Самый преданный поклонник

Се Лянь на мгновение замер, его губы дрогнули, а лицо побледнело еще сильнее прежнего. — Сань Лан? — окликнул он тихо, а затем, немного помолчав, добавил, — Я хочу уйти отсюда. Пожалуйста, давай просто уйдем. Хуа Чэн, который в тот момент, казалось, пребывал в ярости, неожиданно легко кивнул головой. — Если гэгэ хочет уйти, я пойду за ним следом. — Ты… ты… — Се Лянь отстранился от Хуа Чэна, на мгновение нахмурившись, как если бы не до конца осознавая даже сейчас, что сказала Лин Вэнь. Да так и не закончил фразу. Он действительно не знал, что еще сказать. То, как Хуа Чэн тем вечером у него в гостях смотрел на рисунок на его стене, обретало совсем иной смысл. «Ведь это Сань Лан нарисовал этот эскиз, — подумал запоздало Се Лянь, — Как же, должно быть, он был удивлен увидеть его у меня спустя столько лет!» Затем принц вспомнил слова Сань Лана о том, что тот не смог защитить когда-то человека, которого любит, и на сердце словно навалился камень. «Он всю жизнь пытается защищать людей, которые совсем этого недостойны! — подумалось ему, — Взять, хотя бы, меня самого — разве достоин я того, чтобы Сань Лан, будучи еще ребенком, рисковал ради меня своей жизнью той ночью?..» Принц поднялся, молча кивком попрощался с Лин Вэнь и направился на выход. Хуа Чэн тенью последовал за ним. В таком негласном молчании они сели в спорткар и выехали на проезжую часть. Се Лянь не был уверен, что знает, что именно говорить в такой ситуации. Ему внезапно сделалось ужасно неловко. Если Лин Вэнь и правда считала, что после ее заявления Се Лянь будет испытывать недоверие к Хуа Чэну, она очень сильно просчиталась. На самом деле, принц испытывал лишь жгучий стыд — потому что все это время относился к Хуа Чэну с недоверием. А ведь юноша уже не впервые приходил к нему на помощь. Даже тогда, восемь лет назад, будучи еще ребенком… Принц одернул себя, пытаясь собраться с мыслями. Спустя еще некоторое время, Се Лянь, наконец, решился заговорить первым. Пристально вглядываясь в лицо Хуа Чэна, он произнес: — Это правда? — Что — правда, гэгэ? — спросил Сань Лан не отрывая взгляда от дороги. — Ты спасаешь меня не впервые, — вздохнул Се Лянь, — Ты сегодня говорил, что тогда тебе было лишь двенадцать. Ты, правда, в то время был учеником… Безликого Бая? Как долго ты был с ним?.. — Достаточно долго, — Хуа Чэн говорил мягко, но при этом в его голосе чувствовалась непреклонность, — Если гэгэ неприятно это знать… я не могу изменить правду… — его руки неожиданно сильно вцепились в руль — так, что костяшки пальцев побелели, а безразличная маска сменилась абсолютно несчастным выражением лица. Во взгляде промелькнула смесь горечи и сожаления. — Что именно мне должно быть неприятно знать, Сань Лан? — поинтересовался принц, — Я не уверен, что понимаю тебя правильно, но разве не ты спас меня тогда, восемь лет назад? Разве не ты спас меня недавно, когда на меня готовилось покушение? И разве не ты сейчас помогаешь мне? Мне этого достаточно чтобы понять, какой ты человек. И мне безразлично, что об этом думают другие… Так что именно мне должно быть неприятно? — он осекся, вдруг почувствовав, как спорткар резко затормозил, съехав на обочину. Они остановились на пустынной трассе. Уже стемнело, и в окружающей ночной тишине, казалось, сердце принца зачастило словно сумасшедшее. Хуа Чэн убрал руки с руля и медленно повернулся лицом к принцу. — Гэгэ, посмотри на меня, — прошептал он. Се Лянь молча подчинился. Он внутренне чувствовал отчего-то вдруг возникшее в воздухе напряжение, но не знал ни как успокоить Сань Лана, ни как успокоиться самому. В горле неожиданно пересохло. Единственный глаз Сань Лана, казалось, сверкал в темноте красными отблесками. Его лицо как будто было бледнее обычного, контрастируя с темными словно ночь прядями волос, заплетенными в тугую косицу. — Я тебе нравлюсь? — неожиданно спросил он, уже во второй раз за этот день. — …, — Се Лянь ошеломленно уставился на Хуа Чэна, не понимая, как их разговор внезапно пришел к этому. Только что Сань Лан был в полном эмоциональном раздрае, но внезапно… снова задавал этот абсолютно глупый, неуместный вопрос! Принц был готов к чему угодно, но не к такому. Его лицо мгновенно покрылось румянцем. Глаза широко распахнулись, словно у испуганного дикого зверька. — Я… Сань Лан, почему ты снова спрашиваешь? — Я должен знать, — Хуа Чэн усмехнулся, — Гэгэ не ответил мне утром, сбежав, и я был немного расстроен. Ведь я столько делаю для своего гэгэ, так стараюсь. Неужели я хотя бы капельку не нравлюсь тебе?.. «Ясно. Он снова дурачится, — вздохнул Се Лянь, — Если сейчас он начнет вспоминать вечеринку, когда мы познакомились, я его ударю». — Так что же? — не унимался Хуа Чэн, — Разве не гэгэ говорил мне, что я ему нравлюсь, на той вечерин… ау! — он притворно схватился за грудь, прижимая к себе распластанную ладонь принца, которой тот только что его собирался ударить. — Если Сань Лан пытается ускользнуть от ответов на мои вопросы, то ему этого не удастся сделать, — мягко, но строго заметил Се Лянь, — Можешь называть меня «гэгэ» сколько угодно, но я хочу знать, почему ты меня так упорно спасаешь? Ты говорил, что у нас общий враг — значит ли это, что речь идет о Безликом Бае, твоем учителе? Тогда, восемь лет назад… — Се Лянь осекся, потому что Хуа Чэн каким-то образом незаметно притянул его к себе. Да так близко, что их лица теперь разделяли всего несколько миллиметров воздуха. Принц попытался уклониться, вертя головой, но губы Сань Лана скользнули сначала по его переносице, а затем коснулись подбородка, чтобы на третий раз нежно впиться в губы Се Ляня. Поцелуй был осторожным, медленным, словно испытывающим — как если бы Хуа Чэн боялся пересечь некую незримую черту. Кончик его языка легко, словно крыло бабочки, провел по нижней губе принца. Се Лянь вздрогнул. Все его чувства, казалось, в этот момент обострились. — Я нравлюсь своему гэгэ? — повторил Сань Лан вопрос. — Да, — выдохнул принц, неожиданно ощущая странное, волнительное головокружение, как если бы он стоял на краю пропасти, и в эту секунду принял решение прыгнуть вниз, — Сань Лан, зачем ты постоянно спрашиваешь меня о таком? Я ведь уже сказал тебе… — Тогда гэгэ должен знать, почему Сань Лан помогает ему, — оборвал его Хуа Чэн, а затем впился зубами в нижнюю губу Се Ляня, углубляя поцелуй. Принц резко дернулся, словно пытаясь отбиться, но его руки оказались плотно прижатыми к груди Хуа Чэна, и Се Лянь ощутил, как стремительно бьется сердце юноши. Он замер, позволяя языку Сань Лана проникнуть в свой рот, а затем неловко прикоснулся к его языку своим, неумело отвечая на поцелуй. Сейчас, когда он был трезв, его мысли как будто запутались еще сильнее. Он едва мог дышать, а в груди разлилось странное, тягучее тепло. — Сань Лан… — выдохнул он когда их губы наконец разомкнулись. — Хм?.. — тот лишь задумчиво уставился на принца, — Ты действительно не понимаешь, почему я все это делаю? Хочешь знать, почему я помогаю тебе? Почему пришел на помощь тогда, восемь лет назад? У нас действительно есть один общий враг, гэгэ — но знаешь ли ты, почему этот человек стал моим врагом?.. Так ли важно тебе это знать? — Сань Лан!!! — принц мгновенно нахмурился, — Ты не понимаешь... — И что же я не понимаю? — усмехнулся Сань Лан. — Ты… — принц вздохнул, — Ты хороший человек. Я верю тебе, и ты не обязан передо мной отчитываться. Но ты… не должен приставать к кому-то, кому ты нравишься. Что, если этот человек очень серьезен, и однажды влюбится в тебя, а ты не ответишь ему взаимностью? — Почему гэгэ вдруг пришло в голову, что я не серьезен, когда пристаю к нему? — сощурился Хуа Чэн. Похоже, он намеренно игнорировал вторую часть фразы принца, про взаимность? — Послушай, Сань Лан, я совсем не такой, как ты думаешь, — попытался объяснить Се Лянь снова, — Я… — слова застряли у него в горле, и он едва ни закашлялся, потому что вдруг вспомнил, как в прошлом отвечал на прежние попытки девушек флиртовать с ним. Почти всегда он сообщал им со скорбным лицом, что «бессилен» — и, даже если это вызывало смех окружающих, ему по сути было все равно. Ему действительно была неприятна мысль «сделать это» с кем-то, кто по сути был ему безразличен, и таким образом все 26 лет своей жизни он все еще был абсолютным девственником. Что до опыта с мужчинами… до встречи с Сань Ланом Се Лянь и думать о таком не стал бы. Се Лянь и сам не знал, что за наваждение с ним приключилось во время вечеринки. Он словно с катушек слетел, а в голове был один лишь Сань Лан — и странное, удушающе-сладкое желание сблизиться с ним, слиться с ним в единое целое… Впрочем, он даже не был уверен, что это было физически возможно, ведь они оба были мужчинами. Хуа Чэн продолжал со странным выражением лица наблюдать за тем, как Се Лянь бормочет себе под нос что-то о бессилии и хлещет себя ладонями по лицу. — Это всего лишь поцелуй, гэгэ, — наконец, произнес он, — Что плохого в том, что я иногда хочу тебя поцеловать? К тому же, я уже успел выяснить, что гэгэ совсем не бессилен, — он усмехнулся, заметив, как лицо Се Ляня стремительно приобретает малиновый оттенок. — Откуда ты знаешь?! — выпалил Се Лянь, а затем едва ни выругался, потому что внезапно понял, что спросил, и как Хуа Чэн мог понять его вопрос. А ведь он всего лишь хотел спросить, произнес ли он вслух все те вещи, что только что были в его голове… Хуа Чэн рассмеялся, косясь на принца: — Ты, правда, хочешь это знать, гэгэ? — Сань Лан, я не думаю, что стоит продолжать этот разговор, — после небольшой паузы заговорил Се Лянь, — Я едва свыкся с мыслью о том, что ты — Собиратель цветов под кровавым дождем, непревзойденный наемник, ученик другого не менее легендарного наемника, которому, к слову, что-то от меня нужно. Я даже перестал спрашивать о том, какова твоя настоящая цель, и почему ты все время как будто уклоняешься от прямого ответа. Но… зачем ты все еще больше усложняешь? Неужели тебя это так забавляет?.. Я ведь доверяюсь тебе вслепую... — Я люблю тебя, — внезапно оборвал Се Ляня Хуа Чэн. Он пристально смотрел Се Ляню в глаза, и потому видел, как выражение шока и недоверия сменяется непониманием и еще большим шоком. Принц застыл, словно боясь даже сделать вдох. — Разумеется, гэгэ прав, — кивнул Хуа Чэн со всей серьезностью, не дожидаясь ответа, — Я не хотел говорить об этом так прямо. Боялся испугать Ваше Высочество. Боялся… что гэгэ не поймет меня. Старался придумать причину, которая действительно могла бы оправдать, почему я все это время пытался сблизиться. Почему мне так важно было находиться рядом. Но правда в том, что я не знаю, как еще объяснить то, что испытываю к своему гэгэ, и почему я делаю всё это. Нет, меня совсем не забавляет то, как единственный человек, который мне когда-либо был дорог, сомневается в моих намерениях. Гэгэ… все, чего я когда-либо хотел — быть рядом с тобой, защищать тебя, помогать тебе. Но даже это… — он покачал головой, — Даже в этом я потерпел неудачу. Все эти восемь лет я пытался разыскать тебя… все эти восемь лет я… всего лишь… я… — он замер, потому что вдруг заметил, как по щеке принца покатилась одинокая влажная капля. — Гэгэ… — он опустил голову, — Ты убиваешь меня, когда плачешь… Се Лянь вдруг дернулся, и резко начал тереть лицо, не в силах произнести ни звука. Ему впервые было страшно говорить — казалось, любое слово, сказанное им, прозвучит пошло и неуместно. Только что Сань Лан, казалось, дразнил его, был несерьезен и даже насмешлив — но теперь… Теперь Се Лянь действительно не знал, что сказать. Он был ошеломлен и буквально уничтожен на месте. К горлу ни с того ни с сего подступил ком рыданий, а в голове пульсировала лишь одна-единственная мысль: «Сань Лан… человек, которого он любил все это время — я?!» «Он… пытался все это время меня разыскать?!» Яростно вытирая лицо рукавом безразмерной толстовки, принц так и не нашел в себе силы задать эти вопросы. Вместо этого он беззвучно прошептал: — С-сань Л-лан… Я… я больше не буду… — он вдруг обвил Хуа Чэна руками — да так крепко, что едва ни впечатал того головой в низкий потолок машины. Он не мог заставить себя посмотреть на Сань Лана — даже просто поднять на него глаза казалось немыслимым. Пальцы принца судорожно сжались, цепляясь за одежду ошарашенного юноши, который на какое-то мгновение тоже растерялся — а затем заключил Се Ляня в ответных, еще более крепких объятиях. Как долго они находились в таком положении — неизвестно. Возможно, прошло несколько минут, может быть — больше часа. Никто не хотел отстраняться первым. Се Лянь чувствовал, как Хуа Чэн нежно целует его в висок, но не находил в себе сил ответить. Казалось, его тело превратилось в горячий воск, который плавился под воздействием огня, пылающего в груди человека подле него. Наконец, спустя тысячи спутанных мыслей и невысказанных вопросов, Хуа Чэн спросил: — Гэгэ не хотел бы сегодня немного прогуляться? Его ладонь продолжала прижимать Се Ляня к груди, а в глазах промелькнула улыбка. — Прямо… сейчас? — Се Лянь с недоверием уставился в окно. Стояла глухая ночь. Хуа Чэн звал его прогуляться в темноте в абсолютно незнакомое место. — Здесь неподалеку есть небольшой пустующий домик вблизи деревни Каштанов, и я вдруг подумал… — Сань Лан, казалось, был несколько смущен, что для него, в общем-то, было не характерно. Обычно он казался принцу весьма толстокожим. — Я с удовольствием прогуляюсь с Сань Ланом, — улыбнулся принц. Ночь или день — разве была какая-нибудь разница для него? Ведь рядом с ним был сам Собиратель цветов под кровавым дождем, непревзойденный наемник. Разве, находясь рядом с ним, Се Лянь мог в принципе чувствовать себя в опасности? Они вышли из машины и в тишине направились в густую бамбуковую рощу неподалеку. В лунном свете листья деревьев, казалось, отблескивали серебром, а воздух был пронизан удивительной свежестью. Се Лянь на мгновение застыл, залюбовавшись полной луной — впервые за долгое время чувствуя в себе желание проживать каждое мгновение, наслаждаясь. Все эти восемь лет его существование было похоже на блеклый сон, в котором выцвели разом абсолютно все цвета и эмоции. Он сам не знал, к чему стремился, и просто дрейфовал по течению, стараясь не останавливаться подолгу на одном месте, не задумываясь о своем прошлом — ведь, если бы он на мгновение дал себе возможность почувствовать хоть что-нибудь, внутренняя боль бы сокрушила его, и он больше не знал бы, как заставить себя просыпаться по утрам. Все это время он жил, обремененный грузом событий прошлого, вины — и стыда. Он винил себя, что не смог сохранить театральную труппу, и его друзья вынуждены были оставить свою карьеру. Винил себя в том, что ничем не смог помочь отцу и вовремя не спас мать. Проклинал себя за то, что из-за него погиб невинный мальчишка, так искренне пытавшийся защитить его… Но теперь, когда Сань Лан внезапно оказался жив, Се Лянь не мог не испытывать облегчение — и в то же время странное волнение. Он и сам не мог понять, почему, но в душе его разрасталась горечь, когда он думал о том, что Сань Лану пришлось пережить тогда. Конечно, он не знал этого наверняка — но не мог не понимать, что человек перед ним стал тем, кем сейчас являлся, не за один день. Что-то очень сильно однажды повлияло на него, заставив идти по пути наемника. И Се Лянь не знал, имеет ли право задавать подобные вопросы человеку, который и так открылся перед ним этим вечером, показав, насколько уязвимы его чувства. «Он сказал, что любит меня… что любил меня все это время… Но ведь тогда, восемь лет назад, разве мог я каким-то образом заслужить его любовь? Мы ведь и виделись всего несколько раз...» ...Хуа Чэн, подметив, что принц хмурит тонкие изящные брови, а его взгляд отстранен, мягко сжал ладонь мужчины в своих пальцах, а затем, чуть склонив голову, поинтересовался: — Что тебя так беспокоит, гэгэ? — Я внезапно подумал, что восемь лет назад мы ведь с тобой почти не были знакомы, — Се Лянь покачал головой, — Я хорошо помню нашу первую встречу, и то, как увидел тебя на пороге своего трейлера… Помню и ту ночь, когда пытался прогнать тебя, но ты все никак не уходил… Сань Лан, почему именно я? — Почему… ты? — Хуа Чэн замер, а затем медленно улыбнулся, и его лицо приблизилось к лицу принца, а взгляд исподволь скользнул по губам Се Ляня, его идеально очерченному подбородку и слегка раскрасневшимся глазам, все еще припухшим от слез, — Позволь рассказать мне кое-что о себе, гэгэ… В его взгляде неожиданно промелькнуло нечто пугающее, от чего у Се Ляня по спине пробежали мурашки. Что бы Хуа Чэн не собирался ему рассказать, это явно не было чем-то хорошим... *** ...Он никогда не должен был появляться на свет. Чудовище. Ребенок, приносящий беды. Рожденный под Одинокой звездой, сулящей страдания всем, кто окажется с ним рядом или откроет для него свое сердце. Первые годы жизни у него даже не было имени — да и какой смысл был давать имя такому слабому, тщедушному ребенку, который, скорее всего, попросту не выживет? Он существовал на улице, и не был до конца уверен, что женщина, иногда приходившая к нему и приносившая ему объедки в ту самодельную лачугу из картонных коробок и тряпья — была действительно его матерью. Она называла его Хун-Хун-Эром — потому что один его глаз был черным, словно сама тьма поселилась в нем, а второй отливал рубиново-алым, как если бы в кромешной тьме внезапно зажглось демоническое пламя. Почти всегда он был один. Другие бродяги и бездомные ребятишки его опасались и сторонились после одного случая, когда он едва не вспорол живот напавшему на него подростку, пытавшемуся отобрать у него с трудом раздобытое старое одеяло. Сколько же ему тогда было? Четыре?.. Пять?.. Тогда стояла глубокая зима, и он бы попросту умер от обморожения, лишись он даже этого потрепанного клочка ткани и ватина. Примерно в это же время его «мать» и вовсе перестала навещать его — на улицах ходили слухи, что на самом деле она вовсе не была родной Хун-Хун-Эру, но все же она была единственным человеком, который хоть немного заботился о нем. Мальчик и сам не знал, что чувствует по этому поводу: должно быть, он должен был быть зол на то, что эта женщина его бросила, но на самом деле... в его душе поселилась зияющая пустота. Некоторое время он все не покидал знакомых улиц и бродил по городу, пытаясь найти ее, но прошел год — и он смирился с тем, что она, скорее всего, либо куда-то уехала, либо погибла. Тем вечером он в последний раз решил прийти на ту самую улицу, где когда-то впервые она предложила ему пищу. В городе как раз проходил фестиваль, и десятки пестрых шатров и сверкающих фонарей наводнили когда-то грязную пустующую площадь неподалеку. Люди в нарядных одеждах лениво прогуливались между снующими торговцами, а в воздухе пахло уличной едой и звенела музыка. Хун-Хун-Эр к тому моменту уже успел выудить из карманов ничего не подозревающих прохожих несколько кошельков, так что, завидев небольшую наскоро сколоченную сцену, со все еще свойственным ему детским любопытством решил понаблюдать за происходящим, немного ослабив бдительность. Он и раньше иногда наблюдал издалека за выступлениями бродячих циркачей и артистов, так что подумал, что это представление будет похожим на то, что он видел прежде, и уже собирался насладиться выступлением. К несчастью, как раз в этот момент его заприметил полицейский, охранявший общественный порядок в этом квартале. Он мгновенно опознал мальчишку: его описание уже не раз давали люди, которых тот ограбил или обманул на улицах. Громко свистнув, он пустился в погоню, спустив с поводка служебного пса — а Хун-Хун-Эру ничего не оставалось, кроме как уносить ноги. Маневрируя между прохожими словно невесомая тень, он свернул направо от сцены, одним ловким движением словно лис запрыгнул на высокую стену соседнего здания — и босыми ногами заскользил по покатой крыше, прекрасно осознавая, что за его спиной находятся яркие фонари, и полицейский не сможет уследить за ним потому что не сумеет долго смотреть против света. Пес и страж порядка остались внизу глотать пыль. Хун-Хун-Эр злорадно улыбнулся, и тут же внезапно понял, что сейчас находится прямо над самой сценой — так что более удачного места, чтобы посмотреть выступление, и быть не могло. Он расположился на скользкой черепице, вытянув ноги. Внизу раздались громкие аплодисменты — похоже, сценка была в самом разгаре. И тут… Хун-Хун-Эр увидел ЕГО. Облаченный в золотистые шелка, с короной из цветов на голове, хрупкий юноша лет двенадцати звонким голосом читал стихи, и от его слов внезапно сердце застучало сильнее. Толпа, привыкшая к развлекательным сценкам и буффонадам, тоже, похоже, пораженно затихла — так что в воцарившейся тишине звучали лишь поэтические строки: «Кто раз познал безбрежность моря, того иные воды уж не удивят. И никакие облака не назову я облаками, помимо тех, что над горой Ушань парят. Пройду сквозь заросли других цветов, не обернувшись...» Хун-Хун-Эр и раньше, бывало, слышал, как в кабаках пьяницы декламировали весьма скабрезную поэзию, смысл которой он не до конца осознавал в силу своих малых лет. Обыкновенно рифмованные строки вызывали в нем лишь раздражение. Однако сейчас впервые стихи показались ему настолько прекрасными и чистыми — как если бы в каждой строчке была заложена крупица души юного артиста. Как если бы юноша раскрывал свое сердце перед всей этой затихшей толпой, и делился тем светом, что сиял внутри него. Голос юного принца звучал меланхолично, и в то же время каждая фраза словно клеймо отпечатывалась в памяти Хун-Хун-Эра. Он не мог отвести потрясенного взгляда от этого чистого, прекрасного, идеального-во-всем человека, который словно сошел с Небес в своих волшебных одеяниях. Хун-Хун-Эр продолжал ловить каждое движение юного незнакомца, каждое его слово — и настолько потерял бдительность, что в какой-то момент неосознанно его пальцы вцепились в край черепичной крыши, и в следующее мгновение он запоздало осознал, что скользит вниз и не может остановить собственное падение. Еще мгновение — и он окажется прямо на сцене, в своих грязных лохмотьях. Окажется совсем рядом с этим прекрасным небожителем, словно какая-нибудь насмешка. Словно плевок в лицо толпе. Как если бы судьба решила сыграть с ним злую шутку, показав, что он, грязный бездомный сирота с улицы, не имеет права даже смотреть в сторону принца… ...Падение с высоты трех метров было болезненным — но не настолько, насколько он ожидал. Хун-Хун-Эр лишь в последнее мгновение сумел кое-как сгруппироваться, зажмурившись, приготовившись к худшему — но внезапно ощутил, как худые хрупкие руки крепко обхватывают его талию. Кто-то под ним тихонько охнул, как если бы тоже только что повалился на помост вместе с ним, тем самым смягчая его падение. Этот человек оказался прямо под ним, таким образом приняв на себя основной удар и превратившись в живую «подушку безопасности». «Нет… нет… Нет!!!» Хун-Хун-Эр дернулся, неожиданно остро осознавая, что человеком, который каким-то невообразимым образом успел его перехватить в воздухе, был тот самый совсем еще юный принц в короне из цветов. Он не сумел удержать Хун-Хун-Эра потому что и сам был еще мал. Слишком стройный, слишком изящный, он и впрямь напоминал создание из иного мира. — Не бойся, я поймал тебя, — прозвучал тихий, нежный голос рядом с ухом Хун-Хун-Эра, — Ты не ушибся? Хун-Хун-Эр попытался резко отстраниться, памятуя о том, что теперь все внимание толпы приковано к ним двоим, и офицер полиции со своим бешеным псом наверняка уже спешит чтобы арестовать его. Но руки принца продолжали сжимать его талию, а огромные золотистые глаза сверкнули улыбкой: — Всё в порядке, — прошептал он, а затем добавил, — Если тебе не очень сложно, подыграй мне, пожалуйста… В следующее мгновение принц поднялся — но лишь для того, чтобы упасть перед изумленным Хун-Хун-Эром на одно колено и тихо закончить декламировать: «Подмогой в том мне твердость духа лишь наполовину, а остальное — ты, любовь моя...» На площади воцарилась пугающая тишина. Казалось, можно было расслышать, как ночной ветер тревожит лепестки цветущих слив, и они парят мягким облаком, кружась в потоках воздуха, осыпая двух таких разных, словно тьма и свет, совсем еще юных артистов, по странному стечению обстоятельств оказавшихся на одной сцене. Спустя несколько мучительно долгих секунд раздались тихие одинокие аплодисменты — а затем толпа мгновенно подхватила их, и вся площадь тут же взорвалась бушующими хлопками и восторженными восклицаниями. Хун-Хун-Эр, который еще секунду назад был готов умереть на месте, внезапно понял, что только что произошло. Юноша же рядом с ним внезапно легонько сжал его крошечную ладошку и одними губами произнес: «Спасибо...» Одно это слово внезапно рассеяло мрак, что все эти годы сгущался на душе Хун-Хун-Эра. Неожиданно, привыкший к окружающей его серости и грязи, уродству и нищете, он увидел перед собой сияющий ослепительный свет — и этим светом был юный артист. Внезапно испугавшись того, что он окажется уничтожен, рассеется в прах, погибнет, являясь истинным средоточием злобы и ненависти, Хун-Хун-Эр резко выдернул свои пальцы из ладони принца и бросился бежать. Его легкие горели, а грудь как будто была наполнена расплавленной лавой. Он с трудом различал дорогу перед собой — а глаза его впервые за шесть лет оказались влажными. Он и сам не помнил, когда, наконец, задыхаясь, остановился в каком-то темном переулке. Здесь было грязно, темно и пустынно — отличное место, так подходящее ему. Такие, как он, не имели права даже существовать в одном мире с принцем. Такие, как он, действительно были чудовищами, обреченными на одиночество и всеобщую ненависть. Он родился испорченным, злобным, жестоким. В нем не было ничего, что могло бы заставить юношу в короне из цветов пожелать спасти его, стать перед ним на колени и говорить все эти слова — слова любви — пусть и написанные кем-то сотни лет назад. Пусть и на сцене, лишь играя. «Почему же… зачем?!» Хун-Хун-Эр обхватил голову руками и тихо взвыл. ...Неожиданно за его спиной послышался тихий смешок.