Самый преданный поклонник

Хун-Хун-Эр застыл на месте, чувствуя, как по спине катится ледяной пот. Если раньше его осыпали бранью, оскорбляли, называя уродливым выродком, вором и монстром — и ничто из сказанного не могло заставить его потерять самообладание, то сейчас почему-то один лишь приглушенный смех за спиной смог привести его душу в смятение. Он медленно обернулся, чувствуя, что за ним наблюдают. В темноте переулка маячил высокий силуэт стройного мужчины в белоснежных одеяниях. Лицо его скрывала нелепая маска, изображающая гротескное лицо, половина которого весело усмехалась, другая же — проливала слезы. Хун-Хун-Эр инстинктивно почувствовал исходящую от незнакомца злобу — подобно тому как опасный хищник способен мгновенно узнать другого дикого зверя, столкнувшись с ним в природе. Его первой реакцией было отпрянуть назад, но он сдержал себя, и лишь, нахмурившись, уставился на человека перед собой. — А ты смелый мальчуган…, — протянул плавно незнакомец в маске. Его голос звучал мягко, даже приторно — остро контрастируя с враждебностью, волнами исходящей от него подобно плотной черной ауре смерти. Странно, но этот голос… как будто чем-то отдаленно напоминал голос юного принца в золотых одеяниях. Вот только если принц, казалось, излучал свет, этот человек в маске являлся средоточием самой тьмы. — Что… что ты такое? — выпалил Хун-Хун-Эр. Его кроваво-красный глаз полыхнул огнем. — А что ты такое? — повторил его вопрос мужчина в белом и полностью скопировал позу Хун-Хун-Эра, слегка склонив набок голову, — Что… ты… такое? — он, казалось, наслаждался замешательством мальчика, растягивая слова. Маска полностью скрывала его лицо, но золотистые глаза в прорезях внезапно сверкнули острым любопытством. В одну секунду он оказался совсем рядом с Хун-Хун-Эром, а его длинная худая рука пригвоздила мальчишку к стене. Некоторое время он молча изучал лицо ребенка, как если бы над чем-то мучительно раздумывал. «Эти глаза… » Хун-Хун-Эр задержал дыхание. Он не мог оторвать взгляда от лица под маской — глаза человека, смотревшего на него, были точь-в-точь такими же, как глаза его прекрасного маленького принца. Их цвет, их миндалевидная форма — всё казалось очень знакомым, и в то же время... чужим. Неправильным. Чудовищно неправильным. Пальцы незнакомца неожиданно мягко разжались, отпуская мальчишку. — У тебя есть выбор, — тихо проговорил он, — Я задам тебе лишь один вопрос, и ты должен мне ответить на него прямо сейчас… Ответить честно... В его руках внезапно сверкнул темный кинжал, и свет луны, уже успевшей появиться на ночном небе, отразился в остром лезвии. Хун-Хун-Эр смотрел на оружие, появившееся перед ним, словно очарованный. Он не мог отвести глаз от филигранной работы рукояти, от изысканного узора в форме сплетающихся крыльями бабочек, от до жути реалистичного изображения распахнутого глаза на гарде. Этот кинжал словно взывал к нему, как если бы оружие само просилось ему в руки. Умоляло его взять себя. — Ответь, ненавидишь ли ты этот мир так же сильно, как ненавижу я?.. Хун-Хун-Эр замер. Он открыл, было, рот, собираясь без раздумий ответить — но внезапно слова как будто застряли в горле. Перед его глазами пронеслось падение с крыши прямо на сцену, и принц в короне из цветов, ставший перед ним на одно колено и цитировавший слова любви… Принц, говоривший ему слова благодарности… Принц, улыбающийся так искренне, как если бы в целом мире для него не существовало никого прекрасней Хун-Хун-Эра… «Я ненавижу весь мир, но принц… нет, его я не способен возненавидеть… » Словно угадав ход мыслей мальчишки, незнакомец в маске усмехнулся, а затем неожиданно ровно так же, как до этого принц, ловким движением опустился перед Хун-Хун-Эром на одно колено. Он протянул мальчику кинжал. — Ты думаешь, что сегодня познал, что такое истинная доброта, но разве можешь ты сказать, мальчик мой, что искренне поверил в то, что произошло на сцене, на глазах у десятков людей? — он усмехнулся, — Это всего лишь игра, частью которой тебя сделали. Всего лишь глупая игра, а ты — игрушка для забавы избалованного мальчишки, не познавшего в этой жизни ни единого трудного дня… Хун-Хун-Эр вздрогнул. Его сердце словно в одно мгновение оборвалось в бездну, а свет перед его глазами на мгновение полностью померк. Маленькие кулачки инстинктивно сжались. — Так ответь мне… есть ли в этом мире хоть что-нибудь, что бы ты не ненавидел? Что бы ты не хотел уничтожить или разрушить?.. Кто-то, кто был бы достоин жить? — ...нет, — Хун-Хун-Эр сказал всего одно слово, и в оглушающей ночной тишине оно прозвучало почти беззвучно. — ...хорошо, — кивнул незнакомец в маске, а затем мрачно рассмеялся, — Хорошо, мой мальчик. А теперь докажи, что твоим словам можно верить — и этот кинжал станет твоим… — Что… что я должен делать? — прошептал Хун-Хун-Эр. Но он уже знал ответ на этот вопрос потому что уже некоторое время не мог оторвать взгляда от прекрасно выполненной гарды темного кинжала. Глаз, изображенный на ней, казалось, насмешливо смотрел на него в ответ, чуть щурясь. — Ты знаешь, — незнакомец в маске продолжал протягивать кинжал. Хун-Хун-Эр протянул руку, лишь на мгновение колеблясь — а затем его хрупкие детские пальцы сжали леденящую рукоять изысканного оружия. В следующее мгновение, стиснув зубы, он сделал то, что был должен. Это был единственный справедливый обмен... *** ...Хун-Хун-Эр был мертв. Он умер в том самом грязном проулке, той же ночью, вместе с ненавистным именем хороня навсегда свое прошлое. Маленького мальчишки больше не существовало — вместо него в мире появился Хуа Чэн, ученик Безликого Бая. Скрытный, выносливый, ловкий, яростный — казалось, он с самого своего рождения обладал великим даром нести смерть. Он впитывал знания своего учителя подобно губке, был внимателен к мельчайшим деталям, а все задания выполнял со свойственным ему перфекционизмом. Не было такого места, куда бы он не смог проникнуть. Не существовало такого человека, который смог бы обезопасить себя, вздумай Хуа Чэн его прикончить. Кинжал, который всегда теперь был с ним, он, впрочем, старался не марать лишний раз кровью. Он мастерски владел любым видом огнестрельного и холодного оружия, несмотря на свой совсем малый возраст мог с легкостью расправиться со взрослым закаленным в боях противником, а в знании ядов и взрывчатых веществ ему и вовсе не было равных. В этом году ему исполнилось двенадцать. Пару лет назад его учитель взял еще одного ученика — это был истощенный угрюмый юноша лет шестнадцати, от которого неделями можно было не услышать ни слова. Звали его Мин И. Хуа Чэн, конечно, подозревал, что его шисюн на самом деле выдумал это имя, потому что временами тот банально пропускал мимо ушей, когда он его звал. Впрочем, это было не его дело: в конце концов, разве не поклялись они оба, что в этом мире для них больше не будет человека, достойного сострадания или доверия? К тому же, Хуа Чэн ведь тоже звался выдуманным именем — так какое он имел право осуждать кого-то, кто, похоже, вылез из таких же адовых трущоб, что и он сам, если не хуже? Безликий Бай не брал в ученики тех, кто не висел на волосок от сумасшествия или гибели. Он не обучал тех, кому было, что терять, или во что верить — единственным его условием была всепоглощающая ненависть, но условие это выполнить было крайне нелегко. За все время, на самом деле, лишь Хуа Чэн и Мин И смогли пройти главное испытание. Все остальные, так или иначе, ломались... ...В этот вечер юный Хуа Чэн возвращался с очередного задания в своем обыкновенном мрачном настроении. Уже давно стемнело, и первые холода давали о себе знать инеем на ветвях деревьев и примерзшими по краям лужами. Безлунная ночь, тусклый свет фонарей и изредка проносящиеся мимо машины были одновременно и привычны, и незнакомы. Все же пригород почти в любом городе оставался всего лишь пригородом, люди почти везде были одинаково безразличными, тщедушными и мелкими, а ранняя осень каждый год была примерно одинаково стылой. Хуа Чэн остановился на окраине у лотка с фастфудом, подумывая захватить для Мин И несколько порций лапши, и собирался уже уходить — но внезапно поднял голову вверх, и его внимание привлекла огромная освещаемая афиша, с которой на него глядело до боли знакомое лицо. Юноша, изображенный на ней, выглядел немного старше, чем Хуа Чэн его помнил — но его глаза и теплая, мягкая улыбка… нет, он не смог бы забыть это лицо даже через тысячу лет. Его принц… его юноша в короне из цветов — теперь повзрослел. Хуа Чэн неожиданно громко расхохотался посреди улицы, и едва не выронил из рук лапшу. «Мой принц… если бы ты только знал!!!» Впрочем, вопреки тому, что он продолжал смеяться, на единственный зрячий глаз почему-то навернулись непрошенные слёзы. Хуа Чэн… почувствовал... что плачет. Это были слёзы ярости, злости на самого себя. Слёзы нестерпимой боли, от которых его душа словно трещала по швам, готовая в любую секунду обратиться в пепел. Он… он жаждал убивать. Всё еще внешне по-мальчишески хрупкая ладонь сжалась на рукояти Э-мина, легендарного темного кинжала, дарованного ему учителем. Всё, что он когда-либо умел, в чем был хорош — отдаляло его от принца на расстояние тысячи световых лет. Он был убийцей с внешностью ребенка. Учеником Безликого Бая — легендарного наемника, чье имя вселяло ужас. Если его принц однажды узнает… Хуа Чэн неожиданно перестал смеяться. «Возможно, мой учитель был прав — и ты всего лишь пустышка. Кривляющийся на сцене дурак, который в угоду зрителям готов ради потехи подарить надежду даже такому, как я. Но я… все равно, я...» Он вздохнул. «...Я — навеки твой самый преданный поклонник… » «...И я буду преклоняться перед твоим талантом.» Приняв внезапное решение, он неожиданно почувствовал, словно стальные тиски, все это время сжимавшие его сердце, неожиданно ослабли. В его душе больше не было противоречий. Ему внезапно стало все равно, каким был на самом деле его принц, насколько искренним он был тем вечером с ним. Ему было плевать, остался ли этот юноша с доброй улыбкой и золотистыми глазами, так напоминающими ему глаза его учителя, все таким же добрым и светлым — или уподобился большинству людей вокруг. Единственное, что он знал глубоко в своем сердце — никто не посмеет навредить его принцу. Хуа Чэн позаботится об этом. Он лично уничтожит каждого, кто посмеет даже в мыслях затаить против него зло… *** ...С того вечера прошло около недели. Хуа Чэн теперь все свое свободное время посвящал не тренировкам, а праздному времяпровождению в периметре кэмпинга, где остановилась актерская труппа Его Высочества принца Сянлэ. Для него не составляло труда скрываться от посторонних взглядов — и в то же время он особенно не переживал по поводу того, что кому-то удастся его заметить. В конце концов, он выглядел всего лишь хрупким мальчишкой лет десяти — куда младше своего возраста. Разве мог хоть кто-нибудь в этом мире заподозрить, на что он в действительности был способен? Даже столкнись он лицом к лицу с самим принцем — тот едва ли смог бы узнать его. В конце концов, прошло уже около шести лет. Впрочем, Хуа Чэн всякий раз перед тем, как отправиться в кэмпинг, заботился о том, чтобы его лицо было частично скрыто бинтами, и рядился в самые безобразные одежды, бессовестно одалживая их из обшарпанного гардероба Мин И. С недавних пор у Хуа Чэна также вошло в привычку брать с собой блокнот для быстрых зарисовок — так что он с упоением изо дня в день упражнялся в рисовании. Тем для эскизов, к счастью, было с избытком: Се Лянь, с улыбкой смотрящий на своих друзей… Се Лянь, склонившийся над сценарием и хмурящий тонкие брови… Се Лянь, с аппетитом поедающий маньтоу… Се Лянь, сладко спящий в своей постели… Скетч за скетчем Хуа Чэн продолжал упражняться во владении карандашом — впрочем, обучиться владеть кинжалом ему давалось, помнится, куда проще. Тем вечером он снова как раз рисовал очередной портрет Се Ляня — на этот раз беззастенчиво расположившись прямо под окнами трейлера принца. Было поздно, и лишь тусклый свет фонаря помогал ему сосредоточиться на блеклом листе бумаги. Принц уже давно должен был лечь спать — он вернулся с выступления, и Хуа Чэн уже давно изучил его привычку ложиться пораньше после каждого спектакля. Казалось, всякий раз, выходя на сцену, юноша словно отдавал зрителям всю свою энергию, так что затем буквально валился с ног. Но этим вечером что-то пошло не по плану, потому что спустя несколько часов затишья дверь трейлера неожиданно тихонько открылась, и на пороге показался стройный юноша с кипой листов сценария в руках. Поначалу он увлеченно вчитывался в текст, как если бы находился в своем мире — но затем как будто почувствовал постороннее присутствие и тут же начал тревожно осматриваться по сторонам. На лице его читался страх. «Почему он выглядит таким… напуганным? Чего он так боится?» — мысленно изумился Хуа Чэн. Он опустил голову, притворяясь, будто увлечен рисованием, в то время как исподволь продолжал рассматривать принца. Стройный, словно тростник, утонченный юноша, казалось, словно сиял изнутри. Хуа Чэн привык наблюдать за ним издалека, так что не был готов к тому, что вблизи Се Лянь окажется таким… лучезарным. Трогательно прекрасным. Необыкновенно хрупким. На мгновение у него перехватило дыхание, и он… почувствовал, как принц смотрит прямо на него, а странное выражение испуга медленно сменяется доброй удивленной улыбкой. Хуа Чэн вздрогнул. Первой реакцией было бегство. Он все еще подумывал о том, чтобы сбежать, но его ноги не слушались его. Он опустил голову еще ниже к блокноту, притворяясь, что слишком увлечен рисованием и вовсе не замечает, как принц идет к нему. Два метра… метр… Он не выдержал и наконец подскочил на ноги, рефлекторно прижимая к груди блокнот. Их взгляды встретились, и Хуа Чэн внезапно почувствовал, как ледяная корка в его груди покрывается трещинами, готовая в любой момент рассыпаться на тысячи осколков. — Привет, малыш. Что ты здесь делаешь так поздно? — прозвучал мягкий голос. Он одновременно и был похож на голос его учителя, и нет. Хуа Чэн не мог бы наверняка сказать, в чем именно заключалось отличие, но… человек перед ним излучал свет. Его же учитель… нет, он не мог позволить себе думать о нем. Не сейчас. Только не сейчас… Видимо, на лице Хуа Чэна был написан ужас, потому что Се Лянь мгновенно опустился перед ним на корточки и добродушно улыбнулся: — Тебе, должно быть, страшно одному?.. «Знал бы ты... — Хуа Чэн судорожно сглотнул, — Единственный, кому должно быть здесь страшно — ты, принц.» Он отступил на шаг, импульсивно сжимая рукоять Э-мина, как если бы тот мог хоть чем-то помочь ему. Как если бы Э-мин был спасительной соломинкой, которая удержит его разум от того, чтобы окончательно не покинуть его. К счастью, было слишком темно чтобы Се Лянь мог различить это движение. Принц что-то говорил ему, но Хуа Чэн ничего не слышал. То, что он заявился сюда, и то, как он наблюдал за Се Лянем все это время, было НЕНОРМАЛЬНЫМ. Он сам был ненормальным. Психопатом. Убийцей. Наемником. Ему было всего двенадцать, но крови всех убитых им людей уже хватило бы чтобы наполнить небольшой водоем. То, что Се Лянь смотрел на него… ТАК… словно, ему было не всё равно… Это разрушало Хуа Чэна. Заставляло его беззвучно кричать в собственной голове. Мгновение — и Хуа Чэн бесследно растворился в темноте. Он не мог позволить себе приближаться к этому человеку. Он не имел на это морального права. Если он готов был уничтожить к черту весь мир, то ради Се Ляня он готов был уничтожить себя. Никогда прежде он не чувствовал себя таким грязным, таким ничтожным. *** ...Этой же ночью Безликий Бай неожиданно заинтересовался отсутствием Хуа Чэна, так что, когда тот вернулся, Мин И сухо сообщил ему: — Учитель не мог с тобой связаться. Звучало это абсолютно наплевательски — однако Хуа Чэн уже знал, что его шисюн почти всегда говорил таким ледяным, слегка язвительным тоном. На самом деле, то, что он в принципе заговорил с Хуа Чэном, а не отмолчался, было своего рода предупреждением и проявлением заботы, пусть и в весьма извращенной форме. Хуа Чэн лишь кивнул Мин И, а затем направился на поиски своего учителя. Тот ждал его в своем кабинете. На лице его, как обычно, красовалась извечная грустно-смеющаяся маска. — Мой сын был рад тебя видеть? — без вступлений поинтересовался он. Хуа Чэн застыл как вкопанный. Волосы на его затылке встали дыбом, кровь отхлынула от и без того болезненно-бледного лица. — Ты не знал? — усмехнулся Безликий Бай, — Юноша по фамилии Сяньлэ, на самом деле вовсе никакой не Сяньлэ. Разве… ты не заметил сходства? — Нет, — Хуа Чэн старался говорить как можно более бесстрастно и односложно. Он не собирался выдавать свои чувства. Безликий Бай… почему он вдруг заговорил о Се Ляне?! О его прекрасном, светлом принце?!! О единственном во всем мире человеке, не способном ненавидеть?!! — Вот как, — усмехнулся Безликий Бай, а затем склонил голову набок, — Что ты думаешь о том, чтобы он стал твоим вторым шисюном? Хуа Чэн опустил голову, опасаясь, что его учитель заметит ярость, которая на мгновение затмила его разум. Он не произнес ни звука. Не шелохнулся, хоть его первой мыслью было выхватить Э-мин и прикончить человека перед собой. Его учитель — каким бы сильным он ни был — должен был иметь свои слабости… правда? Он сам его учил, что в мире не существует непобедимых людей. Безликий Бай был всего лишь человеком. — Молчишь, — Безликий Бай подался вперед, вперив в Хуа Чэна острый взгляд. — Разве… разве для того, чтобы стать учеником Безликого Бая не нужно пройти испытание? — тихо проговорил юноша, не поднимая головы. Кое-как ему удалось совладать со своим голосом. — Именно, — Бай всплеснул в ладоши, усмехаясь под маской. Его золотые глаза сощурились, — И очень скоро Се Лянь сможет беспрепятственно пройти его… На этих словах легендарный наемник сделал паузу, видимо, ожидая, что Хуа Чэн начнет задавать вопросы. Но тот лишь молчал. В кабинете повисла гнетущая тишина. — Хуа Чэн, скажи мне, — спросил внезапно Бай, — Разве в этом мире есть хоть кто-нибудь, кто стоит спасения? Хоть одна живая душа, которую ты готов был бы спасти, даже жертвуя собой?.. — Нет, — Хуа Чэн медленно покачал головой. В какой-то момент он позволил себе поднять глаза на учителя — зная, что к этому моменту его взгляд не будет выражать ничего кроме пронизывающего холода. — Прекрасно, — кивнул Бай, — Я так и думал. Тогда тебе не составит труда понаблюдать за моим сыном еще немного, раз уж ты и так начал. — Учитель, — Хуа Чэн формально поклонился своему наставнику, — Этот ученик исполнит все, что необходимо.