ПЕРВАЯ

Flashback. Я познакомилась с ней еще в пятом классе. Видела, наверное, и раньше, но совершенно не помнила. А в сентябре, когда мы пришли на линейку, я ее заметила. Милую, симпатичную, светло-русую. Стояла с букетом и теребила одну из двух косичек, на концах которых были повязаны кипенно-белые бантики. Народу было много, все нарядные, такие красивые. Мне было всего одиннадцать, но я казалась себе такой взрослой, что даже немного обижалась на маму с папой, которые стояли рядом и заставили меня еще взять букет цветов, нарезанных на даче. Все с покупными, а я одна с садовыми. Мне вообще хотелось пойти на линейку одной, чтобы ощутить себя совсем самостоятельной. Еще бы! У нас первое распределение после четырех лет учебы! Я выбрала технический класс, а моя закадычная подруга Женька Симонова решила идти в литературный, дура. Мы из-за этого поругались и даже не разговаривали две недели. Зато Машка Порываева тоже пошла в технический, потому что ее туда отправили родители – хотели, чтобы она стала архитектором. Хотя из Машки архитектор, как из меня Папа Римский. Но зато я знала, что не останусь одна – у меня уже была соседка по парте. Правда, мы не знали, кто будет теперь нашим классным руководителем. Лилия Сергеевна отучила нас четыре года, а теперь власть должна была поменяться. И мы не знали, чего ожидать. — Привет! – Машка подскочила ко мне и тут же подняла голову. – Здравствуйте! — Привет, Машенька, — моя мама мило улыбнулась моей подруге. – Видишь, Саш, Маша тоже с цветами, а ты их брать не хотела. Я фыркнула и потрясла букетом, который и так сжимала слишком сильно. — Мам, у Маши папа на цветобазе работает, у нее вообще было без вариантов. Мой отец рассмеялся и дал мне «пять». Мама только головой покачала. — Ты знаешь, кто будет нашей классной? – зашептала Машка, когда подошли ее родители и начали разговаривать с моими. — Нет, кто? – я уставилась на подругу, незаметно пытаясь поправить белые колготки, которые неудобно сели на заднице. — Тарасова! — Не-е-ет, — протянула я в ужасе. Может, еще не поздно перевестись в гуманитарный? К Женьке? У них Юлия Степановна классуха, прикольная тетка. Говорят, они часто играют на уроках. — Да, прикинь. Мне кажется, надо было идти к ботаникам, — продолжала шипеть Машка, озвучивая мои собственные мысли. – Лучше бы читали. — Капец, — покачала я головой. Тарасова была звездой нашей школы. Не в самом приятном смысле этого слова. О ее крутом нраве и манере преподавания знали все – от первоклашек до выпускников. Она была учителем алгебры и геометрии и спуску не давала никому. Зато все, кто у нее учился, знали эти предметы как минимум на твердую четверку. Но слухов о ней по школе было… И что она линейкой била по пальцам, если неправильно решал уравнение, и что в школу родителей вызывала, если домашнюю работу не сделал. Короче, в тот день я поняла, что меня ждет, безусловно, интересное, но довольно опасное приключение по реке школьных знаний. И, когда директор представила новым классам их руководителей, я заметила, что эта девочка с косичками направилась с остальными учениками за Марией Семеновной – она преподавала географию и руководила «В» классом – они не относились ни к гуманитариям, ни к технарям. Обычный класс. И честно говоря, заочно считалось, что в «В» учатся те, кто с трудом осваивает школьную программу. Обычно туда шли все хулиганы, отстающие, проблемные ученики. И как там оказалась она – для меня было загадкой.

***

Слухи и сплетни не оправдались. За два года, что я училась у Тарасовой, она никого не била, родителей не вызывала, и вообще была адекватной учительницей. Да, требовательной. Да, могла повысить голос. Но так все делали. Если Самойлов стоял и тупил, как валенок, у доски, то я сама готова была наорать на него. Если человек два на три умножить не в состоянии, зачем поперся в технический класс? В общем, я была довольна выбранным направлением. Я делала успехи в точных науках и не отставала в гуманитарных. Особенно мне нравился английский язык. В шестом классе во второй четверти к нам пришла новенькая – Юлька Берестнева, и мы с ней подружились. Нас связала любовь к группе «Plazma». А точнее, их песни. Юлька где-то находила тексты, мы их переписывали и переводили со словарем. Я так напереводилась, что меня отправили на местную олимпиаду по английскому. Правда, я ничего не выиграла. Одно дело понимать, о чем поют два парня, а другое – вставлять буквы, изменять глаголы по временам и так далее. Но папа с мамой мной гордились, хоть я и не заняла никакого места. Точнее, я заняла… Двадцать девятое вроде бы. Из тридцати. Но не суть. И еще в седьмом классе у нас начали проводить совместные уроки физкультуры. И наш класс почему-то вставал с «В»-шками. И вот тогда я и познакомилась с этой девочкой с косичками лично.

***

Nowadays. Я сунула чемодан под койку, поправила видавшую виды скатерку на столике и открыла штору. Было душно, но обещали, что когда поезд тронется, то включат кондиционеры. Я на это очень надеялась, так как никак не хотелось, чтобы я умерла от обезвоживания в купе поезда «Кемерово-Москва». Я уселась на нижнюю полку, подвинув в сторону свернутый в рулон матрас. Отправление через девять минут. Девять минут, и я уеду отсюда. И наверное, лучшим вариантом будет забыть обо всем, что здесь было. Тогда и сейчас. Особенно сейчас. Я в жизни совершала много ошибок. И за некоторые из них мне еще придется ответить. Но никогда прежде у меня не было такого чувства сожаления из-за того, что я поступила правильно. Flashback. Начиная с седьмого класса, я обнаружила за собой какую-то маниакальную потребность видеть ее. Просто видеть. В столовой, на переменах, на выходе из школы — я старалась оказаться там, где была она. Ксюша Еременко. Красивая, общительная, обеспеченная девочка из благополучной семьи. Я не совсем понимала, почему меня как магнитом тянет в ее сторону. Почему, когда она была где-то неподалеку, я начинала говорить громче. Почему, когда она была в спортивном зале, я старалась попасть с ней в одну команду по волейболу. Почему, когда нас собирали на мероприятиях в актовом зале, я старалась сесть так, чтобы иметь возможность наблюдать за ней или даже перекинуться парой фраз. Может, бессознательно хотела попасть к ним в компанию. Ведь как и в любой школе, у нас была какая-то своя иерархия. Были популярные – она, ее подруги из класса и пара их одноклассников – симпатичные рослые ребята. Были спортсмены – эти учились из рук вон плохо, но их тянули, так как они представляли интересы школы на спортивных мероприятиях. Были ботаники – у них все списывали и иногда спортсмены подшучивали и издевались над ними. Были и отщепенцы – над ними измывались даже ботаники. Были остальные – серая масса ничем не выделяющихся ребят; самые обычные, без каких-то увлечений или особенностей. И были мы – белые вороны. Как паршивые овцы в стаде – нас нельзя было причислить ни к одной из групп, так как мы точно не были популярными, как Еременко с ее компанией, не были сильными, как спортсмены, не были умными, как ботаники, но и не были лузерами, как отщепенцы. И для серой массы мы тоже не котировались – у нас были свои интересы и увлечения. У нас была компания – я, Женька, Маша и Юлька. Мы с Машей писали стихи, Женька «болела» группой «Тату», которая тогда была на пике популярности, а Юлька мечтала выйти за Романа Черницына, увешивая его плакатами всю комнату. И честно говоря, меня все устраивало, если бы не одно но. Нам приходилось порой даже хуже, чем лузерам. Потому что только ленивый не пытался что-то брякнуть про нас – какие мы странные, непохожие на других и прочее. Школа – такое место, где лучше не выделяться. А если и выделяешься, то проще это делать каким-то более привычным образом. Например, хорошо играть в баскетбол или великолепно разбираться в химии. Но не писать странные стишки и не слушать еще более странную музыку, как мы с Машей – у нас был период любви к иностранному року. Я носила на руке напульсник с символикой группы «HIM», а Машка постоянно надевала в школу ошейник с шипами. Женя вообще настолько помешалась на «Татушках», что подстриглась и покрасилась, как Юля Волкова. Надо ли говорить, что ученики нас не считали за адекватных. Но у нас были мы сами. И мы часто собирались у Женьки вчетвером и что-то делали вместе. Слушали музыку или смотрели кино. И я делала вид, что меня все устраивает, хотя втайне мечтала хоть раз после школы пойти не со своими странными друзьями, а с компанией Еременко, и посмотреть, как проводят время они. Но все изменилось в десятом классе. И говоря «все», я не имею в виду свой социальный статус. Я имею в виду всю свою жизнь.

***

Мои родители поженились, когда им было по восемнадцать, сразу после школы. В девятнадцать уже появилась я. Мама разрывалась между беременностью и учебой, перевелась на вечернее, но не бросила институт. Когда я родилась, отец работал на трех работах и заканчивал техникум, тоже на вечернем. Денег и так не хватало, а тут еще и в стране сложные времена наступили. Отец вставал в пять, занимал очередь на молочной кухне, потом вставала мама, заменяла его, потому что папе нужно было на работу. На бабушек-дедушек особой надежды не было – папа рос без матери, а его отец был уже очень стареньким – папа был поздним ребенком. У мамы, наоборот, не было отца, но ее мать, моя бабушка, жила в деревне и переезжать не планировала. Но мои родители самые сильные люди – они смогли получить образование, вырастить меня и со временем найти себе хорошую работу. Мама была бухгалтером в стабильной компании, а отец был бригадиром на заводе. И я действительно была благодарна за такую семью. Они всегда меня поддерживали, помогали, разговаривали со мной обо всем. А какое у них было терпение, когда у меня наступил переходный возраст! Гормоны бушевали, меня все жутко раздражало, но они относились с таким пониманием, что в итоге я признавала свое отвратительное поведение и сама же извинялась. Они только улыбались и говорили, что все хорошо. Десятый класс мне запомнился навсегда. Именно он разделил мою жизнь на до и после. И я до сих пор иногда думаю о том, что было бы, не будь этого «после»… Точнее, если бы оно было совсем другим.

***

Было начало ноября. Осень понемногу «давала заднюю», готовясь уступить главенствующее место зиме. То и дело по утрам и вечерам подмораживало, и на дорогах было скользко. Папа уже третий день твердил, что пора менять резину, и в итоге мы решили это сделать. Мой папа хранил шины с дисками в гараже. Пока все остальные ждали по три часа у шиномонтажек, чтобы "переобуться", ему нужно было просто приподнять авто на домкрате и сменить одни колеса на другие. Работы на час. Поэтому, сидя вечером с книгой в руках, я приняла предложение составить ему компанию в этом мероприятии. Мама была еще на работе, и мы должны были вернуться к ее приходу. Папа завел свою «девятку» и строго смотрел на меня, пока я, закатывая глаза, пристегивалась. — Пап, мне шестнадцать, че за детский сад? – с явным недовольством я щелкнула ремнем безопасности. — Это меры предосторожности, — спокойно ответил он, и мы тронулись с места. — Ты не пристегнут, — скептично проворчала я. — У меня фиксатор сломался, сейчас в гараж приедем, я сделаю. Думаешь, я просто так не пристегнулся? – усмехнулся он. — Ты отлично водишь, что может произойти? Тем более нам ехать не так долго, – продолжала негодовать я. – Он мне давит. — На дороге не только я, но и другие участники движения, — только сказав это, отец ударил по тормозам, и перед нами с бешеной скоростью, на красный пронеслась огромная фура, видимо, завершая маневр. – Вот, что и требовалось доказать, идиот, — пробормотал отец. — Ага, ругательство! С тебя десять рублей, — я протянула руку, улыбаясь. — Идиот – не ругательство. Книга такая даже есть, — начал спорить отец. — Ага, а Есенин про бухло и проституток писал, — хмыкнула я. – Зато когда я назвала придурком соседского мальчика, вы мне с мамой целую лекцию прочитали. — А вот это – другое, — отец поднял вверх палец и улыбнулся. Потом залез в карман куртки и достал сто рублей. – Но ладно, держи. Правила есть правила. — Да ладно, пап, я пошутила, — отмахнулась я, хотя взять денежку хотелось. Мы собирались на выходных с ночевкой к Жене. Там должны были прийти ее друзья из туристического кружка, и мы хотели выпить немного пива. — Держи-держи. На мороженое, — улыбнулся он. Я взяла протянутую купюру и тоже улыбнулась. Мой милый папа. Интересно, он действительно верит, что подросток в шестнадцать лет будет покупать на свободные деньги мороженое? Додумать мне не удалось. Асфальт был скользким, а папа разогнался, когда пытался успеть на мигающий зеленый. И может быть, все бы обошлось, если бы какой-то алкаш, еле стоящий на ногах, не решил в этот момент перейти дорогу. Отец резко развернул руль, протянув правую руку в мою сторону, прикрывая. И последнее, что я запомнила в тот момент, это звон стекла и скрежет металла, которые сопровождали мелькающий калейдоскоп гаражей, что закрутились вокруг меня.

***

Я открыла глаза, пытаясь понять, что произошло. Машина лежала на крыше, а я висела вниз головой и все еще была пристегнута. Повернулась, охнув от боли, и увидела, что место, где сидел отец, пустое. Его не было. Дрожащими руками я отстегнула ремень и рухнула вниз, получая еще одну порцию боли. В ладони тут же впились десятки осколков стекла, разрезая кожу. Голова гудела, лицо ныло, все кости, казалось, были переломаны. Но я смогла выбраться и даже встала на ноги. Увидела, как в мою сторону бегут какие-то люди и, кажется, они что-то кричали. Но в голове стоял такой гул, что я не слышала ровным счетом ничего. Лишь продолжала озираться. И когда я обошла машину, то увидела сначала черный ботинок. Медленно опустилась, подняла его. Папин. Нужно его отдать ему. Как же он пойдет домой без ботинка? Мама будет ругаться. Держа ботинок в руке, я двинулась дальше, медленно перебирая ногами. Где-то вдали послышались сирены то ли «Скорой», то ли «Милиции». Я прошла еще немного и увидела коричневую куртку. Папина. Это была папина спина. Двинулась дальше, увидела и его самого. Он лежал в какой-то неестественной позе, странно подогнув под себя ногу. Одна рука была словно выброшена вперед, будто он махал кому-то, а вторую я не видела. Я подошла к нему в тот момент, когда рядом с ним присел какой-то мужчина. Он совсем немного приподнял папу, а потом положил руку ему на шею и замер, словно прислушиваясь. Тут же подбежал еще один и остановился рядом. Я опустилась на колени и коснулась папиного плеча. — Пап, я ботинок нашла твой. Наконец оба мужика меня заметили. Тот, который держал руку на шее отца, усатый, посмотрел на второго и покачал головой. Тот кивнул. — Малышка, — заговорил тот, что только что подошел. – Это твой папа, да? — Да, — тихо ответила я, не обращая на них внимания и продолжая тянуть отца за куртку. – Папа. Пап. Папа! – громче проговорила я и сильнее начала трясти его. – Папа! — Уведи ее, — проговорил усатый тихо, но я услышала и дернула за куртку со всей силы. Когда тело моего отца оказалось на спине, я увидела, что его глаза открыты, а лицо все в крови. — ПАПА! – заорала я во всю глотку, обнимая его лицо ладонями и пытаясь стереть кровь. – Папочка! – я трясла его голову, в попытке привести в чувство, но безрезультатно. И, когда этот мужик наконец оттащил меня, я начала реветь. Слезы текли по лицу, смешиваясь с кровью и грязью, и наверняка оставляли некрасивые подтеки, а я пыталась вырваться из его рук. — Пусти меня, козел! Мне нужно к папе! Почему вы не помогаете ему?! Помогите ему кто-нибудь! Я даже не заметила, как вокруг нас собралась целая толпа. Кто-то сочувственно качал головой, кто-то в ужасе прикрывал рукой рот. Но мне было плевать. Мне нужно было оказаться рядом с папой. Чтобы он не лежал на холодной земле совсем один, еще и без ботинка. Я пихнула мужика локтем в живот и сумела вырваться. В два счета оказалась рядом с отцом и, обняв его, продолжила кричать: — Что вы стоите, уроды, помогите ему!!! Помогите ему кто-нибудь! — Ему уже не поможешь, — тихо ответил усатый, протягивая руку, чтобы закрыть глаза отца, которые, казалось, просто смотрели на темное небо. — Да пошел ты! – заорала я, захлебываясь слезами и отпихивая его руку. – Откуда ты знаешь?! Он живой! Просто без сознания! Правда, пап? Ты же живой? Ты же не бросишь нас с мамой? Ты же не можешь так с нами поступить?! – я каким-то образом умудрилась уместить верхнюю часть туловища отца на себя и раскачивалась с ним из стороны в сторону, словно в каком-то трансе. – Ты живой. Ты живой. Через пару минут подъехала «Скорая», и из нее вылезли врачи. Когда они оказались рядом с нами, усатый отошел. — Уберите ребенка, — строго проговорил врач, что постарше. — Я не уйду никуда! Это мой папа! – заорала я в ответ, отпуская отца, чтобы дать им возможность осмотреть его. — Девочка тоже в машине была. Он вылетел, видать, непристегнутый был, а она сама вылезла, — пояснил усатый. — Разберемся, — ответил врач и повернул голову отца. – О, понятно. Он аккуратно положил его и покачал головой в ответ на вопросительный взгляд напарника. — Черепно-мозговая. Там вообще без шансов, — пояснил он. – Давай тебя теперь осмотрим. Я отпихнула его руку. — Ты че сидишь?! – заорала я на врача. – Почему ты ничего не делаешь? Помоги ему! Он кровью истекает, ты что, не видишь?! – продолжала я кричать, хотя голоса своего почти не слышала. — Ему не поможешь уже, соболезную, — спокойно и… равнодушно проговорил он. – А тебе помочь можно. Мне нужно осмотреть тебя. Я уставилась на него, пытаясь понять, не ослышалась ли. — В смысле? Т-ты почему свою работу не делаешь? Оживи его! Помоги ему! Ты врач или говно паршивое?! — Я не Господь Бог! – заорал он в ответ. – Умер он! Понимаешь? Мертв. Травмы, несовместимые с жизнью! Теперь поняла? – уже спокойнее добавил он. — К-как умер? – моргнула я, чувствуя, как начинает щипать глаза. – Он… Он же… плов приготовил полчаса назад. Мама придет скоро… Мы… Мы ужинать собир-рались… Как умер? – я подняла взгляд на врача, но осознала, что он расплывается у меня перед глазами. — Милая моя, мне очень жаль твоего папу, правда. Но я ничего не могу с этим поделать. Так бывает, — проговорил он, пододвигаясь ко мне. — Но мне нужно тебя осмотреть. Потому что у тебя тоже могут быть какие-то травмы. Я молча сидела, раскачиваясь вперед-назад. — У нее на затылке кровь, — басом проговорил второй. — Тоже может быть ЧМТ. Вон и блюстители порядка. Поехали. Еще оформляться полчаса. — Малышка, пойдем, — врач аккуратно взял меня под локоть, заставляя подняться на ноги. Я послушно встала и даже пошла в сторону кареты «Скорой помощи». Но, когда обернулась, увидела, как какой-то мужик в форме сидит на корточках над моим отцом и отворачивает его лицо, пока второй разговаривает с другим врачом. И в этот момент что-то в моей голове щелкнуло. Я рысью кинулась к милиционеру, отпихивая его, и накрыла отца своим телом. — Папа!!! Помню, что потом почувствовала какой-то укол, и… мир начал сужаться до маленькой черной точки. А после… услышала какой-то треск, словно стояла на замерзшем озере, на которое мы зимой ходили с папой на даче, и начала проваливаться под воду. А потом все вокруг и вовсе поглотила темнота.