Кодекс о правилах и сомнениях

Был вечер. Уже достаточно стемнело, поэтому в комнате находилось несколько светильников, благодаря которым все присутствующие могли разглядеть блюда на столе. В гостиной были все мои братья, включая Изаму, отец, мачеха и сёстры. Точнее, последние всё ещё находились на кухне и одна за одной входили в комнату, принося с собой свежеприготовленные блюда. Когда все расселись, моя мачеха, взяв огромную кастрюлю с рисом, начала раскладывать его всем членам семьи. Первую порцию получил отец, потом старший Изаму, после него второй по старшинству брат и так далее. Мне приписывалось получить рис последним из братьев. Меня это всегда обижало, особенно в детстве, хотя мне становилось легче от того, что только после меня мои сестры получали свою порцию. Мачеха же ела самой последней. Смотря на ещё теплый, мягкий рис, я ощущаю усиленное бурление в своём желудке, а мой рот начинает наполняться слюной. Но есть нельзя. Я знаю это правило с детства, когда ещё в первый раз, начав есть ещё до своего отца, получил от него оплеуху. С тех пор я не смел претендовать на право начинать раньше него. Несмотря на то, что последние дипломатические переговоры с кланом-союзником прошли успешно, абсолютно все за столом заметили напряженное выражение лица главы семьи. Конечно, мой отец был из тех людей, которые даже в кругу близких не переставали быть сосредоточенными и собранными, однако именно сегодня лицо отца приобрело более мрачный оттенок. Отец не двигался, мы тоже. Я, стараясь не выдать сильную дрожь в груди, исподлобья поглядывал на него, как будто пытаясь через эту плотную стену молчания понять, что так могло его разозлить. В этот момент отец "ожил". На секунду мне показалось, что моё сердце остановится прямо сейчас. Я боялся, что именно я чем-то мог спровоцировать отца, и, как мне кажется, все остальные за столом думали о том же. Однако, несмотря на мои опасения, он повернулся в совершенно другую сторону. В сторону моей сестры. — Аяко! — Да, отец? — Посол клана рассказал, как ты обошлась с их наследником! Как ты бесцеремонно отвергла его ухаживания! — Мне очень жаль, отец, -она говорила тихо и безучастно, будто её совсем не пугает тон отца. — Ты же понимаешь, что твои действия позорят в первую очередь тебя саму?! Более того, они позорят наш клан, и меня, как главу и твоего отца. Я очень тобой разочарован, Аяко. Ты посмела поступить так, прекрасно зная, что мы с его родителями планируем вашу свадьбу. Ваши отношения призваны скрепить узы союза наших родов, но ты, по собственной эгоистичной воле, посмела отвергнуть предназначенного тебе жениха, растоптав не только ваш брак, но и союз наших кланов! Пока отец отчитывал Аяко, я внимательно следил за лицом моей сестры. С виду, она выглядела спокойной и непоколебимой, лишь слегка опустив голову в жесте смущения и сожаления. Но я наблюдал за её чертами лица: как напряглись её руки, как сильно она закрыла свои глаза, как их сверху накрыли два крыла её бровей, и как её пухлые губы сжались в узкую струнку. Почему-то у меня было ощущение, как будто она сейчас взорвется. И интуиция меня не подвела. — Но отец, ты же знаешь, что я ненавижу его! Ты знаешь, как он обращается... — Так и что с того? - слова отца прозвучали, как лезвие меча, одним махом отрезав возможную исповедь сестры, которую она едва начала произносить. Наверное, это был первый раз, когда кто-либо решался идти против мнения отца. Даже старшие братья не были способны на такое, что уж говорить о женской половине нашего дома. Если так подумать, то она была самая бесправная в нашей семье, хотя нет, не только в нашей, но и в семьях нашего и других кланов. Порой мне казалось, что весь мир считает женщин вторым сортом. С одной стороны это вполне логично, ведь главой семьи всегда является старший мужчина, а за ним уже следуют остальные. Только мужчины могут воевать, охотиться, однако они не могут рожать детей. Похоже, это была единственная причина, за что мужчины ценили женщин. Но всё же, сейчас мне было очень жалко свою старшую сестру. Я помню, как после свидания с её женихом, она прибежала домой вся в слезах. Я не раз видел, как мужчины могут ударить или оскорбить женщину, и я считал, что это нормально, не обращал на это особого внимания. Но когда я увидел, как моя сестра подверглась таким издевательствам, мне стало не по себе. Все присутствующие уставились на Аяко. Безусловно, её действия были неправильны и преступны, но почему-то сейчас мне стало жаль её. Я представил себя на её месте, насколько бы это было нереально. Если бы меня хотели бы выдать замуж за человека, который причиняет мне боль...у меня кровь застыла в жилах. Что бы я тогда сделал? Сбежал? Подчинился ли судьбе? Даже не знаю, что было бы хуже: всю жизнь быть бок о бок с ненавистным человеком или пуститься в бега, навлекая на себя гнев всей семьи. Кажется, эта ситуация безвыходная... — Но отец... — Хватит! Даже слышать этого не хочу! Ты сделаешь то, что требует от тебя клан... — Что требуешь от меня ты... — И я в том числе. Удивительно, что отец проигнорировал колкость своей дочери, в ином бы случае, он бы приказал её выпороть. Похоже, что он решил не накалять обстановку ещё сильнее, ведь эта ситуация испортила всем аппетит. Все сидели молча, боясь даже шелохнуться, разве что братья укоризненно смотрели на сестру, испепеляя её взглядами. Остальные сестры сидели тихо, стараясь даже не поднимать взгляда, и только малышка Моммо с испугом всматривалась в лицо разъяренного родителя. Хотя, нельзя сказать, что внешность отца выдавала его эмоциональное состояние. Он был скорее напряжен, но не больше обычного и единственное, что могло указывать на его гневный настрой, это его зрачки, похожие на два кинжала, пронзающие Аяко насквозь. Мачеха так же старалась держаться спокойно, но в отличие от мужа, она ни на кого не смотрела, отведя взгляд куда-то в сторону сада. Из всех членов застолья больше всех выделялась виновница торжества. Аяко, с искренним непониманием и страхом, смотрела на своего родителя. Видимо, она пыталась разглядеть в нем хоть каплю сочувствия, хоть каплю любви к ней, но раз за разом натыкалась на глаза-кинжалы, протыкающие её снова и снова, заставляющие её сдаться. Больно было видеть всё это. Хотя, скорее всего, сочувствие к ней в данную минуту испытываю только я. Мачехе явно всё равно, она никогда не питала к нам теплых материнских чувств, братья, очевидно, полностью разделяли мнение отца, даже сестры сейчас боялись не за судьбу Аяко, а за самих себя, чтобы отец не переключил свой гнев на них. И только я во всём этом кругу испытывал совершенно другие, неправильные чувства. Как будущий мужчина и член клана я обязан думать в интересах нашего общества и не идти на поводу своих интересов и личных убеждений. Нам всем действительно важен этот союз, мы обязаны предотвратить ту войну, что случилась между нами. Тогда пролилось очень много крови, и объединения клана, путем смешивание нашей крови, стало бы искуплением для наших родов. Умом я всё это понимал, но всё же не мог смириться с тем, что ради этого придётся пожертвовать своей любимой сестрой. Как же это эгоистично с моей стороны, но не могу я ничего с этим поделать. Пауза сильно затянулась, а все участники этой пьесы замерли каждый в своей позе. Но кто-то обязан был продолжить представление, и этим человеком, неожиданно, стала мачеха, до этого момента державшая нейтралитет. — Этот брак невероятно важен для наших кланов, ты же это понимаешь? — она начала свою медленную, совершенно лишённую эмоций, речь, по которой было совершенно понятно, что ей всё равно на судьбу своей дочери, но из-за авторитета мужа она гнёт ту же линию, что и он. — Вы вместе с ним должны произвести на свет потомство, имеющее нашу и их кровь. Это ознаменует наше объединение. После вас другие члены кланов так же начнут заключать браки и рожать детей. Таким образом, спустя несколько поколений наша кровь смешается, а вражда забудется. — Почему...?-речь мачехи прерывает жалобный писк Аяко, которая опустила свою голову так низко, что её лица практически не было видно. — Ты так и не поняла зачем всё это?-с удивлением и некой раздражительностью спросила мачеха. — Неужели, моё объяснение было тебе непонятным? — Хватит! — разразился ответ. — Я не желаю слушать это нытье. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать значение этого события, так зачем же ты об этом спрашиваешь? Аяко молчала. Она не рискнула ничего ответить на это. Почему-то мне казалось, что её "почему" не означало непонимание смысла этого брака. Возможно, она имела ввиду что-то...другое? — Сейчас мы все ужинаем, а после я решу что с тобой делать, ты поняла, Аяко? — Да, отец, — она подняла голову, так же, как и в начале этого разговора, а так же вернула свою маску безразличия и такой же голос. Но в отличии от себя в начале, сейчас она выглядела словно неживая, словно кукла. Мы начали есть. За это время рис уже остыл, но всех присутствующих это мало волновало. Каждый из нас был охвачен своими мыслями, что было легко прочитать по их лицам. Изаму и остальные братья испытывали праведный гнев по отношению к Аяко, ведь до неё ещё никто не смел ставить мнение и решения отца под сомнения. Сам же отец явно раздумывал над своими дальнейшими действиями. Вряд ли он отменит свадьбу, скорее запрет свою дочь в одной из комнат дома, приставит к ней охрану и продержит так до дня бракосочетания. На лице мачехи явно читалась усталость и обида на дочь, что та не поддалась её убедительной речи. Сестры выглядели спокойными, в их глазах читалась фраза "пронесло". И правда, если бы отец перекинул свой гнев на них, что было весьма вероятно, то им бы перепало не меньше, чем Аяко. Кстати о ней. Она старалась вести себя как обычно, однако её состояние выдавали топорные движения, обездвиженное лицо, которое лишь едва приоткрывало рот, чтобы положить туда очередной кусок, и глаза, стеклянные и пустые. Всё это лишь сильнее роднило её с куклой, которую только что использовали и сломали какую-то её часть, и которая осознает, что дальше её будут ломать всё сильнее и сильнее. Меня ужаснула эта мысль. Понимание того, что будет с Аяко, когда та выйдет замуж, само по себе прокрадывалось в мою голову, отчего мне становилось не по себе. Я даже не заметил, что за этими раздумьями я стал походить на ту же куклу, с разницей лишь в том, что в моих глазах читался неподдельный ужас. Однако моё состояние заметил отец. — Медока, сын мой, что с тобой? Несмотря на то, что отец пытался звучать заботливо, меня как будто молнией прошибло. Я не могу ему сказать, что меня колотит от осознания того, что предстоит пережить моей сестре, от того, насколько всем членам её семьи, всем родным плевать на её чувства, и от того, что, родись я девушкой, со мной поступили бы так же. Эти мысли поедали меня, заставляя бояться собственных родственников, собственного отца, но этот же страх не позволял мне ответить отцу честно. — Ты не заболел, тебя всего трясет. Нежные слова отца, выражающие искреннюю заботу, жгли меня, как языки пламени. Мне было действительно страшно от того, что минуту назад он "резал" мою сестру за проявление её тех чувств, что я испытываю сейчас, но при этом он нежно обращается ко мне, интересуясь моим здоровьем. Все обеспокоенно взглянули на меня, только Аяко продолжала безучастно есть. Я понимал, что должен сейчас хоть что-то ответить, но я продолжал сидеть, стараясь не шелохнуться и не пикнуть, и в какой то момент моё тело начало больно тянуть вниз, скручивая мои мышцы в узел, мои глаза начали выдавать расплывшуюся и затуманенную картинку, а в ушах начал звучать звон, как будто рядом только что ударили в бубен. И вновь словно удар молнией. Наконец, мои глаза смогли сфокусироваться, и я увидел перед собой лицо отца. Когда я осознал, что он находится очень близко ко мне, я почувствовал его теплую руку на своем лбу. Вскоре, ко мне начал возвращаться слух, и я услышал, как один из моих братьев говорил:"...перенапрягся наверное, последнее время он как бешеный тренируется...". И тут меня озарило. — Простите, отец, я просто очень устал. Много тренировался, вот мышцы и трясутся. В этот момент мне показалось это спасением. Посетовать на то, о чем говорит мой брат, так гениально и просто! В этот момент я искренне обрадовался этой идее и тому, насколько убедительно она звучала. — Вот как. Что ж, тогда ешь и иди отдыхать. Отец встал и проследовал на свое место. Все снова продолжили есть как ни в чём не бывало. Лишь Изаму изредка обеспокоенно поглядывал на меня. Но мне действительно стало лучше, как будто не было всех тех мыслей, что ранее проедали мне мозг. Словно, я действительно поверил в теорию моей усталости и стал изо всех сил ей следовать. Я больше не смотрел по сторонам, не смотрел на своих родных. Сам не знаю почему. Может, просто боялся вновь увидеть Аяко, вновь встретиться со своими чувствами и переживаниями? Хотя, с чего это я так о ней беспокоюсь? С чего я вообще распереживался так сильно из-за этого? Ведь отец сказал всё верно, и я должен верить ему. Однако всё равно мысли аккуратно, но уверенно пытались пробраться обратно в мою голову, словно мыши, которых ранее распугал отец. Такое странное чувство. Улыбка вновь сползает с моего и лица, и единственное, что я сейчас хочу, это быстрее доесть и пойти отдыхать, как и велел отец.