Змеи, лестницы и змееносцы

      Из-под полуприкрытых век мерцающий переливчатый воздух больше напоминал голубой костёр. Неровные края трепещущих сполохов, свет, перетекающий из синего к пурпурному и обратно, в глубокий ультрамарин.       Она проснулась — и сама не поняла, почему. Что-то неясное иглой засело в сердце, не давая успокоиться и снова погрузиться в звёздчатые туманности снов, лениво плыть сквозь космическое пространство, развернувшееся в её сознании.       Тогда она всё-таки поднялась. Распрямила свёрнутое кольцами тело, потянулась, краем глаза зацепив чешуйчатые изгибы, не клементиновые, как у старших сестёр, кобальт и индиго с янтарными сполохами, сольфериновые искры и разводы по бокам. Довольная, она подняла голову, расправила оперение воротника, подняла его над головой и огляделась по сторонам.       Было тихо, только потрескивал от напряжения насыщенный озоном голубой пламенный воздух.       Она была одна.       Где-то далеко наверху, в километрах над поверхностью её родной планеты, гудел и звал бесконечный космос, настоящий их дом, извечная несбывшаяся тоска.       Но сегодня в груди болело что-то другое.       Тогда она медленно выбралась из гнезда и позвала — сквозь пространство, сквозь световые года, старших. Чтобы успокоиться, чтобы знать, что они всё ещё есть. Что будут всегда.       Ей ответил один голос — кармин, клементины и кобальт, гамма Наэтли, самой старшей и самой далёкой. Ласка, насмешка, словно оперённый хвост скользнул, погладив, по голове.       Она позвала снова, но больше не откликнулся никто. Ни виридиана, ни нефрита, смешанного с клементинами и янтарём, ничего не отозвалось в её мозгу, только белая пустота, шум помех да неуёмная колыбельная космоса.       Тогда она заплакала, тогда боль острым импульсом прошла по нервам. Кармин, клементин и кобальт отозвались издалека ответным воплем горя. Её не стало. Тэнакли больше не было.       Когда первые волны боли отхлынули, она услышала голоса. Они звали со всех сторон, не давая затеряться в скорби, они спрашивали: «Ты полетишь? Ты сможешь? Ты справишься?»       И она ответила: «Да».       А потом взлетела, оставив опустевшее без связи с Тэнакли гнездо. Переливчатые крылья пропороли синее пламя, врезались в космическую пустоту, и каждая изумрудная искра на их оперении была напоминанием о Тэнакли.       Она смутно запомнила перелёт, хотя обычно отпечатывала в памяти каждую секунду, каждую драгоценную ноту, подаренную ей космическим простором. Уже оказавшись рядом с крошечной голубой планетой, она испытала секундное смятение — куда приземлиться? Планета крохотная для неё, но огромная для её обитателей, что, если она перепутает? Но потом она узнала огни, непривычно ровно горящие огни, те, что столько раз показывала ей во снах Тэнакли. В тех снах, что были у них одни на двоих, Наэтли никогда не любила сны о людских планетах, она отказывалась их видеть.       Она опускалась ниже и ниже, уменьшаясь в размерах. Тело само находило удобную форму, перестраивалось, изменялось. Ей показалось на секунду, что её кровь закипает, а весь мир вокруг неимоверно увеличивается, одновременно теряя какую-то глубину. Она остановилась, оглядываясь по сторонам, ожидая бегущих в её сторону людей. Воздух непривычно холодил кожу и не пылал, и эта прозрачность на мгновение испугала её. Она больше не слышала пения космоса — но слышала и синтетические гудки вдалеке, и шелест, и движение воздуха…       — Мы не ожидали, что вы… так быстро… — задыхаясь, произнесла одна — она знала её по снам Тэнакли, по некоторым из них, которыми Тэнакли делилась неохотнее всего.       — Господин… — тоже хрипло произнесла… произнёс второй. Она настолько растерялась, пытаясь осознать различие между ними, заставившее её использовать разные рода в мыслях о них, что не сразу поняла сказанное им.       Господин.       Значит, она оказалась мужчиной. Он. Что ж, к этому… к этому можно было привыкнуть.       — Ваше имя? — мягко спросила та, что снилась Тэнакли чаще других.       — Кецокли-ка, — ответила… ответил он вслух. Он быстро учился. Собственный голос удивил его схожестью и несхожестью с внутренней палитрой.       — Пойдёмте, господин Кецокли-ка, — с облегчением произнёс второй человек. — Найдём для вас какую-нибудь одежду.