На листах розмарина

      Люди — лишь глупые существа, возомнившие себя чем-то большим, нежели килограммом мозгов в черепной коробке, которые зависимы от природы и стереотипов, но не желают видеть свои грехи; они слабые и безвольные слепыши, ищущие смысл жизни, словно новорождённый ищет мать. А она — избранная. И она не такая, как они.       Кибрия разочаровалась в жизни, едва появившись на свет: чересчур яркие цвета, орущие дети, некрасивый язык, резавший слух шепелявостью и звонкой «р»… В конце концов, лицемеры на любой вкус. Жаль, что не на цвет: все лицемеры были белыми.       Люди отказывались верить в избранность Кибрии. Они навязывали ей стереотипы, заставляли работать, учить ненавистный язык. Качали головами, когда та брила голову или прокалывала нос, а в их молчании Кибрия слышала презрение.       Она ненавидела «правильных»: уж слишком они одинаковые. Они могли носить всё, что хотели, а Кибрия должна была выделяться, показывать превосходство.       Кибрии это не нравилось.       Но таков путь избранных. В мире, где родители не находят места для любви, их дети испытывают жажду славы, стремятся к ангелам и богам, ведь в небе не хватит воздуха, чтобы сказать правду. А правда тяготила вниз, в нежеланную реальность.       Кибрия возвышалась над смертными, небеса становились всё ближе, и однажды она коснулась их — перед ней предстал Бог.       — Панцирь слишком тесен для мягкого тела, и эту ношу нечестивое стадо не осиливает, — пропел Бог и поднял руку вверх. К ладони был пригвождён мёртвый краб. — Но ты избранная, и ты освободилась от панциря: от бесплодных убеждений, что обременяют сознание. Ты стала свободной через страдания.       — Я не страдала, — Кибрия гордо подняла голову. — Я выполняла долг, который позволил мне освободиться и стать по-настоящему счастливой.       То была ложь, сказанная Богу в лицо.       Бог засмеялся — смех его был, точно вой ветра: неживой, холодный, предвещавший бурю — и протянул костлявую руку. Кибрия поморщилась, когда рассмотрела неподвижного краба.       — Неужели ты не узнаёшь в этом прелестном создании себя? — улыбнулся Бог.       — Это не я, — Кибрия вздрогнула. — У меня никогда не было панциря, я свободна. Я счастлива.       — Если ты говоришь правду — возьми его в руки. Тебе же нечего бояться?       Кибрия брезгливо посмотрела на мёртвое существо. Нет, она никогда не боялась покойников, хоть те и пахли гнилью, однако краб словно был наполнен ядом и ждал пробуждения. И, едва Кибрия прикоснулась к нему, он щёлкнул клешнями.       Часть пальца отлетела в сторону.       Боль.       Кибрия пыталась закричать, но она не могла вдохнуть, словно воздух исчез. На глаза навернулись слёзы. Боль прожгла палец и стремительно понеслась по венам, отравляя организм, и вскоре неведомая сила разорвала внутренности. Кибрия горела в этой боли; она не хотела смерти — мечтала о ней, пыталась хоть как-то попросить милосердия у Бога, но тот жадно ухмылялся и чего-то ждал. В его глазах мелькало наслаждение.       Когда надежда потухла и Кибрия сдалась, воздух прожёг лёгкие. Боль утихла резко, неожиданно, но легче от этого не стало: всё тело била крупная дрожь, и избранная упала на колени.       Прошла вечность, прежде чем Кибрия нашла в себе силы открыть глаза.       Её окружал песок. Раскалённый, обжигающий. Дышать было трудно: то ли из-за убивавшей жары, то ли из-за яда, но для Кибрии уже ничего не имело значения. Фантомная боль не отпускала, и избранная даже не чувствовала ожогов.       Рядом бегал краб. Нет, не ядовитый посланец Бога, заснувший до появления новой жертвы, — маленький, только-только родившийся крабик, который даже поцарапать не мог. От его брюха тянулась верёвка.       Как бы Кибрия ни пыталась встать, она вновь и вновь обессиленно падала на колени. Её не волновала пустыня, раскалённый воздух, не волновала и боль — только гнев переполнял её. Она кричала в пустоту, пока не охрипла. Она била по песку, пока ожог не начал кровоточить. Она… а что ещё она могла сделать?       Когда Кибрия посмотрела на указательный палец, чтобы истерично посмеяться и сильнее разжечь ненависть, то обомлела: никакого отрубка и не было. Целый палец. Будто бы смертельный яд — лишь плод её больного воображения. Только на кончике была привязана верёвка, тянувшаяся от брюха маленького краба. Кибрия, ощущая насмешливый взгляд Бога, рычала, пыталась порвать нить, кусала зубами и тянула, но всё было тщетно.       Верёвка была сделана из её крови. Стала новой конечностью.       Кибрия ждала смерти, но жажда и голод не убивали её — изводили. Солнце никогда не опускалось за горизонт, словно время растворилось миражом. Ненависть умерла. Умерли и чувства.       Крабик рос, и, когда стал достаточно сильным, вновь щёлкнул клешнями, отрезав средний палец.       Жизнь стала настоящим кошмаром. Всё — круговорот, из которого нельзя выбраться. За мучительной болью следовал покой, а за покоем — новая боль. Новый краб рос и отрезал следующий палец, на месте которого появлялась другая конечность.       Кибрия теряла разум. Из памяти стёрлись все воспоминания о прошлой жизни, исчезла личность, слова больше не составляли мысли — главной целью существования стало пресмыкание перед красными монстрами. Она подражала им, пыталась стать крабом. Она им и была.       Раскалённый песок обжигал, словно избранная шла по лезвию. Но её плоть стала более прочной, более твёрдой. Как панцирь. И этот панцирь никогда не позволит ей умереть.       Однажды Кибрия обернулась. Крабы позволили ей обернуться.       Красное море, которое избранная никогда не замечала, лизало берег и её ступни. Прохладно. Впервые за несколько месяцев – или лет? – Кибрия не испытывала боли. Ей было хорошо, хотелось прыгнуть в холодную воду, навсегда забыть о жаре и наконец упокоиться.       Зачем?       Крабы вели Кибрию дальше от моря, в глубь пустыни, где она была обречена на вечное скитание в беспамятстве. Какой смысл смотреть на море, если её судьба – страдать? Таков путь избранных, как считала Кибрия.       Но сейчас она разучилась думать. Крабы думали за неё.