Змеи, лестницы и змееносцы

      С каждым днём господин Кецокли-ка становился всё больше и больше похож на человека. Джастин иногда был почти готов начать тревожиться по этому поводу, даже приглядывался украдкой, не стали ли меньше сиять яркие переливчатые глаза. Но нет, тут всё оставалось по-прежнему.       Может, поэтому он и почувствовал себя спокойнее, когда господин Кецокли-ка сказал:       — Я хочу полетать. Это можно устроить?       — Конечно, — быстро согласилась Олив, что-то странное промелькнуло в её глазах. — Взлётные полосы предусмотрены не только на случай бурь. Есть и более дальние. Как раз на такой случай.       Джастину показалось, что это что-то навроде, ну, семейного пикника или вроде того. Только для огромного крылатого змея, соскучившегося по родному небу. Для господина Кецокли-ка — но и для себя тоже — он выторговал у Олив возможность переночевать в палатке на краю дальнего лётного поля, а не возвращаться в комплекс.       — Он всё больше становится похож на свою сестру, — очень тихо сказала Олив, пока господин Кецокли-ка готовился ко взлёту. У Джастина не вышло считать до конца эмоции, которые она пыталась выразить — что-то среднее между нежностью и нестерпимой мукой.       — Вы её любили? — рискнул спросить он. Олив криво улыбнулась в ответ:       — Как же ещё. Попробуй их не любить.       Кецокли, не позволяющий себе принять гигантских привычных размеров, кружился в небе, похожий на чудную птицу со сверкающим на солнце оперением. Джастин смотрел на него, пока от яркого света и мерцания не заболели глаза. А потом змей вдруг проскользнул у самой земли, так что ветер взъерошил волосы Олив и Джастина и пыль взметнулась им в лицо, но Джастин едва это заметил, зачарованный пронзительным и ласковым взглядом янтарно-синих глаз.       Ночью Джастин никак не мог уснуть. Ему никогда, даже в детстве, когда они ещё ходили в походы, не приходилось спать в таких больших палатках. Нет, здесь тоже было тесно, но он всем существом чувствовал, насколько она крепче привычных ему.       Тогда он выбрался наружу, чтобы не мешать остальным, и сел прямо на мокрую от росы траву недалеко от выхода. Где-то в стороне раскатисто и громко квакали лягушки, в городе такого не услышишь, разве что у самых окраин, за стройкой, он однажды случайно наткнулся на пруд, где они шумели так же.       Ему не пришлось долго сидеть одному, всего через десяток минут к нему присоединилась Олив. Села рядом, тяжело вздохнув.       — Не спится? — риторически спросила она и запрокинула в голову — небо здесь казалось темнее и ярче, чем в городе, но всё равно не было и в половину таким прекрасным, как во снах господина Кецокли-ка. — Мне тоже. Я скучаю по ней.       — Как она вас выбрала? — тихо спросил Джастин.       Олив горько хмыкнула:       — Да уж не как тебя. Я служила во внутренних войсках и присутствовала при её встрече. Безопасность и всё такое… Ещё вчерашним кадетом. Не знаю, почему она выделила меня. И почему попросила остаться — не знаю, у меня не хватило сил спросить. Просто она предложила быть рядом всегда, и я согласилась. И мы были. А потом она умерла. Такая вот история, — и вытерла глаза, хотя слёз в них Джастин не видел.       Олив впервые показалась ему, ну… старой. Если к ней вообще применимо было такое слово. Уставшей нести весь этот груз.       — Ты не сможешь его уберечь, если случится что-то по-настоящему страшное, — глухо сказала Олив. — И в этом весь ужас.       Джастин не ответил, и ещё некоторое время они сидели молча. Где-то там, за оградой, раздалось совиное уханье, застрекотали громче ночные насекомые. Стало почти холодно. Джастин смотрел в небо до боли, как днём, и, если сильно-сильно зажмуриться, а потом снова раскрыть глаза, он мог представить, как вьются там цветные спирали космического газа с далёких планет и как вспыхивают искрами умирающие звёзды.       — Ты можешь спросить его, — предложила Олив, поднимаясь на ноги, чтобы вернуться в палатку. — О том, почему он выбрал тебя.       Джастин покачал головой. Он не был уверен, что хочет знать ответ.