Оруженосец

— Госпожа Исидора! — обернулся встревоженный чем-то оруженосец. Его светлые волосы спали на лоб, он небрежно убрал их за уши. Кристально-чистые глаза были полны смятения и восторга. До этого он сидел на табурете возле раненного, но сейчас радостно подскочил с места и кинулся к ошеломлённой воительнице, — я ждал Вас! — Ты здоров? — на выдохе спросила она, тут же проверив обе его руки, оглядев его плечи, на которые пришлись тяжёлые ранения. — Поверить не могу… — А я-то как! — воскликнул он своим, ещё мальчишеским, голоском. Его светлые глаза были полны искреннего недоумения даже больше, чем у его наставницы. Лукас — высокий, худощавый парнишка, с прямым маленьким носиком и белокурыми редкими волосами. Он был ещё совсем ребёнком, но в его чертах прослеживались широкие плечи, что обещало хорошо сложенную фигуру воина. В противовес лазутчику, Лукаса можно даже назвать истинным северянином — весь беленький и чуть ли не прозрачный, он будет выглядеть молодым до своих сорока годов, так уж устроен его народ. Исидора, не без усмешки, заметила, что ученик уже успел натянуть на себя форму оруженосца. И даже не заправил льняную рубаху, не одёрнул рукава шерстяной куртки!.. Впрочем, ничего нового. Но вместо привычных замечаний, она лишь цокнула и покачала головой. — Ты что здесь делал? — Хотел посмотреть на загорца, — Лукас весь светился от перевозбуждения. — Тебе меня не хватает? — усмехнулась Исидора, потрепав мальчишку по волосам — Лукас даже подозревать не мог, что на душе женщины стало тепло и светло — с виду она оставалась так же строга и отстранённа. Тем временем Исидора напряжённо думала: кости мальчика срослись, или он только ей так сказал? Этот задиристый ученик легко мог всё переврать, и ни за что не покраснеть. — Ты слишком красива для горца, — кокетливо подметил он ей, за что получил щелчок по лбу. Его заливистый смех разлетелся летним ветерком в палатке. Но смех оборвался, когда оруженосец услышал кашель в стороне. Он весь напрягся телом, с любопытством глядя на койку. Исидора вновь охладела. Спешным шагом она подошла к раненому. Лукас смотрел на всё это в замешательстве. — Он давно очнулся, — тихо сказал он, — я здесь два часа прятался от врача. Он только открывал глаза и ничего не видел, я не смог разбудить его до конца. Женщина едва заметно кивнула. Лукас не был трусом, но зачем-то отступил два шага назад. Исидора склонилась над «ожившим» мальчиком. Он жмурил глаза и сухо кашлял, сжимался калачиком, неловко прикладывал свою хрупкую ладошку к губам. Он был похож на слепого щенка, ищущего сиську матери. Жалкое зрелище, — думает воительница, — помогая мальчику сесть. Он не разлепляет глаз, но покорно припадает спиной к спинке кровати. Она немного резко отдирает ладошку пленника от его губ и приставляет к ним чашу с отваром. — Пей. Она сказала это на своём наречье. Мальчик, снова не разлепляя глаз, выпил отвар, давясь от кашля и воды. Прошло ещё пару минут, прежде чем его горло успокоилось. — Ты можешь говорить? Голос Исидоры был сух и надменен. Она вдруг сама поразилась себе — своей переливчатой, давно забытой речи, тому, что невольно вспомнила верную интонацию и говор её родной деревни. Деревни, разрушенной двадцать лет назад… Женщина ощутила в груди смешанные чувства. С одной стороны, она до сих пор видела того самого, жутко ненавистного ею, мальчишку, с другой стороны… он понимает её речь. Речь, которую в детстве она лелеяла и любила, речь, которую молвили её родители, деды прадеды и даже… дети. Но это вызывало в ней не только подобие счастья, даже некоторую грусть. Горец начал тереть глаза своей высохшей дрожащей рукой и разлеплять их. Сперва Исидоре казалось, что она смогла угомонить в своей горяченной душе слепую злобу на мальчишку. Увидев его взгляд, поняла, как она ошибалась… Теперь она не столь обозлена на него, как огорчена и подавлена, а из-за чего именно — сама затруднялась сказать. Но внешне она уже сумела совладать с собой и спокойно наблюдала за пробуждением больного. — Кто вы?.. — выдал жалобным голоском он. Хрипло. Женщина помолчала несколько мгновений. Она оказалась права — этот горец понимает именно её наречье — наречье клидов, а не любых других: соров, тарфов, ликсов… — Ты хочешь еще пить? — вырвалось у неё против воли. Мальчик продолжал тереть глаза. Когда его принесли в лагерь, ему дали не меньше двенадцати лет. Сейчас бы Исидора дала ему не больше десяти. — Ник (Нет). — Ты чувствуешь голод? — Ник. — Ты хотя бы видишь меня? Мальчик затаил дыхание. — Ник, — шмыгнул он, но не от слёз, а от насморка. В здешнем климате горцу, привыкшему к засушливому воздуху, легко подхватить простуду. Исидора тяжело вздохнула. Ей незамедлительно пришлось сходить в палатку врача и найти какой-то странный рецепт, послать Лукаса запаривать траву, сидеть возле больного и делать вид, что она — его. Когда-то сам Райка научил её обращаться с пленниками. Если те только очнулись в странном месте, нужно не беспокоить их с самого начала. Командир знал это на собственном опыте, когда в его молодости бесцеремонное обращение с заложником вызвало у последнего остановку сердца. Болен, мол, был, а об этом и не знал никто. Исидора только сейчас осознала важность своей миссии — она прекрасно знала язык горцев, ведь он был родным для неё. Мальчик воистину болен, его не стоит тревожить лишний раз. По крайней мере, сейчас. Воительница вдруг начала что-то бормотать на своём языке, обращаясь к воображаемым собеседникам и на её губы легла ласковая улыбка. Смешно она выглядела, конечно, но смешнее то, что Исидоре понравилось слушать свою речь. Такую плавную, певучую… Только сейчас она поняла, как её голос похож на голос своей матери! А речь последней она не слышала уже семнадцать лет. В палатку вбежал Лукас, молча подал отвар Исидоре и та начала делать примочки на глаза ребёнка. Видимо, они были полны болезненных слёз. Её рука нежно протирала зажмуренные глаза горца, приговаривая успокаивающим голосом: «На, на, та на сэп» (Тише, тише, всё пройдёт). Она повторяла это так много, что Лукас, отправленный прогуляться по лагерю, стал нападать на других учеников с боевым кличем: «На-на! Танасэп!». После столь вызывающего поведения Лукаса Чёрная Борода подозрительно стал поглядывать на Исидору, но ничего никому не сказал. Об очнувшемся мальчике уже знал весь лагерь, но все надежды пока возлагались на одну Исидору. Дело было поздно вечером, раненный сразу же заснул после конца процедуры. Исидора не успела спросить его имя, но пока она и не торопила события. В её душе вдруг что-то замерло и успокоилось. Какой-то тяжёлый камень упал с её сердца. Она смотрела печальным взглядом на мальчика и внутри у неё всё перепуталось. Какой-то бред, — думала женщина, — укрыв пленника шерстяным пледом. Чем дольше она вглядывалась в, усеянное глубокими шрамами лицо, тем всё яснее перед её глазами возникал образ другого ребёнка, такого беззащитного, родного… Исидоре вдруг показалось, что она начинает медленно сходить с ума. Гнев пропал, но появилось липкое желание забыть всю прошлую битву. Вернуть время вспять и никогда не появляться в деревне Шитка, в которую её занесли военные действия по какой-то случайности!.. Она помнит всё. Даже лучше, чем ей кажется. Исидора помнит каждую деталь той ужасающей картины, в которую художник поместил её на первый план. Сперва Лукас, стоявший за спиной наставницы, потерял колчан. Ей он, конечно, ничего об этом не сказал. Воительница упустила момент, когда оруженосец ловко подхватил другой — у мёртвого парня. Но не успел мальчик добежать до Исидоры обратно. Вражеский воин, верно, подумал, что Лукас и есть убийца молодого горца, что в принципе немыслимо, но… Мальчишке пришлось убегать через узкую расщелину, ведущую в мирную деревеньку. Воин через неё не протиснулся, но стал искать другой путь к оруженосцу. Исидора заметила это слишком поздно. По ту сторону горной стены вдруг взвыли в предсмертном вопле люди. Невинные люди. Коршун немедля направил туда своих воинов… Оруженосец Исидоры привлёк внимание воинов Загорья. Они проскользнули в Тайную деревню, считая, что и туда добрались Северяне. Исидора не нашла взглядом белокурую макушку Лукаса, но и искать не было времени. Тут же налетел грозный, тяжёлый мужлан, чуть не проткнувший ей горло штыком… Женщина думала, что сможет спокойно продолжить бойню без оруженосца, как и большинство воинов, но … Из сакли на другом краю деревни вдруг выскочил пятилетний ребёнок… И в глазах её всё поплыло. Трупы, кишки наружу, полумёртвые бойцы, продолжающие бойню… всё смешалось в одну картину неописуемого хаоса.

***

На следующий день мальчик открыл глаза и стал видеть лучше, но его глаз всё ещё не мог уловить чёткие черты вокруг. Пока он приходил в себя, Исидоре удалось спокойным голосом расспросить его. Имени он своего не называл, как-то резко смущаясь. Зато она узнала, что парню уже тринадцать лет, и то, что он действительно оруженосец командира полка, с которым северяне вели прошлый бой. Воительница невольно усмехалась, ощущая, что мальчик не осознаёт своего положения. — Мне стало легче. Спасибо. Теперь ты скажешь, где я, девушка? Исидора чуть не выдала смешок. Давно её не называли девушкой! Она уже совсем забыла: горцы считают молодыми лишь тех, чьи волосы ещё не побелели. И к «не-белым» принято обращаться на «ты», не смотря на свою должность и возраст. У воительницы волосы были уже светлого, молочного оттенка, но ещё ни разу не белоснежными. Горцы, соседствующие с северянами, были воистину странным народцем. В отличии от любых других народов, они рождались почти все с чёрными волосами. С возрастом волосы их начинали высветлятся: становится серыми, или рыжими, белеть, «седеть», пока в итоге человека не станут покрывать белые, как снег, волосы. С этим явлением, особенно у клидов, было связано множество обрядов. Только светло-серый или рыжий ребёнок начинал учиться ремеслу. «Кремовые» юноши и девы могли свататься и заводить семью. Однако лишь седовласые горцы считались по-настоящему взрослыми и мудрыми людьми. Обычно взрослели они к пятидесяти годам, учитывая то, что живут в среднем сто двадцать лет. Кто-то из горцев светлел раньше, кто-то позже. Бывало даже, что пятнадцатилетний отрок мог быть белее того, кому тридцать. Таких горцы звали «Ранний снег». Соседние народы за эту особенность прозвали горцев «игреневыми братьями». — Хорошо, мальчик. Ты достаточно здоров для этого. Я скажу тебе… — Госпожа! — в палатку влетел Лукас. Весь запыхавшийся, он кинулся к наставнице, продолжая говорить на своём чётком грубом северянском языке. — Коршун достал очень важные вещи! Возможно, у подножия Козьего хребта проходили Южане, это точно, это точно! Он хотел срочно передать тебе… В этот момент мальчишку поразило, словно громом. Он резко сел, распахнув свои чёрные глаза. До этого момента он всё время смотрел вниз, прикрывал глаза от усталости и головной боли. Наверняка думал, раз он в безопасности, то можно и бдительность потерять. Но заслышав голос чужака, он весь затрепетал, побледнел… Исидора зашипела, испепелила взглядом Лукаса и тихо прорычала: "Одним нарядом мне сегодня не отделаешься, поганка!" Оруженосец замер на месте и ахнул, поняв, что натворил. Его след простыл из палатки в тот же миг. Испуг. Ненависть. Боль. Но это всё затмевало потрясение. Вот что читалось в глазах мальчишки. Он будто протрезвел от своих недугов и стал маленькой зверушкой, загнанной в угол огромной кошкой. Исидора всё поняла. Её взгляд был беспристрастен. Женщина оставалась такой же спокойной и непринуждённой, как и до этого, но теперь её лицо покрыла пелена северного холода. Мальчик затаил дыхание, будто боялся, что сейчас в его хрупкое тело вонзят несколько клинков и растерзают, как добычу. — Что ж, — бросила холодно Исидора, отвернув голову, — узнал меня всё-таки. Это плохо. Мне будет трудно с тобой говорить. Мальчик с жадностью глотнул воздуха, будто он утопал в вязком болоте Севера, рвано выдохнул и выпалил: "Вы!!! Вы северный воин?! Но как вы понимаете меня!.." — Нет, я бастард горца и северного короля! Не заметил мой внешний вид? — Исидора шутила всегда едко, но мало кто понимал её шуток. — Где я?! — В военном лагере Северного полка, разведческие отряды. — Что я здесь делаю! — Ты не успел захлебнуться собственной кровью в ущелье, и тебя нашла наша разведка. Соболезную! — закатила глаза Исидора, сложив руки на груди. Мальчик вжался в спинку кровати, крепко сжимая матрац. Глаза были у него, как и предполагала Исидора, дикими и отчаянными. Он захотел вскочить на пол, но взвыл от режущей боли в ногах и руке. Женщина спокойно наблюдала за его страданиями со стороны. — Успокоился? Мальчик лишь всхлипнул, держа перебинтованную руку. — А теперь просто ответь на несколько моих вопросов… — Мечтай, Салька! — рявкнул мальчишка со слезами на глазах. Воительница и это пропустила мимо ушей. Горцы называли сальками северян, на их языке это значило «бледные поганки». Было раннее утро. Точнее сказать, ещё ночь, около четырёх утра. Исидора заметила пробуждение мальчика лишь потому, что сама не спала. Не могла заснуть уже несколько долгих дней… Пленник метался, пытался вырваться из оков бинтов, одеял, постели… Он не верил тому, что происходило. Неужели он!.. да как!.. Он что-то отчаянно рычал, угрожал, умолял, искренне желал провалиться под землю, умереть — всё что угодно, лишь бы не оказаться здесь, рядом с равнодушной Исидорой, её пронизывающим ледяным взглядом… Он чуть не плакал, но слёзы высыхали, прежде чем скатиться по его горящим щекам, по гниющим шрамам... Так продолжалось несколько часов, пока мальчик не успокоился. Воительница, на диво каждому, терпеливо и молча ждала этой минуты. — Теперь я могу с тобой говорить? — Уходи! — бросил он, и словно ощетинился. — Куда? — женщина нервно усмехнулась, — вокруг нас мои воины — у каждого при себе клинок и меч. А ты имеешь честь лежать в отдельной палатке командира. Мальчик с остервенением отвернулся, напрягся всем телом. — Что вы хотите? Я ничего не знаю! — Конечно ничего, — заверила его Исидора, доставая лежащую рядом карту с пометками всех тайных лагерей и маршрутов их полка. — И это тоже не твоё. — Не моё! — храбро заявил он, даже не глядя на карту. Воительница тяжело вздохнула, покачала головой и продолжила спокойно спрашивать о чём-то мальчишку. Тот, конечно, сопротивлялся и не давался просто так. Он стал потерянным, но очень бойким в увиливании от вопросов. Женщина уже представила себе, как трудно ей будет раскусить этого дикаря… Который почему-то уже не вязался у неё с образом жестокого убийцы.

***

— Стоп! Кто идёт? — Господин Расл! — Лукас, пшёл вон! Сейчас под копыта подвернешься. — Не я ли здесь оруженосец? Я вот зачем к вам: не хотите узнать новости раньше, чем доберётесь до лагеря? — Я не участвую в ваших бабьих сплетнях. Как старушки уже, я что, сам не доеду!? До лагеря мне идти десять минут, а ты убирайся — собирай дальше дрова и не лезь к старшим. — Зря так. Нас вас это не похоже, прошу извинить. — Так срочно? Кто умер, кто воскрес? — Горец! С тех пор, как вы покинули лагерь десять дней назад, он очнулся и быстро пришёл в себя. — Слава богу! И как дела с нашим подопечным? — Плохо. Никогда не видел настолько отчаявшегося человека. Не ест, не пьёт, он выглядит мертвее, чем был до этого. Ему всё безразлично, он молчит и не выглядит здоровым. Наш врач говорит совсем другое!.. Исидора его насилу поит и кормит, всё время строга с ним и говорит очень тихо. Она очень жутко выглядит. Мне страшно за мальчика! Я бы на его месте уже давно сбежал с переломанными ногами куда подальше. — Ты трус, Лукас! И ни разу не мужчина — я думал, война поднимет твой возраст на лет-так десять, но ты до сих пор мальчишка, какой был! В ответ на это оруженосец промолчал, продолжая идти рядом с конём Расала. Вид оруженосца был уверенным и внимательным, его не задели слова воина, хотя в них было над чем задуматься. — Звать как парня? — спрашивал лениво Расл. — Никак. — Хорошее имя! Прямо по-дикарски благородное. — Мы правда зовём его Ника. Совсем по-девчачьи, но я решил, что его будут звать именно так. Расл вновь не догадался, о чём речь. Лукасу было запрещено появляться в палатке горца, как и всем оруженосцам, как и большинству воинам. Но ученик Исидоры был слишком резв и болтлив для такого – наслушавшись отнекивания пленника, он сразу прозвал его «Ника», на забаву себе и другим. Чудо, что об этих знаниях учеников ещё не прознали взрослые. Пока не прознали… Поход Расала вдоль южной горной цепи оказался безуспешным. Он прошёл с отрядом по всем местам, где, как указал старик Коршун, были замечены мельком отряды врага, но всё, что мог сделать в выводе Расл, это пустующее подножье. Возможно, горцы опять затаились в горах, подумывая что-то нечистое. «А может, они стали выходить с гор на равнину», — сомневался мужчина во время пути обратно, — «слишком часто они: то вниз, то в горы. Мы просто не успеваем следить за их вылазками. О чём только думает наш командир?! Странный из него стратег, это уж точно!» Тем временем врач объявил — Ника начинает крепнуть, кости его срастаются, гной из ран почти вышел. Марта встала на ноги и снова принялась ухаживать за пленником, осматривать его два раза в день, постоянно тихо переговариваться с Исидорой. Сама же Исидора заметила кое-что любопытное в поведении горца: он боялся абсолютно всех в лагере, даже с обещанием того, что плохо ему не сделают. Однако саму Исидору он мужественно терпел сильнее остальных. Однажды их палату навестил Чернобородый, презренным взглядом окинул съежившегося горца, и объявил, что «раны добьют его быстрее, чем наши ножи. Но держим мы душу в его теле только для ценных нам знаний, более возиться с ним не стоит». Исидора не стала переводить эти слова, но, видимо, мальчик и без этого понял их суть — настолько он поник и даже перестал говорить. Ни словечка больше, всего лишь из-за визита Чёрной Бороды! Марту он тоже презирал и явно больше, чем Исидору (а последнюю он неприкрыто побаивался). Девушка особенно мягко разговаривала с пленником, но тот всё время шипел на неё и не давался ни коим образом ей без помощи Исидоры. Медсестричка даже ходила несколько дней с большим укусом на руке от этого "дикаря". А вот женщина оказалась на редкость сильной натурой, поэтому в её железной хватке мальчик боялся не просто сопротивляться, а сломать ещё одни кости. Большинство процедур Исидора продолжала, хотела она того или нет, делать сама. О Лукасе она не забывала, но с немой обидой смотрела на то, как её оруженосца берут под опеку другие воины, показывают ему не те приёмы, учат не так, как она, и делают всё неправильно с её учеником. Казалось, такая глупость!.. Оруженосец всё равно проводил свободное время, юля вокруг Исидоры. В последнее время его голос стал стремительно хрипнуть и сипеть, что не могло не забавить его наставницу. Растёт малой! — Госпожа, я всё понял: у Вас слишком длинные волосы! — Вот ты какой глазастый. Ты был бы неплохим лучником. — А ведь с чего Вы не отрежете их? Все женщины из других лагерей ходят с короткими. Мне говорили, что длинные волосы бывают только у плохих воинов: за них легко схватить, и в них легко запутаться. — В последней битве на твоей голове было три волосинки, а тебя тащили за них как собачонку! Да и какую битву я хоть раз проиграла из-за своих жидких волос?! — Я переживаю за вас. — Прекрати льстить немедленно! Я поняла тебя - чтобы ты отстал, мне нужно срочно побриться налысо... «Нет!» - внезапно воскликнул Лукас, «Вы прекрасны и с ними! Вы отрежете их только через мой труп! Марта нам будет свидетелем.» Девушка, мотая бинты неподалёку, зарделась и убежала прочь от заливистого смеха оруженосца. Чёрная Борода всё никак не мог отвести от Исидоры своего испепеляющего взгляда: хоть он и был терпеливым воином, но человека, злопамятнее Холдора, женщина никогда не встречала. Он частенько проходил мимо неё, заставляя ощутить Исидору холодок, какой испытывают подчинённые перед начальством, всё время тонко намекал на то, что воительница слишком долго возиться с пленником... А потом заявил, что старшие воины изымают мальчишку из опеки воительницы, раз та «не может выполнить свои прямые обязанности». Исидора, как обычно, вспылила, заявив, что у мальчика "нестабильное психическое состояние", и что его ещё нужно привести в порядок, втереться к нему в доверие и только тогда выведать у него всё, что он знает. Сделала она это, конечно, в присутствие командира. После этого происшествия Чернобородый больше не придирался к работе Исидоры. Она помнит особенно ярко одобряющий взгляд Расала и его тёплую улыбку. Кажется, она сама того не понимая, защитила горца. Какой вздор! Исидора немного потеряла связь настоящего с прошлым. Две недели назад ей хотелось перерезать горло этому горцу, а теперь ей кажется, что она его просто с кем-то перепутала — немыслимо! Ведь мальчик тоже узнал Исидору… Значит, это был не сон. И оба помнили об этом… — Открой рот, — процедила Исидора, теряя терпение. Мальчик не ел несколько дней, приходилось насилу вливать у него всякие чаи и лекарства. Чем не еда! Ника отворачивался, как-то несильно сопротивляясь, но ясно давая понять, что подчиняться никому он не собирался. Женщина уже давно просто хотела взять и вылить остывшую кашу на этого безмозглого мальчонку. Он с таким безразличием отказывался от помощи и любой заботы, что невольно напрягал Исидору. В итоге очередной борьбы за обедом, она поставила кашу на место и положила устало голову на руки. Не было сил ни на мысли, ни на ругань. — Что, война подарила тебе свою участь? — скорее утвердила женщина, не поднимая головы. Ника так же сидел, отвернув голову и смотря в пустоту. — И каково тебе убивать людей? Невинных, мирных… беззащитных. Казалось, после этих слов весь мир замолк: и рабочий шум лагеря, и птицы, и водопад, что бился о гладь Каменного озера… Всё замерло, звуки исчезли из жизни. Мальчик вздрогнул, напрягся всем телом, но промолчал… Исидора и не надеялась на ответ — Ника молчал уже который день подряд, не считая тех животных звуков, которыми он защищал себя. Но вдруг со стороны она услышала хриплый, надломленный голос. «Салька, почему ты заботишься обо мне?..» В этот раз промолчала Исидора. «Я не должен был выжить… Вы должны были убить меня, как только нашли» — А я хотела, — зачем-то усмехнулась она. Горько. «Я, — его голос дрогнул, — …заслужил. Заслужил жёсткую участь.» Воительница покачала головой. Когда-то она думала точно так же: детоубийца должен понести своё наказание, несмотря ни на что. И ребёнок, убивший ребёнка, уже не просто дитя, а монстр: без жалости, без сострадания.... Так ей казалось неделями раннее. Теперь же… что-то переменилось в её голове. Она странным взглядом окинула мальчика. Его, ещё не посеревшие волосы, молодое тело… Его голос не был похож на голос психа. А с такими она встречалась и не раз… «Да. Ты права. Худшая смерть для меня – остаться в живых и быть ухоженным тобой...» — И что же тебя занесло вдруг на войну? Где ты жил, что с тобой стало? Ника замялся. — Жил в Картише, деревня не тайная, но всё же… Отец охотник, братьев было пять, сестра одна. Я четвёртый по старшинству… Но прежде чем Исидора успела что-то сказать, мальчик продолжил – глухо и хрипло. — Всех перерезали на моих глазах. Так — сидели тихо в сакле, а эти звери... ворвались в дом. Я всё забыл и помню всё одновременно. Очень странно. Не понимаю себя... Батьку вспороли, мамку совратили и расшибли. Мою, захлёбывающуюся в слезах, сестру вынесли, а я притворился мёртвым и всё смотрел на это, смотрел… Моего маленького братца бросили собакам — от него навряд ли что-то осталось. Этого я не видел, но слышал. Они так сделали, потому что отец поймал дичь на их территории. На владениях варваров. Но в наших угодьях было так мало добычи, что мы умирали, голодали!.. — Тебя не заметили? — Ник… Варвары ушли, и час спустя в дом прибежали остальные братья — их отправляли на охоту. Я бросился к ним, но меня оттолкнул мой любимый брат — Сока — быстро взял всё золото в доме и ушёл. Я бежал за ними, падал, они даже не оглядывались на мои крики. Все трое кинулись в разные стороны… никто из них, в отличии от меня, не заплакал. Они бежали от ужаса, им было страшно. Но обо мне никто не подумал… — Поэтому ты присоединился к варварам? — Ник. Меня заставили. Братья решили, что я слишком слаб для выживания, но командир одного взвода увидел во мне будущего воина!.. Я был так… счастлив, — его рассказ на минуту прервался, — меня и дома считали ни на что не годным: хилым, слабым, ранимым. Я никогда не мог постоять за себя и братья этим пользовались. Но в армии!.. Я был как будто своим. Мне давалась учёба сложнее, чем всем, но меня принимали, понимаете? Меня! Исидора с тоской поглядела на мальчика. Подбородок лежал на груди. Чёрные глаза Ники сверкали странным огнём. — Ты, наверно, не понимаешь, насколько тяжело мне пришлось… — У меня тоже была семья. В детстве. Мальчик впервые за всё время глянул на Исидору удивлённо, открыто. Женщина продолжила ровным голосом, — Четырнадцать детей. Я восьмая у матери. Все передохли в младенчестве от высотной лихорадки, нас осталось трое. Отца потом на службу упекли в тайное поселение, в то самое, где мы бились месяц назад, — при этих словах мальчик распахнул глаза, затаив дыхание, — мама осталась в Межгорье. — А вы? Вы были с ней? — Меня заразили лихорадкой. Но уже позже - мне было лет девять. Спустили вниз, в долину Севера на лечение, выздоровела, а в горы так и не поднялась. Не успела. Меня, так же как и тебя, наверное, упекли в гвардию с началом войны. Ничего — обвыклась, выросла, служу как за родину… — Почему вы не поднялись потом в горы? "Прошло время. И тогда мне некуда было идти. Уже некуда...", — пронеслось печально в её голове. — Кого здесь допрашивать надо — тебя или меня?! Ника замер с раскрытым ртом, смущенно опустил глаза и замолк. — Теперь будешь есть? Увидев то же мотание чёрной башки, в голове Исидоры что-то вдруг щёлкнуло. В следующий миг вся холодная каша оказалась на голове обалдевшего мальчишки. Её уже и след простыл, когда он возмущённо простонал.

***

— Какого чёрта, Марта!? — Госпожа, это просто карты!.. Девушку застали врасплох, когда она сидела с Никой вдвоём. У обоих было по несколько игральных карт в руках, колода рассыпалась на кровати — в общем, царил полный бардак. Исидора с гневным взглядом подошла к медсестре и грубо подвинула её, внимательно поглядев на ход игры. Сами игроки испуганно притихли, осторожно наблюдая за женщиной. — Не похоже на простую карточную игру, — нахмурилась она. — Это гадания, — пролепетал мальчик, убирая карты обратно в стопку. Марта виновато тупила глаза. Исидора обратилась к ней, — С чего это вдруг вы так мило расселись вдвоём? Не подрались, не покусались? — укоризненные слова были адресованы парню. Исидора нечаянно припомнила давно забытый факт: Марта кое-как, но знала язык горцев. Её бабка была из рода тарфов, наречье сильно отличалось от языка клидов, но понимать два народа могли друг друга почти без труда. Неудивительно, что медсестра смогла объясниться с горцем! — Просто… отвлекала Нику от боли, — проговорила без голоса девушка. Волосы её были лохматы и распущены, щёки зарделись. — Боль? — Он попытался сбежать, пока нас с вами не было… Кости не зажили до конца, не получилось сделать и пары шагов. Он очень сильно мучился. Я развлекала его гаданиями, пока обезболивающее не подействовало. — Благородно, — кивнула Исидора, глянув подозрительно на мальчика. — На что гадаете? Никогда не видела этого способа. Девушка смутилась сильнее, глянув на мальчишку. Тот едва заметно кивнул ей, и она заговорила. — Это необычные карты — на них немного другие рисунки, похожие чем-то на простые… Видите картинки по серёдке на каждой карте? Это не просто украшение, а часть игры. С восточных границ привезено, там моя сестричка работает. На них гадать интересно: дуешь на больное место, и какое число после этого тебе в голову взбрело, то и называешь. Бьёшь по больному месту — представляешь знамя любого полка королевства. А потом бьёшь по ладоням друга — вспоминаешь, какая масть во время удара пришла к тебе в голову первая. Гадания так и называют на востоке - "Болезненная правда" «Что за бессмыслица», — скептически подумала Исидора, но продолжила внимательно слушать. — Затем мы вытягиваем три карты — а на каждой есть ещё небольшой рисуночек в углу — вот это уже украшение. Мы его не загадывали. Смотрим, насколько наши придуманные карты совпадали с вытянутыми. Это покажет, насколько верно будет предсказание. Само предсказание дают нам рисунки-украшения. — Ну-ка, теперь покажите на деле, — строго проговорила Исидора, наблюдая за тем, что вытворяют «игроки». Сперва горец дунул на больную руку и назвал число, затем несильно ударил по ней, назвал знамя, хлопнул по готовым ладошам Марты и назвал масть. Девушка ловко вытащила три карты из середины колоды. Трое поражённо уставились на них. Все карты в точности повторили комбинацию мальчика! Марта даже прикрыла ладонями рот, настолько и она не ожидала чудесного совпадения. — Рассказывайте, что вы там нагадали, — усмехнулась недоверчиво воительница, склонившись над картами. — Первый знак — песочные часы, тень от них падает влево… По ветхому завету право — это будущее, значит часы повёрнуты к будущему. Второй знак — змея Ущелий. Это признак грядущей смерти… точнее, двух — у змей Ущелья два хвоста, в каждом жало, могут убить двоих разом, — её слова осеклись. Она сама не веря смотрела на карты, — а третье… — Скрещенные мечи — это воины? — изогнула бровь Исидора. Марта помолчала перед ответом. — Оруженосцы, — на выдохе пролепетала она. — Воин — это окровавленный меч. Повисла неловкая пауза. Марта вскочила с табурета, ловко подхватила карты, извинилась и ушла спешным шагом из палатки. В лагере была холодная ночь, пели сверчки, половина воинов уже отдыхала… Исидора фыркнула. «Глупости! Мои предсказания никогда не сбывались, чёрт бы их побрал!» И они легли спать. У Исидоры продолжалась бессонница. В эту ночь она поняла, что страдает ею не одна. В полумраке она уловила блестящий взгляд, не успевший скрыться под одеялами. — Спать! — Не могу, — женщине показалось, что он всхлипнул. Они помолчали несколько минут, и Исидора вдруг сама заговорила. — Обижаешься на своё прозвище? На твоём языке оно буквально значит «Никто». Мальчик мотнул головой. — Мне незачем, Салька. Я не в горах, а на Северной равнине. Здесь это имя значит нечто иное, я погляжу… — Да, так называют девчонок с востока! — усмехнулась слишком громко Исидора. Мальчик ничего не ответил. — Я всё хочу узнать твоё настоящее имя. Знаешь, столько времени спустя мне не хотелось бы тебя пытать и убивать из-за несчастной информации! Можешь, конечно, остаться в этой жизни «Никем», если так пожелаешь, но выпытать мы у тебя должны всё, что тебе известно о наших врагах. Поверь, и мне и тебе станет легче после допроса. — Ага, несчастная информация! А вот из-за моего несчастия погибнут мои воины… — Из-за твоего несчастия погибнут Мои воины. — И то верно. И всё же я ничего не скажу. Моего наставника мне жалко, а вы сразу на него наброситесь — он командир. Я не хочу участвовать ни коим образом в казни собственного наставника! Не слышали? На нашей стороне при полной победе принято отрубать голову мёртвого командира вражеской армии. — Хороший план, — кивнула Исидора, глядя в полоток, лёжа на полу палатки. — Это уже другой разговор, не думаешь? — Мы говорим о предательстве, Иса. А из него выходят все дальнейшие события… Мальчик вздрогнул, услышав глухой смех Исидоры. — Давно меня так не называли дети… — Я не ребёнок! Мой голос просто не сломался. — Ты смелый парень, Ника. Молчание затянулось и стало даже неловким. — Твоё имя… Настоящее имя, — вновь прошептал он. Женщина скосила взгляд на мальчишку, но промолчала. — Я знаю одно похожее — Исатара. Вот это уже наше имя, имя клидов. Оно древнее, забытое нами… но так звали мою сестру. Мама говорила, Иситара — это девушка, которая болит душой за всех страдальцев, даже за своих заклятых врагов, — его глаза хитро заблестели во мраке ночи, — твоё имя? — Меня так нарёк мой отец, — наконец ответила Исидора, — мать просто называла «Исой». Как только я оказалась в рядах королевской гвардии, меня нарекли моим новым именем. Отказавшись от старой жизни, умей отказаться от прошлой себя. На этот раз промолчал мальчик. Исидоре ещё показалось, что он не согласен с её мнением. — Иса… Женщина вопросительно хмыкнула. — Почему вы спасли своего оруженосца? — и прежде чем женщина сказала что-то грубое, он продолжил, — неужели он был дороже... вашего сына?