Змеи, лестницы и змееносцы

      Кецокли оказался неимоверно лёгким — вот о чём он никак не мог прекратить думать. Где в этом хрупком теле скрывалась сила, позволяющая останавливать метеоритные дожди? Он казался ломким таким сейчас — свернувшийся клубком среди одеял и всё равно подрагивающий от холода. Джастин потрогал его лоб, отдёрнул руку от жара и больше не пытался, только беспокойно наматывал круги по комнате. Толку-то, если он понятия не имеет, какая температура у него должна быть.       Олив и кто-то из команды учёных заглянули почти сразу по возвращении, долго осматривали змея, каким-то сложным устройством взяли на анализы кровь.       — Всё с ним в порядке, поверь моему опыту, — сказала Олив Джастину, видно, чтобы хоть немного успокоить его. — Так всегда после полётов, разве что в первые разы немного потяжелее. Вы оба привыкнете.       Нет, думал Джастин, вряд ли к такому можно привыкнуть.       По честному, всё, что он делал в эти дни, так это носился туда-сюда по лесенке, ведущей в гнездо господина Кецокли-ка. Носил то чай, то просто воду, то сладости — господин Кецокли-ка оказался тем ещё сладкоежкой. Или, может, дело было не во вкусе совсем, просто сахар помогал ему восстанавливать силы.       Проигрыватель работал почти без перерыва — стоило музыке выключиться, господин Кецокли-ка просыпался, отрывал голову от подушки и начинал беспокойно вертеться.       И ещё он просил Джастина остаться с ним.       Нет, гнездо-то для сна оказалось вполне удобным. Много места, много подушек — как хочешь, так и ложись, а в остальном та же кровать.       Непривычно и неспокойно было от… ну, нежности, что ли. От этой завораживающей хрупкости: смотри, вот он, чьи крылья целую планету закрывают от космических бурь, спит, прижавшись к твоему колену.       Где-то за стеной щёлкающе клекотал, закипая, электрический чайник.       — Я сейчас, — шепнул Джастин, не уверенный даже, что его услышат, и как мог тихо спустился вниз. Лесенка не скрипела, гладкие ступеньки держались хорошо, а он по привычке всё ждал, когда под ногами что-нибудь начнёт шататься. Всё равно за перила цеплялся, как маленький.       Когда он вернулся с двумя горячими чашками, господин Кецокли-ка уже проснулся, сидел, сонно ссутулившись, медленно моргал, как будто даже двумя глазами по очереди.       — Я принёс чай, — сказал Джастин. — Сейчас остынет.       И потом долго смотрел, как господин Кецокли-ка греет узкие длинные ладони о бока чашки. В этом было, оказывается, что-то неимоверно уютное, Джастин подобного раньше не испытывал. Он подумал было — наверное, проще испытывать нежность, когда тебе и без того комфортно, когда не холодно, когда не ломается плита или не течёт кран. Есть время растянуть эти мгновения. Как будто всё время, что он жил с Митзи, эта нежность, нерастраченная, копилась внутри, не находя выхода, загнанная в угол постоянным раздражением, проблемами и усталостью.       Или, может, дело было вовсе не в этом — а в самом господине Кецокли-ка. Он не на змею походил, нет, на кота. Сворачивался плотным клубком, и даже в дыхании звучали неясными переливами хрипловато мурлыкающие звуки.       За огромными окнами шумела гроза — последний отзвук космического шторма. Небо, почти изжившее кровавый багрянец, стало просто тёмно-синим, клубы туч закрыли его от края до края. В стёкла бился противный мелкий дождь.