормить и обеспечивать достойно материально… Шелепин подумал недолго. – Знаешь, Алексей Николаевич, достойно обеспечивать – это вопрос очень скользкий. Какой сейчас курс доллара на чёрном рынке? – Около тринадцати рублей за доллар. – То есть стандартная зарплата с мелочью за надбавку – это десять долларов в месяц. – Ну не очень то, у нас ведь и цены бросовые. – Боюсь, это уже прекращает работать, – вздохнул тяжело Шелепин, – нам нужно повысить реальный уровень доходов населения. Любой ценой. Это так же важно, как тридцать лет назад – индустриализация. Это вопрос выживания. Потому что если не сумеем – то результат будет тот же – нас попросту сомнут, все западные страны вошли в фазу экономического роста. Это сейчас мы ещё можем с ними если не конкурировать, то по показателям где-то быть на уровне – думаю лет десять и станет очевидно, что мы не то что америку догнать – не отстать бы от Бразилии... Пора уже всерьёз этим озаботиться и прекратить считать деньги наших сограждан чужими. Это наша экономика, и чем больше у людей денег – тем лучше. Пусть хоть миллионами зарабатывают – лишь бы тратили их внутри экономики и не выводили из страны! И не важно, как они их зарабатывают. Без этого нам увы, никак дальше не прожить. – Саш, – Микоян подумал, – ты уверен? – Да, Анастас Иванович, совершенно. Сами посмотрите – у нас куда ни плюнь, куда ни кинь – везде проблемы, связанные с врождёнными пороками плановой экономики. Никто не хочет осваивать новые технологии – в ущерб плану. Никто не мотивирован на качество, обратная связь с клиентом вообще отсутствует. Мы не можем накормить собственных граждан – о какой экономике тогда может идти речь? На кой хер нам нужна такая экономика, которая не выполняет своих основных, базовых функций? Если она не может накормить людей мясом, молоком, и прочими продуктами? Я вас призываю – не срастайтесь с ней мысленно, душой так сказать. Сейчас ситуация в экономике мне напоминает позднюю российскую империю, которую я не застал. Мы вошли в самое начала стадии развала, когда уже не можем, но по другому не умеем. Поэтому будем работать. Как рабы на галере – все вместе и в одной лодке, только тогда получится. Если кто-то гребёт в свою сторону – значит он мешает всем остальным. Атмосфера была та ещё. С одной стороны – Шелепин в отличие от тихого и спокойного Брежнева сразу взял с места в карьер, с другой – в политбюро хоть в кой то веки было оживление и движение… – Саш, – Микоян прокашлялся, – ты конечно всё правильно говоришь, но думаешь резкие шаги нам сейчас нужны? – Нужны. Глобальная политика как встречное течение. Если мы не будем опережать темпы развития других – то отстанем, даже если будем двигаться медленно и вперёд. Движение вперёд относительно себя самих это верно, но ориентироваться надо на другие страны. А относительно большинства из них мы медленно и верно движемся назад. Надо резко налечь на вёсла – рычаги нашего управления государством. И начать движение. Все помолчали. Гречко вздохнул: – Пизда армии. – Кстати! – Шелепин улыбнулся до ушей, что было удивительно для этого места, – товарищ министр обороны, армии наоборот, предстоит существенное развитие. Американцы уже хлебнули во вьетнаме главную проблему – мы не можем использовать призывную, принудительную армию, для спецопераций за границами СССР. – Разве? – Именно. Это вызывает в народе чувство беспомощности, недовольства, и я бы сказал так – нужно внедрять контрактную основу для всех сил, кроме тех, которые защищают непосредственно советский союз здесь, на территории. И уже пора пересматривать военную доктрину. Никто нам не позволит развернуть армию, и устроить глобальную войнушку, к которой мы готовимся. Закидают скопления войск ядерными боеголовками. Поэтому ориентироваться нужно на качество. – Ты хочешь сказать, что у нас армия плохая? – Армия не готова для военных операций сравнимых с Вьетнамом у американцев. Американцы тоже не готовы, кстати, но это не значит, что мы должны по тем же граблям прыгать. Нужно сделать выводы и начать всерьёз работать над тем, чтобы сделать не самую большую, не самую мощную армию, а армию с максимальной силой отдельного ограниченного контингента. Максимально мобильного, максимально вооружённого, максимально оснащённого. – Слушай, Саш, у нас и так всё в порядке… – Тебе перечислить что НЕ в порядке? – Шелепин саркастически улыбнулся, – Загибай пальцы, Андрей Антоныч. Маневренные истребители – война во вьетнаме показала невероятную роль маневренного воздушного боя и использования вертолётов для мобильности войск. У нас по обоим направлениям затык. Бронежилеты у солдат есть? Нет. На вооружении отсутствуют. – Так их и у американцев нет. – И что? У американцев нет, так скоро будут. Материал у нас уже есть, надо работать. Опять же – тема крылатых ракет находится в запустении, работа есть, а результат зависит от управления и систем навигации – то есть от микроэлектроники. Чипов для системы управления у нас пока нет, может быть к концу года будут – этим уже занимаются. То же касается ЭВМ на самолётах – крайне необходимо обогнать врага не только в огневой, но и в вычислительной мощности. Гречко пожал плечами: – Херня какая-то. Шелепин прикрыл глаза: – Товарищи, я вас ни в малейшей мере не виню. Вы все выросли, воспитывались, становились так сказать, в то время, когда прогресс измерялся миллионами тонн стали. Но эта эпоха прошла. Мне тоже было очень больно менять своё мировоззрение. Американцы думаете просто так КОКОМ ввели? В тридцатых мы могли сказать, что передовая та страна, которая может дать сталь, двигатели, танки, самолёты, металлургию и механику, а не бананы и арбузы. Сегодня место бананов занимает как раз таки металл. Сегодня выиграет тот, у кого более совершенные технологии электроники, кто не только создаёт механическую часть, но и управляющую этим всем. А управление поважнее будет, чем механика. Зачем нужно быстродействие бортовой ЭВМ в самолёте? Это элементарно – чем совершеннее технологии, тем меньше она занимает места. Шелепин снова залез в свой потрёпанный портфель, достал оттуда маленькую пластиковую коробочку и бросил на стол, – взгляните. – Это что? – Это прототип микропроцессора, который разработали у нас, товарищ Старос разработал. Три тысячи пятьсот элементов внутри этой маленькой коробочки. В пластиковой прозрачной коробочке внутри был микрочип в бежевом корпусе, как у процессоров зилог или 6502. Гречко взял в руки. – Вы держите в руках больше электронных элементов, чем есть в самолёте МИГ-21. И занимают они как видите немного места, а не восемнадцать килограмм, как электроника МИГа. Вот в этом и есть прогресс. Совершенствовать механику можно ограниченно – она упирается в законы физики, и пока мы не создадим сверхпрочные материалы, выходящие за рамки простых сталей – тут ничего не сделаешь нового. А электронику можно уменьшать вплоть до элементов размером сравнимых с длинной световой волны. То есть до миллиардов элементов на одном чипе. – И зачем? – Чем больше быстродействие, тем более совершенная программа может быть выполнена. И чем совершеннее программа – тем лучше она даст результат. Это не волшебный ключик от всех проблем, как тут кричал один академик, но если снизить стоимость до копеечных – а это вполне возможно, то общий результат будет поразительным. И что самое поганое для нас сейчас – американцы это поняли и начали рыть землю носом так, как никогда в жизни не рыли. Второй по стоимости после лунной программы у них угадайте что? Пять миллиардов баксов вбухали в создание компьютера! И не какого-то узкого, а для бизнеса. То есть коммерческого, и есть информация, что он уже очень неплохо продаётся, а будет расходиться ещё лучше. Мы опять отстаём, только на этот раз не столько физически, сколько образом мысли. – Фантастика. А дорого это стоит? – Гречко положил на стол коробочку с прототипом. – Себестоимость можно снизить до восьмидесяти рублей. Прототип сделан, конечно, единично, и это очень дорого. Тут всё очень… очень масштабируемо. Подложки, фотолитография, чистые зоны – стоимость такого процессора можно сбросить до буквально копеечной. Исходный материал – песок. Обычный песок. Вопрос только в том, насколько совершенно создающее оборудование и насколько квалифицированы люди. И наконец, самое возможно для вас тяжёлое, товарищ маршал – всё это развивается как авиация в двадцатых. Настолько быстро, что пока вы внедряете один процессор, обучаете, обкатываете и так далее – он уже морально устареет. Один умный человек сказал, что плотность элементов на чипе удваивается каждые полтора года – то есть через полтора года мы сможем, при нормальных темпах развития, выдать вдвое более мощный процессор. А ещё через два года – ещё вдвое более мощный, в четыре раза мощнее этого. – Блять, – буркнул Гречко, – и как с такими темпами работать? К тому же я не уверен, что оно вообще поможет. – Поможет. Есть специалисты по интеграции технологий, и я попрошу их если не сделать всю работу, то по крайней мере задать вектор, а дальше уже другие подхватят направление. Заодно продемонстрируют результат работ. В общем – работы очень, очень много. А если хотите посмотреть на то, как это уже работает – можете зайти на завод «Рубин» в филях. Там сборочный цех организовали с промышленной робототехникой. – Вот что, – Микоян остановил разговор, – есть мнение, что нам нужно составить чёткие планы и записать это всё на бумаге. А потом обсудить более тщательно, в узком кругу. Кто за? Руки подняли все. Оно и понятно – внезапное голосование по назначению Шелепина на другое место в политбюро – место генерального секретаря, автоматически означала полный разгром позиций Брежнева. Леонид Ильич стоял на своём твёрдо, но он ещё пока не утвердился достаточно. А последний год у него несчастье на несчастье – то помер Суслов, то потерял он целую плеяду людей, которые могли бы быть ему верны – министра МВД, Обороны, почти всех силовиков, проще говоря, Воронова, Гречко, которого сам же и привёл в политбюро. Всем был выгоден Брежнев, но если пошла такая пьянка – то лидер из него всё же плохой. Лидерских качеств не хватало – просто хороший мужик… Поэтому всем надо было собраться с мыслями и что более важно – срочно сообщить своим, срочно принимать меры… Шелепин знал, что за всеми уже установлена слежка и случись что непредвиденное – ему помогут погасить это в зародыше. Ключевые фигуры – прокуратура, армия, КГБ, на его стороне. Силовики, то есть. Поэтому он со спокойной душой ушёл из кабинета – оставался Де Голль, и оставлять его одного не следовало. Да, Семичастный его гуляет как может, но это паллиатив – к генералу вообще на постоянной основе был приставлен Микоян, который и выполнял роль «хозяина дома». И это ему удавалось вполне… * * * * * * Визит генерала в НИИ «721» был запланирован. И нашему НИИ срочно пришлось придумывать название, назвали его «ИНТЕЛ», что было сокращением от «Интеграция Технологий». К визиту столь большого гостя в НИИ приехали люди из администрации, те, которые везде бегают и наводят марафет, и проводят лекции о том, что не следует говорить гостям… Но что удивительно – о том, что НИИ будет посещено я узнал заранее, но приехали не из КГБ, а просто по адресу, рядовые администраторы. Случилось это довольно забавно – я сидел в лаборатории Староса и потихоньку собирал прототип компактного компьютера на микрочипах. Старос вообще решил сделать весь компьютер на микросхемах, минимизировав обычные электронные компоненты, сведя их к минимуму. Из-за этого компьютер обещал быть размером с… нет, не с ноутбук конечно, но примерно как куб метровой размерности. Симпатичная попытка, и я её всецело поддержал – работать это должно было на 6502, сильно переработанном в плане оптимизации и совершенствования архитектуры – над этим поработали люди Староса, и даже создали несколько сотен прототипов. А так же ещё восемьдесят девять различных литографий микросхем. Внезапно прозвучал сигнал тревоги. Я отложил плату и пошёл узнавать, в чём дело. Все тоже немало встревожились – шутка ли, тревога впервые в НИИ звучит. Идти от лабораторий Староса до своего кабинета было долго, так что я попросил ответить искина, следящего в полглаза за происходящим. Собственно, безопасность НИИ лежала не на его плечах, а на сложных алгоритмах систем безопасности, поэтому искин тоже ничего не знал о происходящем. Решив, что попросту вряд ли сработало – хотя могло и сработать, я всё же захотел перестраховаться. И по громкой связи вызвал наряд охраны на минус второй этаж, в хранилище. И сам поехал туда же. Охрана в НИИ была очень серьёзной – лифт пришлось ждать, так как они первые доехали. Когда двери открылись, я застал восьмерых охранников, толкущихся у лифта. – Василий Иванович, что случилось? – Не знаю. На проходной сработала система защиты, надо пойти и разобраться. – Так может кто-то из нас сходит? – спросил один. – Порядок и дисциплина быть должны! А если нарушители вооружены? Так что идём за мной, – махнул я рукой, – все. Ребята в охране НИИ – это тридцать человек. Воронов вообще был против штата охраны – ему хватало и сторожа с вахтёром, но он человек неопытный, малограмотный, ему не понять, как его НИИ могут обнести просто потому что вся уголовщина Москвы уже про шикующих учёных знают. Молчу уж про то, что секреты тут стоят дорого. Любая порядочная фирма должна иметь порядочную охрану. За мной потопали все охранники, между стеллажей с разными коробками и ящиками, и прочим вполне себе бытовым или научным оборудованием. Мы дошли до тёмного угла, где была поистине монументальная дверь – двух метров в высоту и полутора в ширину, крашеная в серый цвет бетона. Наружу торчали только ручки двери, я побряцав ключами, вставил нужный в замочную скважину, и набрал довольно длинный код на невзрачной панели в стене. Заметить её вообще было сложно, потому что кнопок не было, а без этого это просто кусок стены. Наконец, проверив отпечаток пальца, дверь открылась. Тридцать сантиметров сверхпрочного металла, с помощью гидравлики, открыла нам проход. Дальше решётка – её я открыл просто хозяйственным ключом, защита от дурака, и шагнул внутрь. – За мной. Экипируйтесь, вооружайтесь. Комнатка была небольшая, десять на десять метров, на стенах в креплениях висело оружие. И чего тут только не было! Автоматы Калашникова, пистолеты-пулемёты, пистолеты ПМ, ТТ, Вальтеры и Беретты, Глоки и проче. В витрине отдельно были закреплены гранаты – РГД-5. Наконец, оружие несоветское совершенно – ремингтон 870, помповое ружьё. У вошедших в хранилище охранников глаза повылазили на лоб. – Ах, да, мы же ни разу не проводили учения по использованию тактической экипировки, – я открыл шкаф, – бронежилеты, каски, разбирайте! Бронежилет штука довольно тяжёлая, но и ребята в охране служат неслабые, да и мужики это такие… им нужно гаркнуть в ухо и матом ещё приложить, тогда поймут, что надо шевелиться… Что я и сделал – пришлось облачать их в экипировку самолично, после чего из всего нашего арсенала охраны я раздал им знакомое оружие – автоматы калашникова. Слегка модернизированные и с обвесом, но тем не менее, вполне знакомые. Сам взял пистолет Глок и гранату одну, на всякий случай. И бегом – дверь автоматически закрылась за нашими спинами с тяжёлым металлическим грохотом. Охрану от Семичастного я не трогал, эти стояли и охраняли комнаты с компьютерами и прочими хайтеками, которые притащил Воронов. – Неудобно! – Мелочь то какая. – На вас бронежилета нет. – Если что я за тобой встану, – хмыкнул я, – так, у нас заблокировано два блока – проходная и коридор безопасности. Давайте в коридор, разберёмся, кто там шалит. И мы побежали в коридор. Он был перегорожен толстенной стальной дверью. Это вообще-то пожарная заслонка, которая автоматически герметично перекрывает область при пожаре. Но так же и часть системы безопасности – взорвать её очень непросто, молчу уж про резание, автогену и прочим температурным резакам ловить вообще нечего – металл жаропрочный. Мы высыпали гурьбой в коридор. – Стройсь! – гаркнул я, – Оружие наизготовку! Сейчас откроем дверь, внутри кто-то есть. Этот кто-то вломился в институт силой – просто так система бы точно не сработала, так что приготовьтесь – как только дверь поднимется – вы сразу же укладываете его, её, их, сколько бы их ни было, мордой в пол, руки за спину и в наручники, обыскать, после чего отвести на грузовом лифте. Оружие с нарушителей не спускать – держать на мушке как немецкого диверсанта, понятно? Вопрос был риторическим, мужики нацелили автоматы на дверь. Я вставил ключ в выемку в стене и повернул – дверь начала подниматься, довольно быстро. Внутри было темно, так что не особо разобравшись, кто там и что там, молодцы мои бросились внутрь и тут же повалили какого-то человека на пол, скрутив ему руки традиционным милицейским захватом. Двое держали его на мушке. Человек был один, видимо, вид нацеленных на него автоматов и совершенно не понимающих шуток сотрудников безопасности – отбил желание говорить. Застегнув ему браслеты, ощупали, оружие не нашли. – Пошли дальше. На проходной было ещё двое, но эти сами подняли руки, как только заслонки поднялись и гурьбой высыпали вооружённые до зубов люди. – Нихт шиссен! – старший из них, пожилой мужчина в деловом костюме, действительно испугался. – А если всё-таки шиссен? – я вышел из-за стойки и прошёл через турникет, перед которым тот стоял, – разок, для верности? Кто такие? – Мы из исполкома… руки можно опустить? – Опускайте. Из исполкома, ладно. Так в чём дело? Он опустил руки и судя по всему, почувствовал себя намного уверенней. – Ну и порядки тут у вас! Что вы сделали с товарищем Гришиным? – Этим? – кивнул я на мужика, которого под обе руки вели ребята. – Отпустите его! – Сначала разберёмся, кто вы такие. – Я могу документы показать! – Документы тлен. Ладно, цель визита какая? – К вам вообще-то едет делегация с Шарлем Де Голлем. Прямо завтра. – Завтра? Ну ладно. А вы то что хотели? – Мы должны осмотреть ваше НИИ, сделать замечания, проверить, что всё готово… – Я не понял, это мы будем показывать НАШЕ НИИ, или вы? Какие ещё к чёртовой матери замечания? По-моему, у товарища случился приступ остолбенения. – Как это какие? К вам едут! – И что с того? Приедут – посмотрят, уедут. Ваша то какая забота? – Ну знаете… с таким взглядом на вещи у вас могут быть проблемы. – С нетерпением жду того, кто грозится мне их доставить, – хмыкнул я, – пойдёмте в мой кабинет, проверим ваши личности и можете быть свободны. Товарищ, даже не представившийся, может быть и хотел было качать права, но передумал – охрана была по прежнему с нами, а я спрятал пистолет в кобуру. Мы зашли в лифт, и поехали на наш административный этаж. Охранники все пошли к лифту, но я их остановил: – Сдайте оружие в арсенал и можете продолжать свои служебные обязанности. – А дверь? – Откроется. Дальше я сам. В кабинете моём было как всегда, пустынно. Им иногда пользовались то Воронов, то Старос, но редко. Зайдя в него, двое этих субъектов оробели. Не зря я делал весь этот дизайн – шикарный кабинет, стол, на стене была прозрачной витрина с стоящими за ней бутылками с винами, коньяками и прочим бухлом. – Располагайтесь, можете выпить для успокоения нервов, – предложил я, – сейчас… На то, чтобы получить по факсу подтверждение личности этих двоих, ушло минуты три. После чего я сложил бумагу и бросил в урну. – Благодарю за сотрудничество. Ваши личности подтверждены. А теперь расскажите, что вы хотели сделать в нашем НИИ? – Послушайте, таков порядок. Перед тем, как куда-то поехать, приезжаем мы, проверяем, делаем внушения рабочим, осматриваем помещения, вдруг что не так… – То есть занимаетесь подготовкой к очковтирательству и понтам, я правильно понял? – Ну зачем же так грубо? Это оскорбительно! – А чем вы тогда занимаетесь? Правильнее спросить – зачем? – Чтобы не вышло какого-нибудь конфуза. Гости всё-таки иностранные. – Ну бывает, у нас вон Филипп Георгиевич тоже не слишком советский, и ничего. Привык. Мы с директором так и не привыкли, хотя тоже не очень то. Если нам необходимо что-то сделать перед визитом, или соответствовать какому-нибудь стандарту, или что-то там подготовить к демонстрации – то я с радостью помогу, обращайтесь. – Скажите, а у вас всегда так гостей встречают? – Только тех, кто без пропуска пытается прорваться. Получение же пропуска необходимо согласовывать лично спредседателеме КГБ, товарищем Семичастным, или на худой конец с генералом Музыкиным из первого главного управления. Это хорошо что вы ещё в драку не полезли, тогда бы этого разговора вообще не было. Кажется, он понял: – Приношу извинения, товарищ ещё молодой, неопытный, – извиняющимся тоном сказал старший «пиджак», – я постараюсь не мешать вам работать, просто долг обязывает всё осмотреть и подготовить. – Тогда пойдёмте, подготовимся, осмотрим. У нас государственных секретов почти нет, в основном коммерческие тайны, так что кое-что вы осмотреть всё таки сможете. * * * * Наглости нам конечно не занимать. По меркам местных всяких горкомов, профкомов и прочих комитетов, наплодившихся как грибы после дождя. Обычно к нам никто не предъявляет претензии – Музыкин бдит, но видимо громадные подвижки в политике так затянули его, что эти вот проскочили. Что ж, это даже хорошо. Я уже говорил, что здание НИИ имеет необычную отделку? Более чем необычную – я её ещё улучшал, причём регулярно. Мы совершенствовали НИИ по мере необходимости, и теперь это была настоящая конфетка, а не здание института. Вполне в духе бизнес-центров двадцать первого века, даже лучше. И поэтому по мере продвижения по зданию института, остатки спеси с наших гостей исчезали. Мы прошли в лаборатории на втором этаже, а потом осмотрели чистые комнаты, лабораторию Староса, где шла кипучая работа над новым компьютером. Наконец, посетили цех сборки – где стояли восемьдесят четыре промышленных робота. Большинство из них небольшие, но работали они постоянно. Сверлили, сортировали, закручивали, монтировали элементы на платы. Мелкой серией производили магнитофоны-бумбоксы. Очень популярная штука, в свободную продажу они в СССР не поступали. Зато их очень легко сплавили тем же французам, в качестве высококачественной техники. И были они довольно популярны, кстати. В цеху сидел и читал какие-то распечатки бородатый Семён, в рабочем комбинезоне, очках. – Сёмочка? – Василий Иванович? – он вскочил, спрятав распечатки себе за спину, – чем могу быть полезен? Говорить приходилось на повышенных тонах – жужжание роботов сливалось в один монотонный гул. – Осматриваем. У наших гостей глаза в очередной раз чуть не вывалились из орбит – роботы выглядели весьма внушительно и работали чертовски быстро. Передвигали, завинчивали, паяли, собирали, скручивали, переносили, ставили на конвейеры и забирали с них… Восхитительно. – А, Василь Иваныч, у нас снова манипуляторы барахлить начали. – Что ты предпринял? – Обесточил, оттащил в угол. – Правильно. Я к тебе зайду чуть попозже и посмотрю, что там можно сделать. Вот что, Сёма, оставь пока линию и оттащи их на тележке к Старосу в отдел. Пусть ребята поиграются. Только модуль ввода не забудь отнести. – Будет исполнено! * * * * Воронов лихо топил по дороге на своём новеньком авто. Я от него старался не отставать – всё-таки лето, жара, дорога хорошая. Лично я – фанат хороших дорог в красивых местах. У меня аллергия на большие шоссе, моя автомобильная мечта – это односторонняя дорога, столетние дубы по бокам, кроны которых нависают сверху, яркое солнышко и красивые луга вокруг. Нет большего наслаждения для человека, чем со скоростью километров в пятьдесят-шестьдесят, потихоньку, ехать по этому великолепию. А у Воронова другие наклонности – ему всегда плевать на то, что вокруг находится, он не видит мира вокруг себя, он видит себя в мире. Ему главнее то, на чём ты едешь, чем то, где ты едешь. Машин в советском союзе было немного, по правде говоря, дорожное движение очень и очень скромное. Гигантская путепроходческая машина, которая должна была прокладывать сталебетонитовые дороги в карьерах для тяжёлой техники, пылилась у меня на орбите без дела, вот я и предложил пустить её в ход. В день она могла проложить десять километров дороги, при этом из чрезвычайно прочного материала – сталебетонита. Это материал с почти отсутствующим температурным расширением и плохой теплопроводностью, очень, очень, очень износостойкий. Конечно, машина, которая у меня была – умела ставить только дорожную разметку промышленного образца моего времени – поэтому по центру дороги были слегка фосфорисцирующие зелёные стрелки, в самом материале по центру и краям уложены маячки для автопилотов и прочих роботов, чтобы они не потерялись по ходу движения, но это так, ерунда. Шелепин, Семичастный, Косыгин и Воронов, знающие о нашем происхождении, рассмотрели моё предложение построить автобан – получше, чем в Германии, и сделать его из сталебетонита. Десять километров в день, плюс развязки и переходы – тут плюс в том, что копающего, роющего и бурящего оборудования у меня жопой жуй. Поэтому развязки дорог имели тоннельный характер – все дороги, пересекающиеся с автобаном, следовало утопить под землю. И это было действительно несложно – построить всего лишь полутоннель небольшой. Строительством дороги заведовал искуственный интеллект – он был занят только этим, поэтому сторонними делами я его не нагружал. И это уже был очень, очень тяжёлый проект – прокладывать было выгоднее по дикой местности. То есть вдали от крупных дорог, снося по дороге все леса, поля, холмы, и прочую ерунду. Промышленный сверхтяжёлый бульдозер для этого был удивительной машиной. Представьте себе – длинна восемьдесят метров, ширина сорок, реактор на пять гигаватт мощности, множество рядов гусениц, на которых он может передвигаться даже по очень рыхлому грунту. Тысячи тонн стали, с бульдозерным отвалом сорокаметровой толщины, сверху кран-манипулятор, похожий на обычный промышленный манипулятор. Только громадный – восемь трубчатых сочленений, толщиной в полтора метра, с рёбрами жёсткости и прочности. И на манипуляторе ещё навесное оборудование – ковш экскаватора, захват для выдёргивания пней, уборки в стороны валунов, гидромолот, способный пробить дорогу, и даже плазменный выжигатель, способный расплавить что-нибудь. Обычно конечно он прожигает лунки для установки взрывчатки, в тяжёлых карьерах и для сноса и изменения ландшафта местности. Путепрокладчик был ещё больше. Бульдозер имел гравитационный каток – механизм, создающий гравитацию в девяносто-четыреста единиц, вдавливающую грунт практически на полтора-два метра вглубь, до состояния уплотнения в камень. Он словно проделывал укатанную колею в рыхлом снегу. Дорогу надо было построить от Ленинграда до Сочи, через Тверь, Москву, Тулу, Липецк, вернее – не через, а рядом с этими городами. Искин разработал простейший план – поскольку наше оборудование может работать и под водой, и в других жидкостях – то вместо постройки мостов, мы уберём реки под уровень земли, сделав с одной стороны – мост, с другой… полумост. Прочность и долговечность конструкции с такими нагрузками и в настолько идеальных условиях, как на Земле, может дать тысячелетия эксплуатации – поэтому начали строить. Начали строить от подмосковья в сторону Тулы, машины проходили необычайно быстро, я только по карте успевал следить. Знаю, что с ними поехали люди товарища Музыкина, человек десять из особистов, следили за процессом постройки и не вмешивались. Только отпугивали излишних любопытных. Спрятать такие громадины нелегко, так что пусть на западе и прознают про вундервафли строительные – ничего от этого не изменится. И вот, дорогу довели от Москвы до Сочи, и оборудование встало в пригороде, проделав тоннели к городу через ближайшие горы. Была самая середина Июля, но работа на «Автобане номер один» шла полным ходом – после эвакуации транспортированием оборудования, за дело взялись местные рабочие, которым искин создал дорожно-строительную технику местного образца. Бульдозеры, экскаваторы, грузовики, катки и всё прочее. Колоссальные объёмы. И уже местная власть взялась за строительство ответвлений от этой мегадороги, пока закрытой для посещения. Мы с Вороновым ехали по ней, он – на порше, гнал, потом торомозил и ждал меня, а потом и вовсе вышел из своей машины, бросив её у дороги, и сел ко мне. – Не понимаю я тебя, Василь Иванович. Ты посмотри какая дорога – гладкая, а ты едешь как чёрт знает что. Притопил бы, на спорткаре… – А смысл? Петь, гулять надо неспешно, наслаждаясь окружающим. А не бегать как бешеный заяц через горящий лес, ничего вокруг не видя. Ты посмотри, какая природа! – обвёл я рукой окружающее. И правда, мы выехали уже в Тульской области, вокруг были зелёные луга, местами сельхозугодья, леса, небо голубое с мелкими облачками, – просто наслаждайся природой. – Да ну тебя. Никакого удовольствия. – Молод ты ещё, не наигрался в крутость, – улыбнулся я, – поехали со мной. Может быть в Сочи кого-нибудь подцепим. – Меня катя убьёт. Мы же ещё только поженились, – Петя всё таки пристегнулся. Эта машина – реплика Кадилак Де Вилль – с «акульими плавниками» сзади, такая очень неплохая, моднявая, красная. Но это всё мелочи, кусок железа на колёсах, не более. Ни реактора, ни искуственного интеллекта, ни сверхпрочной брони из керамитных нанопластин, ничего такого. Просто кусок железа. Я включил автопилот едва заметным рычажком и расслабленно растянулся в кресле, глядя на пейзажи. Собственно, я сам в какой-то мере виноват. В начале Июля, первого числа, я послал Шелепину папку с заглавием «Развитие высокоскоростных автомагистралей в СССР», где не только предложил построить эту дорогу, но и дал большущую аналитику по скоростному автомобильному транспорту. В общем-то тут всё просто и понятно – развитие технологий, появление электромобилей, автопилотов, и просто совершенствование двигателей и машин, приводит к увеличению их скоростей. И чем быстрее едет машина – тем более она требовательна к качеству дороги. При этом чем быстрее едет машина – тем выше не только опасность при аварии, но и экономичность. Современные машины при девяноста километрах в час едут так, как будто сейчас развалятся. О том, чтобы основной магистральной скоростью стали девяносто километров, а не шестьдесят, и речи идти не может. Многие вообще дальше сорока-пятидесяти не разгоняются. Развитие ДВС необходимо, просто потому что это прямая экономическая эффективность. Любое транспортное средство прежде всего решало проблему экономической эффективности – оно было дешевле, чем аналоги, или могло ездить, плавать, летать, там, где не могут проехать конкуренты. Из всего этого следовало, что тотальное изменение концепции магистрального грузового и пассажирского автомобильного сообщения, повышение количества автомобилей у населения, и прочие неизбежные вещи, будут происходить вне зависимости от того, хотим мы этого или нет. Вопрос лишь в том, отстанем ли мы от этого тренда или опередим его. Нужно было создать несколько вещей, но прежде всего – разделить автомобили по классам и финансировать не только «народные», но и как-то решать проблему высшего класса. То есть автомобилей скоростных, спортивных, представительских и иных, качество которых намного выше, как и рабочие скорости. В рамках решения главной проблемы – чтобы люди, которые лучше работают, могли бы лучше жить, по моему мнению, следовало допустить возможность автопроизводителям создавать качественные автомобили и получать за них оплату наличными, а так же развивать представительский и элитный сегмент автопрома, несмотря на то, что все сейчас озабочены созданием народного автомобиля и погоней за цифрами. Переоборудовать МЗМА под корень – это дело нескольких недель. Снабдить их новейшими и даже пока ещё неизвестными науке станками, производственным оборудованием, кузовными штампами – это дело конечно несложное. Но вот откуда взять рабочих, способных делать такие автомобили? Тут же халатность неприемлема, а у них халатность – это практически норма жизни. Способ был один – это очень тщательный контроль качества и очень быстрая расправа с любым, кто попытается «договориться», или иным способом продвинуть халтуру в массы. А так же личная, персональная ответственность всех сотрудников цеха за возврат автомобилей по гарантии. Сломался раньше времени – минус к окладу всем. Круговая порука. Но для этого оклад должен быть не сто двадцать, а минимум четыреста-пятьсот рублей. В общем, эту проблему можно было решить. В итоге я сделал вывод, что нужно создавать не только «спорткары», которые в общем-то имеют очень ограниченный тираж и предназначены скорее для отработки сверхсовременных технологий, как бета-версии, как серийные экспериментальные автомобили… но и заняться кардинальной работой над грузовиками, в первую очередь – седельными тягачами и иными грузовыми автомобилями, способными обеспечить грузообмен по всему советскому союзу. Для этого нужно ввести в требования новый пункт. А именно – грузоподъёмность определять тем количеством груза, при котором грузовик может развить скорость в сто километров в час по подъёму в десять градусов, в течении шестидесяти секунд. Это сразу снижает грузоподъёмность всех ныне существующих грузовиков, поэтому логично было бы применить этот стандарт только к новым, и мощным, магистральным тягачам и грузовикам. Тем не менее, применить его необходимо. Я знал, что Шелепин отдал машину Воронова на изучение, её разобрали по винтику, анализировали сотни НИИ и КБ во всём советском союзе, и даже готовили к запуску в серию реплику равчика – прототип НАМИ-4-65, уже существовал. Но это был только кузов, не претерпевший особых изменений по сравнению с равчиком. Доклад я положил на стол Шелепина и удалился, а дальше он попросил меня начать строительство этой дороги, а там посмотрим, что получится… в итоге через месяц – то есть позавчера, я закончил проект дороги, и теперь мы с Петей ехали в кабриолете по бескрайним русским просторам, а автомобильная ситуация в стране продолжала пребывать в лихорадке преобразований. Воронов про это всё знал, более того, я спихнул на него все эти работы и занимался ими теперь он. А я просто сидел и смотрел на этот цирк со стороны. – Скоро липецк, – Петя увидел знак, – через сто километров. Если ещё газу сбросишь – может к вечеру доедем. – Ну ладно, ладно, ладно, любитель ты наш спортивного самоубийства, – я остановил машину на обочине, заглушив двигатель. Она ещё немного прокатилась по дороге и встала. Дёрнув ручник, я вылез из машины, – если ты так хочешь ускориться – давай ускоримся. Но знай, мне это не по душе. Я создал две реплики, слегка переработанные, бугатти хирон. Переработанные тем, что в них установлены гравитационные двигатели, которые дают управляемость, и двигатель более мощный, чем в оригинале. Чуть-чуть. – Садись и поехали. – Вот это по нашему! Вот это автомобиль! – Сейчас тебе резко расхочется на них ездить. Я залез в один, благо уже дважды его опробовал, и заведя с кнопки, слушал по рации восторженные крики Воронова. Этот пузатенький мещанин так радовался, что мне прям стыдно его пугать. Машины мне нравились – это прям вот как спортивный форд шестьдесят шестого – опережающий своё время дизайн – такие большие воздухозаборники появиться должны только спустя век после него. Воронов начал как-то себя не так вести уже после развития трёхсот, а на трёхсот пятидесяти километрах в час и вовсе сдал назад и скорость опустилась ниже двухсот. – Чё-то я нифига не могу им управлять, – пожаловался он, – тесно очень. – А ты думал, Петька, что спорткары – это лимузин? Конечно здесь тесно. И давай начистоту, Петь, ты может быть любишь быструю езду, но для этого нужна квалификация. Не только любовь к езде, но и очень, очень хорошо уметь водить, а для этого мало иметь опыт езды по шоссе – нужно как минимум год откатать на треке, научиться входить в повороты, чувствовать машину в поворотах, виражах, иначе первый же поворот – и ты улетаешь кубарем, хорошо если жив останешься. Я вот тоже летать люблю – но самолётом управлять не умею. – Понятно, – несколько обиженно сказал Петя. – Ты хоть понимаешь, что от человека ничего не останется уже на скорости в сто двадцать, если врежешься. А на скорости пятьсот тебя просто размажет по салону и окрестному пейзажу разбросает. Так что давай не будем понты кидать и радоваться урчанию двигателя. Так что если хочешь – я тебя запишу в автоспорт, там можешь потренироваться, может быть из тебя выйдет толковый гонщик. – Не надо. Я понял, понял, не буду гонять. – Вот и молодец. Останавливаемся и меняем машины? – Хорошо. Вот так автомобильные фетиши Воронова к дорогим и что более важно – очень тяжёлым в управлении автомобилям, начали трещать по швам. Лично я любил кабриолеты, и неспешные, как Волга, автомобили. На которых можно не просто ехать, но и наслаждаться самим процессом. То есть Астон Мартин образца шестьдесят четвёртого. Очень элегантная машина, как по мне. Петя не то чтобы был рад, а я – более чем. В автомобилях этого времени есть своеобразная эстетика. Я имею в виду форму, как в фарфоровых чашках, в дизайне снаружи и дизайне внутри. Постепенно я не только понял её, но и проникся любовью. Поэтому к городу Липецку мы подъезжали неспешно и даже вальяжно. * * * * * Дело было в том, что мы с Петей были в отпуске. За свой счёт, понятное дело – здесь это было вообще в порядке вещей. Брать отпуска за свой счёт – государство было только радо не заплатить, так как в целом очень редко сотрудники имели положительную эффективность. У нас в НИИ редко просили отпуска за свой счёт, но что нам мешало? На дворе Июль, жара, солнце печёт. Самое время отдохнуть! Анатолий так же, конечно, поехал с нами, но он вёз родителей – то есть тёщу Воронова. Лишний раз пересекаться с этой очень и очень говорливой женщиной у Петьки, да и у меня, честно говоря, желания не было, так что мы назначили точку рандеву в Сочи. Не мы одни, кстати, тут такие умные – всё правительство, партийные бонзы, так же отправились на отдых вместе с семьями. Прежде всего это Шелепин, новый генеральный секретарь, и всё политбюро. По одиночке они не ходили отдыхать – пока один отдыхает, другие устроят ему козью морду за спиной. Так что… Получилось, что в Сочи уже отдыхает вся партноменклатура, а мы только так, дикарями, за свой счёт. Если у нас с Петей был чисто мужской спор по поводу того, какой автомобиль лучше, и что лучше – астон мартин или мерседес, то у Толи даже вопроса такого не вставало. Он ехал в Сочи на автобусе Икарус-66. Это такой очень симпатичный ретро-автобус, разница с серийной моделью лишь в том, что это домик на колёсах. В салоне сделаны кровати, полки, кухня, биотуалет, одна большая кровать и две откидные койки. Полный фарш, как говорится, и всё это сделано тщательно и красиво. И удобства не то чтобы по высшему разряду – но вполне на уровне. С одной стороны, вроде бы подумаешь – жить в кузове автомобиля, автобуса, вернее, разве это может быть удобно? С другой – посмотришь на конкретный результат и мнение уже двоякое. С одной стороны да, места мало, с другой – этим местом распорядились более чем разумно. На отделку тоже не пожалели материалов – так что домик был чудо как симпатичен. Если подумать – многие, я думаю, даже жители нашей необъятной родины, не отказались бы сейчас пожить в таком домике на постоянной основе. Выехал Толя после нас, но он ехал медленно, километров сорок-пятьдесят в час, несмотря на качество дороги. И обещал быть в Сочи только послезавтра, и это при том, что его отец подменит его во время вождения. Несмотря на отсутствие ноги, кстати. В Липецке мы поездили немного по улицам города, осматривая достопримечательности с дороги и Петя направился прямиком к зданию с надписью «Чайная». Причём здание было весьма характерное – деревянное, одноэтажное, на трассе, ведущей из города. Старой трассе. Я поспешил за ним. – Что, оголодал? – Страсть как захотелось местной кухни, – хмыкнул Петя, открывая дверь, – прошу! Довольно атмосферное место, кстати, здесь судя по запаху и виду, обитал рабочий класс автодорог. То есть водители. Воронов как ребёнок маленький, радостный до жути, пошёл брать еду, я занял место… * * * * Мы разговорились про систему управления автомобилем и то, какие вообще есть проблемы с созданием новых моделей в советском союзе. Проблемы была масса – Петя в этом деле поднаторел, как и я – его таскали и закидывали вопросами по поводу его машины. Он общался с важными людьми, в общем – в институте он присутствовал далеко не всегда, как и многие другие директора. Вечно его нет на месте. Проблем было несколько, и пожалуй самая большая – это тотальная неподготовленность кадров и системы в целом к работе над созданием машин. Ведь и в его время в России машины не выпускали, хотя были и очень популярные и удачные частные модели, выпущенные уже без прямой указки сверху. Та же Газель, например, автомобиль, информация о котором дошла аж до моего времени – просто как прецедент. Где-то в тот момент, когда разговор плавно перешёл на дороги, по которым нам ехать, и Воронов расстелил на столе атлас, в чайной показался мужик. Именно так, мужик, с видом деревенского шофёра, за сорок такой, с седой короткой стрижкой, слегка горбатым носом. – Мужики! Кто до Краснодара едет? Можете подбросить пару человек? – А чё, очень надо? – тут же ему ответил хриплый бас кого-то из посетителей. – Очень. – Звиняй, помочь не могём. В чайной загалдели. Местное руководство в виде буфетчицы прикрикнуло на вошедшего. Тот отмахнулся, и снова спросил. Петя закрыл карту. – Может подбросим человека? – Петь, на кой нам это надо? – Ну лично я не против. Опять же, что нам, сложно что ли? Мы всё равно через краснодар едем. – Эй, Вань, – раздался голос с соседнего столика, – Сюда иди. А вы, товарищи, осторожней. Сейчас знаете за это как дерут? – Да мы в отпуске, – возмутился Петя. – Ах в отпуске, – значительно покивал наш сосед, – тогда другое дело. Мужик, названный Ваней, подошёл к нам и представился – Иван Григорьевич. Руки у него были крепкие. – Это вы помочь хотели? – Да, почему бы и нет. – Денег особо много у нас нет, а поезда забиты отдыхающими, проводник даже стоя не пускает. – Стоя не понадобится, – успокоил его Петя, – кого везём? Когда и куда? – Ох, с этим такое дело… завтра утром, нужно двух девочек отвезти в Краснодар. – Утром? – Ну я их до Липецка привезу утром. Это вам неудобно? – Ничего страшного, – перебил я открывшего рот Петьку, – мы как раз передохнём с дороги. Верно, Петька? – Гостиницы небось все забиты, – пожаловался Петя. – Ерунда, найдём где перекантоваться, – ответил ему я, – у нас здесь есть знакомые. – Не у нас, а у вас. – А я что сказал? У нас. Вот что, Иван Григорьич, когда и где пассажиров забирать? – Ну проще всего наверное рано утром, у автовокзала. Я тут шофёром автобуса работаю. – Вещи будут? – Вещей будет немного, – успокоительно сказал мужик, – спасибо вам. – Да ладно, всё равно же по пути. Он с интересом посмотрел на джинсы Петьки. * * * * Машины наши вызвали слишком уж сильный интерес у всех присутствующих. Астон Мартин DB6, шестьдесят четвёртого года выпуска – шикарный автомобиль. Очень красивый, гармоничный, уж что-что, а в дизайне они научились что-то делать. То, что в нашей стране всегда не могли освоить. И казалось бы, это же не техника, тут не надо иметь ни квалификацию труда, ни сложное оборудование – только художественный вкус и любовь к автомобилям. И того и другого в России всегда было в достатке, но почему-то советский автопром плодил либо копии, либо уродцев. Волга ГАЗ-21 – это стилистическая калька с нескольких американских автомобилей. ЗИМ – калька с меркьюри, Чайка – с автомобилей более высокого ценового сегмента, и тем не менее, всё равно, при взгляде на них не возникало ощущение, что видишь что-то своеобразное, самобытное. Это как яма дизайна начала двадцать первого века. Когда все производители начали выпускать машины с одним и тем же дизайнерским стилем. И хотя сами машины различались, лишь немногие могли сохранить самобытность, оригинальность стиля. Большинство не имело таких отличий – попробуй отличить фольксваген от форда, и их от хёндая – один хрен. Яма автодизайна продлилась недолго, уже к концу двадцатых годов покупатели начали отдавать предпочтение машинам с большей индивидуальностью. Всё равно ведь внешнее подобие не даёт взаимозаменяемости запчастей, а так смысла нет ерепениться. В СССР иностранные машины было по пальцам пересчитать – не считая нас и нашего окружения, конечно, и не считая машин из дружественного соцлагеря, который уже на ладан дышит и при Шелепине вовсе должен развалиться до основания. На дорогах СССР ещё встречалось немало трофейных машин, но всё-таки глядя на то, как «Забиты» дороги, я понимал, что наш нии очень сильно выделяется. Во дворе дома работников стоит десятков восемь автомобилей, и это очень, очень, очень много. Это очень сильно выделяется на фоне всеобщей автомобильной скудности – и тем паче становится понятно, почему руководство так озабочено созданием народного автомобиля…