You Don't Need A Gun To Shoot Me

      Жаркий и знойный полдень нагревал собой шоколадную макушку одного омеги, чьи пальцы на ногах подгибались в короткой траве от предвкушения. Голоса птиц, доносящиеся, казалось, со всех сторон, превращались в приятную мелодию, которая нежно ласкала собой слух. Этим днём в просторном и прохладном зале белого Дома не было того привычного тихого спокойствия, его наполняли возбуждённое щебетание голосов и звонкий стук низких каблуков. Когда новые гости прибывали в белый Дом, для них всегда проводился некий обряд посвящения, походивший на простой семейный праздник: вкусная еда, хорошее время и подарки. У каждого омеги, который теперь уже был постояльцем этого места, в первые дни пребывания на голове располагался цветочный венок, как символ вечной любви. Именно её дарил белый Дом своим постояльцам, окружая их заботой и теплом, правда, в обмен требуя далеко не самую малость.       Белый Дом — элитный и редкий публичный дом, в котором работали исключительно человеческие омеги, отдавая своё тело в обмен на свою же жизнь.       Прикосновения колючего газона вызывали у Сокджина лёгкие смешки. Рассыпанная горсточка сочных фиолетовых цветов на небольшой поляне ласкала собой взгляд, а юный оборотень то и дело с интересом поглядывал из-под ресниц на своего нового друга, который неспешно покачивался на деревянных качелях, крепления которых, увитые непослушными плющом, обхватывали толстую ветвь.       — Чем ты сегодня хочешь заняться? — тихонько поинтересовался ушастый, перехватив свою плетёную шляпку так, чтобы можно было обхватить запястье за спиной, прямо над висящей на длинном и широком ремне сумкой.       Поникший Тэхён был достаточно тих и неразговорчив, чтобы жгучее любопытство и простое желание подружиться сворачивались тугим клубком в душе Сокджина. Гость был подобен загадочному существу, которое, может, когда-нибудь обитало на далёкой-далёкой планете, где одна прекрасная Роза пряталась под стеклянным колпаком. А большие глаза мальчишки, спрятанные за пшеничными прядями, казалось, тоже светились чистейшим любопытством. За эти несколько дней пребывания Тэхён так и не решился ступить за пределы своей комнаты до этого момента.       — У каждого из вас есть такая шляпка? — тихо задал интересующий вопрос омега, едва раскачивая себя на качелях. Этот оборотень создавал впечатление доброжелательного существа, если, конечно, не брать в расчёт произошедшее с тем болтливым глупцом. Ким прочистил горло, сильнее сжимая верёвки качелей.       — Тебе они не нравятся?       — Нет-нет, — Тэхён смутился. — Просто это странно, чтобы все…       — Ходили в одном и том же?       Тэхён с силой прикусил щёку изнутри, кивая. Ему всё ещё было неловко от странной атмосферы этого дома, а от гостей становилось и вовсе страшновато. Каждая мелочь здесь была словно из другого мира, и эти платья вместе со шляпками… Ким пребывал в полном замешательстве, а утром омега находился и вовсе в полном недоумении, когда, выходя из ванной комнаты, юноша обнаружил на своей кровати белую ткань, что оказалась платьем, как и у оборотня перед ним. Только тётушка Кан и её помощники выделялись из это белоснежной толпы своими тёмными и льняными одеждами с белыми фартуками.       — Здесь — так принято, лепесток. Конечно, мы все имеем и обычный вид, но тут особые правила и требования, которые достаточно безобидны, чтобы препятствовать им. Да и шляпки… — оборотень покрутил в руках аксессуар, водружая себе на голову. — Работа в саду, да и само солнце, слишком вредны, не проще ли себя обезопасить от дурного влияния?       Тэхён кивнул, вздыхая. Голова гудела ещё с самого раннего утра. Белое и вычурное здание, белые одежды, атмосфера старины… Это всё казалось совершенно иными миром, который застрял во временной петле.       — Не беспокойся, — спохватился Сокджин. — Твоя шляпка будет готова к сегодняшнему вечеру или же к утру. Ты не поверишь, какие у тётушки Кан талантливые руки! И в этой одежде ты выглядишь просто отлично.       — Как из чистилища.       Ощущение свободного платья на теле было абсолютно непривычным, странным, может, чуточку дискомфортным. Объёмные рукава, длинные юбки, рюши, оборки, кружева… Вновь старина, дух фарфоровых кукол и ангельских одеяний.       А самое абсурдное — чёртово отсутствие нижнего белья.       — Ну да, — уголок губ оборотня дёрнулся. — Недалеко от истины, мой дорогой друг. Я могу теперь так тебя называть?       Слабый кивок пшеничной головы вызвал у юного оборотня яркое желание нежности, которое тот с большим трудом сдержал в себе, дабы не напугать порывом и так перепуганного маленького крольчонка. Сокджин иногда был слишком дружелюбным.       — Не бойся никого здесь, можешь спокойно устроить себе экскурсию, пока никого нет. А можешь задавать любые вопросы тётушке. Или же мне, когда я вернусь, — с робкой улыбкой оборотень переминался с ноги на ногу. — Здесь ещё есть большой сад, где мы находимся сейчас. Да и просто свободная территория для прогулок, поездок на велосипеде, которые имеются в хозяйственном домике.       — А когда ты вернёшься? — Тэхён плавно поднялся на ноги, лишь слегка покачнувшись от того, что новенькая обувь, которая имела цвет горького кофе, была слишком непривычной в подъёме. — Ох!       — Думаю, что к утру, но основная половина постояльцев, например, прибудет к ночи, ещё до того, как зайдёт солнце. Ты даже не спросишь, куда они уезжали?       — Вы выглядите слишком важно для простых прогулок.       Сокджин звонко рассмеялся, заглушая голоса редких омег, что раздавились из открытых окон Дома, смешиваясь с переливчатым пением ласточек.       — И всё?       С самым серьёзным видом сложив на груди руки, насупленный юноша прищурил яркие глаза, придирчиво осмотрев оборотня перед собой, что повернулся вокруг своей оси, со всей игривостью демонстрируя образ.       — Вы выглядите, как омеги, которые составляют компанию некоторым джентльменам, — прямо сказал Тэхён, не улавливая в глазах напротив и капли удивления. — Тем мужчинам, которые откроют для вас бутылку вина, свой кошелёк и ширинку. Но ты ведь волк, господин Ким, а они подобным не занимаются, верно? Я — человек, как и все те юноши.       Юный оборотень лишь охнул в притворном возмущении, бегло осмотрев себя:       — Почему же ты решил, что только постояльцы торгуют своим телом?       — А разве у оборотней это принято? — омега вонзился в волка своим любопытством.       — Что именно? Компания? — уголки пухлых губ пощипывало от расцветающей улыбки, которую Сокджин сдерживал изо всех сил, заставляя собственные брови сойтись на переносице в возмущении. — Компания за деньги? Ох, лепесток!       — Это прозвучало достаточно грубо, я не хотел этого и не имел в виду ничего предосудительного, — Тэхён потупился, кусая щёку изнутри. Тот резко вытолкнул из своих лёгких остатки воздуха.       — Ты такой милый, — ушастый, алея скулами, всё же тепло рассмеялся, и повинуясь собственному желанию, оборотень в несколько шагов преодолел расстояние до гостя, чтобы крепко сжать того в объятиях, вдыхая аромат чистой ткани. — Прости меня, лепесток, но ты — само очарование.       Каким бы добро ни было чистим, Тэхён относился к нему с опаской, так и не решаясь положить ладони на острые лопатки оборотня, омега позволил себе лишь чуточку понежиться в глубине души от подобной ласки. Поверх плеча Сокджина просматривался вид на главный вход сквозь листву деревьев, откуда в пении ласточек вышел один из постояльцев, что придерживал свою шляпку рукой, спасая от одиночного прорыва ветра. Проследив взглядом его путь, Тэхён заприметил одиноко стоящий автомобиль у обочины дороги за высокими воротами. Омега же, стуча твёрдой подошвой туфель, что были почти одинаковы для всех обитателей дома, ловко раскрыл заднюю дверь чёрного и большого автомобиля, с какой-то грацией исчезая в тёмном салоне. Так одним за другим подъезжали и другие клиенты, скрывая в своих салонах очередного лучезарного юношу в белом платье. Так и Сокджин, едва надев торопливо свои туфли, оборотень одарил нового друга лёгким поцелуем, чтобы следом уже в счастье поспешить к своей тёмной цели, ныряя в приглашающе раскрытую дверь автомобиля, которую сразу же закрыли, едва юный оборотень поправил подол платья, свисающий с порога.       Тэхён, проводив взглядом последние клубы сухой пыли, нехотя направился вновь в объятия прохладного зала, где в бархатных креслах утопали оставшиеся юноши в ожидании своего клиента. На красивых лицах этих омег не прослеживалось ни капли страха, ни чего-то подобного. Это было удивительно, и по всей видимости, эти люди брали от своей работы намного больше удовольствия, чем могло показаться Тэхёну с первого взгляда. Ким, чьи пшеничные волосы были аккуратно заколоты около виска, прикусил нижнюю губу, сжимая подол длинного платья в кулаки. Отчаянно хотелось ускорить шаг, чтобы как можно быстрее преодолеть расстояние до двухстворчатого проёма, спрятавшись в тени широких коридоров. Тэхён не был затворником или же пугливым на знакомства, но даже если все эти гости были точно такими же людьми, как и он сам, юноша не спешил протягивать им руку для знакомства.       Что-то было не так.       Бесчисленные, словно семейные, фотографии на стенах, красующиеся на каждом углу, вся таинственная атмосфера Дома пробирала юношу до дрожи, даже ароматы здесь слышались какими-то по-особенному сладковатыми.       — Мне придётся торговать своим телом для проклятых волков? — в ужасе зашептал светловолосый омега, впившись взглядом в тупые носы своих туфель. Лазурные глаза настолько округлились от страха, что уголки тех пронзило болью. — Почему они все так спокойн—       — Эй, милый.       Юноша, встрепенувшись, резко обернулся в новой вспышке страха, отступая на шаг назад.       Бояться — глупо.       — У меня есть имя, — твёрдо произнёс Тэхен, до боли сжав кулаки. — И уж точно оно не звучит подобным образом.       Бета, имевшая на загорелых щеках яркий румянец после работы в саду, стояла неподалёку с большой корзиной, доверху наполненной чистым бельём, и мягко рассмеявшись, та протянула свою ношу мальчишке.       — Помоги-ка мне, милый.

*

      — Так это был он? — подал голос Чимин, в чьей руке уютно устроились чужие длинные пальцы с едва заметными участками грубой кожи от работы в саду. — Я едва разглядел вас.       В салоне автомобиля было приятно и прохладно, а полумрак от тонированных стёкол вынуждал Сокджина подавить в себе маленький зевок. Как бы предвкушение ни закипало в юном теле, усталость после жаркого полудня давила собой на плечи. Ким лениво повернул к одному из своих возлюбленных голову, мягко улыбнувшись.       — Что будет, если я скажу «нет», Минни?       — Ты окажешься засранцем.       Альфа, что сидел за рулём, плавно затормозил на одном из очередных светофоров, не скрывая яркой улыбки. Но Сокджин сейчас чувствовал себя слишком неподходящим для этого момента, будучи душистым и цветочным образом среди действительно обычного мира. Посмотрев на сведённые колени под хлопком платья, юноша поспешил накрыть их своей сумкой, положив поверх плетёную шляпку.       — Думаю, это та ещё клевета, — на выдохе произнёс Ким, чей настрой быстро становился игривым, благодаря такой приятной компании. Все тревоги на деле оказывались просто глупостью. — Но я позволю вам двоим наказать меня за это.       — Это было слишком просто, — воскликнул Чимин, надувая пухлые губы.       На губах альфы расцвела лёгкая улыбка, мужчина сжал руль чуть крепче, отбивая свой ритм большим пальцем.       Сокджин соврал бы, сказав, что эти редкие встречи со своими возлюбленными он не ждал с замиранием сердца. И по сей день юный оборотень так и не мог объяснить свой долгий и тернистый путь, в конце которого его ждали две совершенно изумительные души. Никто из троицы не знал, да и не пытался узнать, в какой же момент эти отношения ступили на новую ступень, образовывая нечто намного более крепкое, чем просто отношения на троих.       Сокджин соврал бы, сказав, что он не был от этого без ума.       Сокджин соврал бы, сказав, что его сердце не разрывалось от необузданной любви к этим двум прекрасным оборотням.       Ещё с самого утра, стоило восходу расцвести, взволнованный Ким уже не находил себе места, то и дело прижимая прохладные ладони к пылающим щекам. Дрожащий, словно вибрирующий, комок собирался внизу живота, вынуждая длинный хвост мелко подрагивать на самом кончике от возбуждения.       Юноша смутился жгучей тоски и желания лишь раз, когда, выбравшись из душа, в лучах утреннего солнца оборотень остановился напротив большого зеркала, рассеянно проходясь гребнем сквозь влажные пряди. Тот случайно заприметил на своём мягком бедре крупную каплю смазки, что блестела в свете, как маленький драгоценный камень. Прикусив кончик языка, юный оборотень с любопытством проследил, как та, скатившись, разбилась о деревянный пол. Капля за каплей, на бархатной коже стала прослеживаться влажная дорожка душистой смазки. Желание опалило собой лицо и острые плечи, обжигая жилистую шею, то собиралось в самом низу живота, охватывая в свои объятия. Собрав стекающую каплю подушечкой когтистого пальца, Сокджин, заправил мешающуюся прядь волос за ухо, несмело проходясь влажной подушечкой по розовом кончику языка, пробуя себя на вкус.       Сейчас же минуты казались тягучими, не позволяя сохранять здравый рассудок, те щекотали возбуждение и тоску, только теперь иную — плотскую. Оборотни — невероятно сильные существа, имеющие одну черту, что схожа с сущностью самих суккубов — страстных демонов, питающихся похотью и развратом. Эта особенность не была грязной или же неприемлемой, наоборот, та могла стать невероятным наслаждением, которое делало любовь ещё более страстной. Это было нечто особенное, большее, чем просто волчья природа. Такая особенность проявлялась лишь между оборотнями, что связаны пеньковой алой нитью.       Это питало собой, насыщало и уталяло животный голод, который казался сейчас диким, накрывая изнывающих волков в салоне автомобиля, что имел древесные и табачные нотки. Воздух стремительно густел, как молоко, скисшее после грозы.       — Ты так редко видишь нас, что забыл путь до дома? — с улыбкой поинтересовался Намджун, поглядывая на стремительно розовеющие щёки Сокджина через зеркало заднего вида. — Осталось ещё немного, умерь свой пыл, детка. Твой аромат уже клубится вокруг тебя.       — Потерпи, — покрасневшую ухо оборотня обжёг собой горячий шёпот Чимина. — Побудь для нас хорошим мальчиком.       Этот дом, спрятанный в раскидистых ветвях старых деревьев, уже давно не принадлежал только одному Намджуну, он имел троих хозяев, абсолютно противоположных друг другу, но от этого не менее обезумевших от своей любви. Существовало мнение, которое всегда до боли резало слух, о том, что противоположности друг друга лишь поедали, заглушая, не имея возможности соединиться во что-то прекрасное. Но Намджун никогда не верил глупцам, полагаясь только на собственный, хоть и истерзанный временем, но всё ещё здравый рассудок. Эти две души были той самой судьбой, которую бы альфа не променял и на тысячу других жизней.       Родной дом, наполняющийся тремя переплетёнными воедино ароматами и голосами, наконец-то имел редкую идиллию и уют. Деревянный пол был достаточно прохладным, чтобы Чимин с особым удовольствием поставил на него босые ступни, аккуратно оставляя свои сандалии рядом с тёмными туфлями на плоской подошве и ботинкам, что выглядели намного мощнее других. Вечер робко прокрадывался в светлые комнаты, смешиваясь синими тенями с рыжеватыми мазками уходящего солнца. В прохладе, где постельное бельё было неприятно холодным, а тканевые жалюзи мерно постукивали об оконную раму от сквозняка, мелькнул юрким хвостом белый подол длинного платья, что всегда до безумия нравился двум возлюбленных Сокджина. Ткань была лёгкой и простой, та без труда упала к ногам с острых плеч, стоило нескольким пуговицам оказаться расстёгнутыми. Ким всегда смущался этого момента, с некой стыдливостью приподнимая плечи, словно пытаясь закрыться от целого мира, пока к шейным позвонкам не прижимались поцелуем, а его собственные руки не забирали к себе большие и мозолистые ладони, которые через несколько мгновений вынуждали коленки ослабнуть.       — Ты так прекрасен, только посмотри на себя.       Даже если поцелуи и прикосновения всегда были поделены на три души, их всё ещё казалось совершенно недостаточно, какими бы жадными и голодными те ни были. Вспыхнувший в невыносимом возбуждении, Сокджин изнывал, будучи тесно зажатым между двумя разгорячёнными телами. Тот отчётливо чувствовал, как между, округлых и розоватых от шлепков, ягодиц, где было особенно влажно от душистой и сочащейся смазки, игриво скользили две сочные головки, дразня скулящего омегу до дрожи в локтях. Сокджин упирался в постель обессиленными руками, сжимая одеяло в кулаки, пока под ним сверкали похотью медовые глаза омеги, а его взлохмаченную макушку обжигало собой дыхание Намджуна.       Сейчас, когда терпение было на исходе, коленки юного оборотня и вовсе ослабли, позволяя упасть в объятия, а Чимин был совершенно не против насладиться всем весом тела, разгорячённого и донельзя чувствительного       Из горла Кима вырвалось громкое хныканье, звучащее подобно недовольному сладостью ребёнку, оборотень прогнулся в пояснице сильнее, открывая вид на изгиб узкой спины с чётко очерченной талией и на округлые ягодицы, блестящие от капель смазки. Он с удовольствием и нетерпением поглядывал через острое плечо на возлюбленного альфу, что был прекраснее спелого и сочного персика в знойный день. Юноше, чьи пшеничные волосы отчаянно растрепались, не хватило бы никаких слов в целом мире, чтобы сполна описать все бурлящие в душе чувства, вновь и вновь послушно отдаваясь во власть двух пар рук, отчаянно всхлипывая от жгучего чувства внизу впалого живота, до одури болезненного в первые минуты, но каким же ослепляющим и сладостным оно расцветало наслаждением после. Сокджин же всегда был слишком жаден, чтобы лишить себя подобного, поэтому, следуя прикосновениям больших ладоней к своим острым лопаткам, он томно вздыхал, лишь изредка шипя от слишком глубокого очередного толчка, отдаваясь напряжением от растяжения сразу двух стволов, увитых венами, глубоко внутри. Этим вечером было удушающе жарко и душно, солоноватые капли украшали собой тела, сверкая в ямочках над верхней губой и веках, что трепетали слипшимися ресницами в наслаждении.       Намджун любил голоса своих возлюбленных, их тихие и срывающиеся просьбы, что переливались в мольбу, потонув в высоких несдержанных стонах. Он любил их громкими, жадными и до одури влюблёнными в их любовь, которую Намджун всегда дарил с особым обожанием, доводя своих омег до закатанных глаз и запрокинутых голов, кругом шедших от наслаждения. Узкая спина перед ним блестела от выступившего пота, а мозолистые пальцы, что грубо и поочерёдно сжимали мягкие бока обоих юношей, смотрелись на них так правильно, что Ким, выдохнув сквозь крепко сжатые зубы, прильнул к возлюбленным ближе, вдыхая тонкий аромат влажных волос на затылке омеги. Румяный Чимин же всегда пах тёплым вечером перед затяжным ливнем, аромат его был сладковатым и терпким, тот имел ноты уличной пыли, молотого кофе и сигаретного дыма. Эта смесь забивалась в слизистые, перемешиваясь с более ягодной и цветочной, такой до одури невинной. Так пах Сокджин: цветущим садом, чистотой и непорочностью, он имел ноты тяжёлого ладана, от которых в медовым глазах сквозь дымку похоти проглядывались взбесившиеся бесы.       Юное тело дрожало под старшим оборотнем, и Чимин высоко взвыл в унисон с Сокджином, стоило только прижаться животом, который стягивало волнами нарастающего удовольствия, к телу омеги над собой. Альфа же, грубо зарывшись в взмокшие шоколадные волосы, едва коснулся припудренной загаром задней стороны шеи остриями клыков, чтобы в следующее мгновение подарить поцелуй тому, кто, казалось, и вовсе забыл, как дышать.       Смятая простынь противным комом мешалась под ногами, а темноволосый оборотень, судорожно двигая бёдрами в попытках крепко ухватиться за свою личную эйфорию, комкал ткань всё больше, упираясь в ту пятками, сбивая в изножье. Радужки исчезали под веками сами собой, а яркие и сочные стоны растворялись в особом вакууме, где низкий бархатистый голос говорил настолько глупые, но чрезвычайно грязные, вещи, от которых в любое другое время, Ким бы пошёл красными пятнами смущения, а Чимин и вовсе бы заливисто рассмеялся. Но сейчас это было подобно такому необходимому кислороду. С судорожным вздохом Чимин рвано всхлипнул, вплетая пальцы в жёсткие волосы Намджуна, чтобы с силой притянуть того ближе к себе для мокрого поцелуя до боли в уздечке языка, пока горячее и сбитое омежье дыхание опаляло собой щёку. Наслаждение всегда настигало резко и ослепительно, оно забирало собой весь воздух, выбивая тот из лёгких одним сильным ударом, отдаваясь звоном в ушах и слепыми пятнами перед самой бездной широкого зрачка.       Разморенный ярким и сладким оргазмом, Сокджин всегда дрожал слишком крупно, пытаясь сильнее сжать коленками чужие бёдра, чтобы напрячь мышцы, вынуждая округлые головки ещё крепких стволов замереть как можно глубже в нём, одаривая неимоверной заполненностью и щедрыми порциями горячего семени, от которого вновь и вновь несдержанный скулёж срывался с пухлых, истерзанных поцелуями, губ. Прогнувшись сильнее и подавшись назад, вбирая в себя всё до последней капли и не позволяя отстраниться, разнеженный Сокджин с жадностью требовал долгих и затяжных поцелуев. Теряясь в прикосновениях и ласке своих возлюбленных, юноша терял связь с реальностью, как терял и крупные белёсые капли, что окропили собой ещё чувствительную кожу, стоило омежьему пульсирующиму стволу исчезнуть из горячего тела. Крупная головка, поймав на себя несколько блестящих капель, ловко возвратила те назад с большим, набухшим и тяжелым узлом альфы напоследок.       Аккуратный и небольшой ствол Сокджина вновь дёрнулся в напряжении под высокий всхлип, выпуская тонкую струю тёплой жидкости, что спустя нескольких плавных толчков и попыток свести, расставленные по обе стороны от омежьих бёдер, колени, неожиданно сменилась золотистым цветом, окропляя смятую постель влагой. Поцелуй, что щедро и любовно дарили собой юному оборотню припухшие губы Чимина, забирал в себя солёные стоны, пока метка на сгибе шеи тонула в самой желанной ласке возлюбленного альфы.

*

      Идеально сидящий ворот рубашки казался Чонгуку настоящей удавкой, петлёй, которой отлавливают уличных псов. Утро выдалось нервным и раздражительным, даже мягкие ладони отца не могли вернуть юношу в то спокойствие, которые было лишь в глубоких крепких снах.       — Кто мой бубенчик? — заглянув в глаза юному оборотню, Сокси расцвёл в той самой любящей улыбке, которая иногда совершенно не вписывалась в образ. — Такой обожаемый и хороший, кто же это, дорогой?       Чонгук вздохнул, поднимая на мужчину усталый взгляд тёмных глаз.       — Я не хочу никуда идти, — честно признался он. — Чувствую себя больным.       — А я могу приласкать твои ушки, хочешь этого? — заговорщически протянул Сокси, игриво подмигнув. — Знаешь, когда ты был младше, это считалось универсальным средством, чтобы быстро поставить тебя на лапы.       Отрицательно покачав головой, поникший Чонгук почувствовал, как его губы превращаются в бантик от давления подушечек длинных пальцев. Лучезарный Сокси вдруг переменился в лице, как по щелчку пальцев, растеряв всё своё внутреннее солнце, заменяя то хмуро сведёнными бровями.       — Я понимаю, — мягко продолжил он, всё же расстёгивая маленькую пуговицу воротника сына, из-за чего тот шумно и с облегчением втянул носом воздух. — Но, к сожалению, на это моя власть не распространяется, — мужчина стряхнул с плеч юноши невидимые пылинки.       Чонгук вновь сокрушённо вздохнул, опуская обречённый взгляд на кожаные носы своих классических туфель.       — Они неудобные, правда? — с улыбкой тихо поинтересовался омега. — Я знаю, дорогой.       — Отвратительные.       — Мой любимый бубенчик, — одарив юношу мягким и переливчатым смехом, Сокси оставил в копне тёмных локонов ласковый поцелуй, коснувшись пальцами подбородка, пока шум и низкий голос за спиной неумолимо нарастал. Главенствующий Альфа иногда был достаточно изощрённым на ругательства, будучи не в духе. — Посмотри же на меня, пока сам дьявол не явился к нам.       Ещё по-детски округлые и большие глаза Чонгука сверкали из-под влажной пелены, из-за чего отблески света переливалась на тёмной радужке, окружённой лопнувшими капиллярами. Сердце Хосока болезненно сжималось, стремясь тотчас собрать осколки воедино. Каким бы этот юный оборотень ни был: со слипшейся шерстью от свежей крови или же тем самым, в чьих глазах гуляла смерть, он всегда оставался щенком — маленьким и беззащитным, фыркающим на корки румяного тоста. Сокси видел в нём своего до сих пор молочного щенка, укрытого любовью.       — Я думаю, — с улыбкой загадочно произнёс Хосок, поглаживая подушечкой пальца подбородок юноши, гладкий после недавнего бритья. — Мы с лёгкостью справимся с таким недомоганием и быстренько поставим тебя на ноги. Я буду готов, как только вы вдвоем вернётесь, мы с тобой пойдём парк, идёт? Один шпион, — Сокси ещё больше понизил голос, переходя на шёпот. — Не будем раскрывать его личности, сообщил мне, что кое-кто вновь вернулся к своим излюбленным краскам и холстам.       — Я даже знаю имя этого предателя, — в тон ответил Чонгук, насупившись.       — Брось, мой бубенчик. Мы оставим предателя в его же бумагах, договорились? А сами вооружимся пледом, корзинкой и твоими художественными принадлежностями. Нельзя терять такой прекрасный тёплый день.       Ушастый вновь с обречённостью вздохнул, соглашаясь, а омега перед ним в счастье громко ударил ладонью об ладонь, оставив на уложенной чёлке ещё один поцелуй.       — Юнни! — звонко воскликнул Сокси, разворачиваясь на пятках в шёлковых тапочках и указывая в сторону истинного указательным пальцем. — Мы бросаем тебя, как бы грубо это ни было.       Преодолев расстояние в несколько шагов, вновь ярко улыбающийся омега, ловко приложил указательный палец к губам нахмуренного Альфы, который благополучно лишился каждого слова. Лишь громко цокнув, Сокси задел лицо оборотня широким рукавом своей шёлковой накидки, взъерошив тёмные и непослушные волосы истинного до полного беспорядка, не оставляя и намёка на былую укладку. Прядь, накрученная на палец так, чтобы та выбилась из нанесённого беспорядка ещё больше, теперь уже упругой пружинкой завершала образ. Щёлкнув Юнги по кончику носу, Сокси широко улыбнулся, направившись дальше прочь из комнаты, оставляя после себя только звук бьющихся от ступни массивных подошв тапочек.       Усталость была слишком невыносимой для плеч юного альфы. Он понял это уже тогда, стоило спуститься на первый этаж, гудящий различными голосами, чтобы влиться в поток ожидавших там людей своего отца. Подобный раут всегда был и оставался обязанностью каждый месяц, делая последние недели и вовсе невыносимыми. Если в детстве это казалось забавной шумихой, где статные оборотни непременно тискали когтистыми пальцами детские мягкие щёки с ярким умилением, то сейчас это ощущалось пыткой. Чон больше не был очаровательным щенком, теперь тот стал неотъемлемой частью этого большого и грязного волчьего мира, занимая место по левую руку отца, когда по праву всегда оставался Намджун.       Сквозь множество голосов и отчаянную скуку оборотень вдруг неожиданно для себя уловил тот самый знакомый тёплый аромат, который изо дня в день стремительно стирался из памяти, не оставляя за собой и воздушного шлейфа. Тёмные и округлые глаза Чонгука расширились ещё больше, а зрачок едва ли не затопил собой стремительно темнеющую радужку. Встрепенувшись, Чон чуть вскинул голову, чтобы расслышать аромат лучше в прохладном холле громоздкого дома.       Именно этот аромат носил на себе тот потерянный юноша, который так цепко держал волчий загривок в своих израненных руках той самой дождливой ночью.       Но это было попросту невозможно.       Здесь была лишь семья и приближённые к ней, поэтому происходящее и вовсе казалось чертовски странным. Списав всё на глупые недомогания от бессонницы, Чонгук вновь встрепенулся, передёргивая плечами. Но алая дымка, зародившаяся в глазах оборотня, вспыхнула только ярче, стоило знакомой светлой макушке проплыть мимо к большому зеркалу в позолоченной раме. С силой втянув воздух, Чонгук с прищурил бросил недоверчивый взгляд на мило улыбающегося Чимина, на чьей открытой задней стороне шеи красовался яркий и сочный укус.       Этот оборотень служил источником сливочного аромата, который дразнил обоняние. Рассеянно дёрнув головой, из‐за чего уложенные волосы вновь растрепались, Чонгук на мгновение замялся, не решаясь поддаться своей глупой затеи, но стоило воздуху снова пойти рябью, как знакомые сливочные нотки усилились, впивая в разум настоящими клещами. Взволнованный юный оборотень, смерив гостей раута взглядом, полным напряжения, вдруг оказался рядом слишком стремительно, из-за чего Чимин вздрогнул от неожиданности, напрягаясь всем телом от ощущения чужого и горячего дыхания на собственной шее. Платок с изысканной вышивкой едва не выскользнул из рук омеги от испуга. Отражение в зеркальной поверхности никак не походило на встречу двух давних знакомых, скорее там был несчастный ягнёнок, загнанный в угол диким и голодным зверем. Острый кадык Чимина дёрнулся.       Юный оборотень, на чей лоб падал светлый завиток, воззрился большими и медовыми глазами на собственное отражение, боясь произнести хотя бы слово, пока алый взгляд, что мелькал в зеркале с ярким и опасным блеском, вцепился в тело омеги из-за острого плеча того, обтянутого светлой тканью рубашки.

*

      — Сыльги!       В сонливости Тэхён резко сел на колючем пледе, что покрывал собой скошенную траву. Плетёная шляпка, до этого лежащая на лице дремавшего омеги, упала на колени.       — Где эта несносная девчонка?! — женский голос, проникающий в сознание, был громким возгласом, что сочился страхом и плохо скрываемым гневом. Он повторялся вновь и вновь, вонзаясь в черепную коробку.       — Сыльги! — новый же возглас явно принадлежал уже знакомому юному господину. Тэхён был уверен в этом, и это казалось абсолютно невообразимым. Волнение разом вскипело в теле юноши, из-за чего тот поспешил приподняться на коленях, чтобы рассмотреть из-за цветущих кустов причину такой суматохи. — Милая!       Этот ребёнок, как рассказывал Сокджин, был солнцем этого Дома, сближая всех, подобно настоящей семье. Такими и были для девочки все эти люди, что окружали её с самого момента рождения.       Они были для неё настоящей семьёй.       Спешка и паника, которыми разом оказался окружён взволнованный омега, проходили молниями сквозь тело, собираясь нервной дрожью под коленями. Тэхён опустился на пятки, наблюдая за тем, как страх передавался, словно болезнь, от постояльца к постояльцу, которые вспыхивали нарастающим ужасом. Фигуры в белых одеждах не переставали мелькать в окнах белого Дома.       Тётушка Кан хоть и была достаточно болтливой женщиной, но та всегда умело держала границы дозволенной информации, которые Ким в своём полыхающем любопытстве так и не смог обойти. Женщина с лёгкостью располагала к себе, создавая атмосферу домашнего спокойствия и какой-то особенной внутренней силы, которая позволяла наконец-то расслабиться и опустить напряжённые плечи. Её ответы всегда сливались единым рассказом, ловко огибающие все подводные камни, превращаясь в подобие сказки, в какой, как и почти в каждой, существовала своя принцесса. И в этой истории имя этой принцессы было — Сыльги.       Как бы Тэхёну ни хотелось касаться собственной догадки происходящего хаоса, но та с каждым новым кусочком информации приобретала свой смысл, складываясь в цельную картину. Конечно же, только глупец мог бы принять всё за чистую монету, лишь взглянув на белые платья и ангельский вид постояльцев этого дома. Но этих глупцов было слишком много, ведь все видели то, что хотели видеть, не подключая к этому процессу голову. Господин Юн был полукровкой, он умело пользовался глупостью других, будучи действительно умным человеком, который покровительствует над жизнями других. Сыльги — человеческий ребёнок, который прятался среди грозных волков и высоких стен белого Дома, но так и оставаясь лакомым кусочком для тех, кто капал слюной от подобной жертвы.       Сыльги не была плодом любви. Её попросту не должно было существовать. Но, как и у каждого правила были свои исключения, так и в этом доме скрывалось то, что должно быть уничтожено. Всё было просто, — законы едины для всех, только, конечно, с одной единственной лазейкой, которой Сыльги и посчастливилось воспользоваться.       Некоторое время назад среди богатых семей, имеющих определённую власть в высших кругах, существовала мода на определённый тип прислуги, который считался показателем высокого денежного достатка. Хоть этот тип и было ниже по своей значимости, чем человеческие омеги, но тот имел свой вес, а самое главное — не имел своих аукционов и торгов. Человеческие альфы когда-то считались отличной единицей рабочего класса. Альфы служили наёмным персоналом для оборотней, с лёгкостью справиляясь с трудной работой обслуживающей сферы, имея не только выносливость, но и красивую эстетичную картинку. Но популярность альф быстро угасла, стоило волне проблем прокатиться по обществу волков.       Отчаявшиеся человеческие омеги украдкой искали возможности встреч с такими же людьми, видя в них частичку своего дома и прошлого, по которому они так тосковали на чужой территории, принадлежащей волкам. Нередко это заканчивалось скандалами в семьях, в которых те содержались, и ответственность всегда падала на волчьи плечи. Хозяева же, следуя правилам, не могли позволить оставить в своих стенах того, кто являлся плодом человеческих связей. Даже если человеческие омеги были ценным товаром, то плоды подобных связей и сами же связи безоговорочно обязаны были быть уничтожены, являясь тем, что не должно размножаться в этом мире. Связь между людьми была уничтожена, и по сей день подобных инцидентов не возникало.       Только в стенах белого Дома за высокой оградой существовала та самая лазейка, что подарила жизнь маленькой человеческой омеге. Но подобное чудо потребовало большую плату, заполучив за свою услугу жизни родителей девочки, что искали приют. Так малышка Сыльги была с заботой укрыта заботливыми руками тётушки Кан и господина Юна, прячась от кровавого мира, который забирался багровой влагой в швы шахматной плитки холла.       Господин Юн был добрым человеком.       Тень, закрывшая лицо Тэхёна от яркого солнца, вызвала в глазах резь, и тот вскинул голову, смотря с прищуром на юного оборотня перед собой, чья грудь вздымалась от судорожного дыхания.       — Сыльги нигде нет, — на удивление бархатистый голос Сокджина оставался спокойным, подрагивая только на окончаниях слов. — Я слышу волков у северной ограды.