На листах розмарина

      — Я стану героем, — возбуждённо шепчет Шестьсот Шестьдесят Пятый. — Меня наконец полюбят. Правда? Правда же, полюбят?       Истерично пищит кардиограф. Надрывается, на последнем издыхании передаёт невообразимую частоту пульса. Больно слушать. Немного даже стыдно.       Шестьсот Шестьдесят Пятый нервно теребит рукава некогда белой пижамы, покрытой жёлтыми и коричневыми разводами. Я правда пытался отстирать его одежду. Сдавшись, я пошёл к начальнику и потребовал новый комплект белья. А надо мной посмеялись. Всё отделение посмеялось. И мне тоже, честно, было смешно от своей глупости. И немного стыдно.       — Вы в третий раз дарите годы своей жизни, — улыбаюсь я, щёлкая ручкой. — Десять лет, отданные вами, — это большой вклад. Мы не можем больше забрать ваше время по закону. Я не могу допустить вашей смерти. Не по-человечески это.       — Они полюбят меня, уважаемый доктор… — Глаза Шестьсот Шестьдесят Пятого лихорадочно блестят. — П-пожалуйста… возьмите у меня ещё пять лет…       — Это невозможно.       Кардиограф, на моё удивление, может пищать ещё громче и интенсивнее.       Шестьсот Шестьдесят Пятый вдруг складывается пополам, нависая над окровавленным тазиком. Я молча смотрю на него и жду. Ручка в моих руках вдруг ломается. Какая досада.       — Там лежат детки! — восхищённо лепечет Шестьсот Шестьдесят Пятый и поднимает голову. Я брезгливо делаю шаг назад. — Мёртвые детки! И у них не бьётся сердечко! — Он счастливо улыбается, напоминая мне собачку. — А я подарю им жизнь! Вот им! Этим деткам!       — Вы пожертвуйте свои пять лет, чтобы воскресить только одного ребёнка. И всего на один год.       — Да! Я знаю! Знаю-знаю! И эти детишки полюбят меня! И я буду любимым!       Под моими дрожащими пальцами рвётся бумага. Как же приятен этот скрежещущий звук, перекрывающий вопль кардиографа.       — По закону я не могу, понимаете же, — я продолжаю улыбаться. — Закон. Меня могут посадить из-за вас.       — Уважаемый доктор, я не хочу приносить вам неприятности! — ахает Шестьсот Шестьдесят Пятый. — Нет-нет! Вы хороший человек. Я же вижу, что хороший! Я… я могу дать денюжки вашему начальству. Чтобы они позволили вам забрать мою жизнь, вот!       Из меня вырывается надрывистое гарканье кардиографа. Это смех у меня такой. Какой же этот дурачок в заблёванной пижамке смешной.       — Откуда у вас деньги? — спрашиваю я, ухмыляясь. Ручка трескается в моём кулаке. — Вы же бедный.       — Возьму у сестры своей! — воодушевлённо хрипит Шестьсот Шестьдесят Пятый. — Она сказала, что всё сделает, лишь бы глазоньки её меня не видели боле. Ну вот! Она даст денюжки! Сделает пожертвование!       — Пожертвование? Не слишком ли красивое слово?       — Оно умаливает ваше достоинство! Вы возвращаете людей с того света, как же не жертвовать вам деньги?       По моей ладони сочится что-то тёплое. Разжимаю кулак. Да, осколки умершей ручки вонзились прямо под кожу. Как-то стыдно получается — вот так глупо порезаться.       — Вечером забираю, — лыблюсь я и, спотыкаясь, покидаю палату.       Судорожный вздох Шестьсот Шестьдесят Пятого заглушает рёв кардиографа.       Вокруг меня проносятся сгорбленные тени, что-то кричат мне и протягивают руки. Я, расправив плечи, обхожу их. Стараюсь не смотреть. Всё-таки это не они моя цель. Моя цель — чёрная дверь в конце белого коридора. Когда я достигаю её, чувствую странную боль в груди. Задыхаюсь. Неужели я бежал?       Войдя внутрь освещённой комнаты, я бросаю протоколы, заляпанные кровью, прямо на стол начальнику. Жду его выговора. Или хотя бы замечания. Я давно мечтаю услышать его ненависть ко мне.       Начальник удивлённо поднимает брови, когда видит мою руку:       — Ты бы сразу пошёл обработать вот это всё. А то подхватишь болячку…       — Я хочу получить взятку и убить человека. Этим вечером.       Начальник не выглядит изумлённым. Наверное, даже если бы он умел чувствовать, он бы всё равно не удивился. Он кидает взгляд на протокол и протягивает:       — Неужели только взятку и долгожданную смерть вы хотите от этого… человечка?       — Я нарушаю закон. Я порчу документы.       — Нет такого закона, который бы мы не могли нарушить, ангел мой. Когда врачи научились воскрешать, государство подчинилось нам. У них нет иного выбора. А мы, проводники на другую сторону, берём мало за такую роскошь. Мы милосердны. Никаких договоров с дьяволом. Никакого обмана. Берём только то, что нам предлагают.       Я наконец выдыхаю весь воздух и обессиленно падаю в кресло.       Мой окровавленный халат как-то не сочетается с белой мебелью комнаты. Мне стыдно за то, что я порчу весь интерьер больницы.       — В нашем мире самоубийцы — благородная профессия, — продолжает начальник, мягко смотря на меня. — Они жертвуют своими годами. А когда-то они были грешниками. А теперь нет. И всё благодаря нам.       — Они нелюди, — тихо смеюсь я, закрывая глаза руками. — Ничтожества. Они такие убогие и облёванные.       Я замираю на некоторое время. Писк секундной стрелки отдаёт реквием в моих ушах. Мне вдруг становится так хорошо от осознания простой истины.       И я говорю:       — Я хочу сделать подарок для своей умирающей дочки. Можно же?..       — Иди, — махает рукой начальник. — И больше не приходи ко мне с такими вопросами. Я не хочу знать, что творится за стенами моего кабинета.       Мне хорошо и радостно от своего всесилия. И одновременно стыдно за эти чувства.       Вечером я провожаю Шестьсот Шестьдесят Пятого, отдающего последние пять лет своей жизни. Его кожа желтеет на моих глазах, покрывается язвами и лопается местами. Противное зрелище. Да и сам Шестьсот Шестьдесят Пятый страдает. Я и сам это вижу. Но я не вкалываю ему обезболивающее: не хочу. Когда мне было больно, этот доходяга хоть пальцем пошевелил? Он лишь жалобно успокаивал меня. Но мне этого было мало. Вот теперь пусть страдает за свои грехи.       Он умирает. Наконец-то. Шестьсот Шестьдесят Пятая смерть в стенах этой больницы.       Я беру взятку, которую оставила его сестра. Много. Очень много. Для их ничтожной семьи. А для меня этого было мало. Какой же я милосердный, раз за такие гроши провёл операцию.       В моих руках дрожит сосуд, заполненный прозрачной жидкостью. Её хватит, чтобы продлить жизнь. На целый год. Целый ужасный бесконечный год.       — Когда вы вылечите моего сына? — кричит мне какая-то женщина, когда я выхожу в коридор.       Слепая дура. Не видит, что я несу ценное лекарство?       Женщина чуть ли не кидается мне на шею. Я грубо отталкиваю её, свирепо процедив:       — Мы не можем спасти вашего сына. У него непереносимость лекарства. Мои извинения.       Она даже не спросила, откуда я знаю её сына, не уточнив его имени. Не остановила меня. Она встала как вкопанная и глупо хлопала глазами. А потом как разрыдалась:       — А-а-а деньги? Как же д-деньги? Мы вам запла-а-атили!       — Ничем не можем помочь.       И мне радостно слышать эти страдания. Потому что я устал облегчать боль.       Я вхожу в мрачный подвал. Свет никогда здесь не работал, да и не было смысла чинить: мало кто сюда спускался. Я достаю фонарик и осторожно иду вперёд, боясь наткнуться на чей-то труп. А детей здесь было много. Мёртвых и готовящихся к воскрешению. Вот только переводить на них лекарство никто не собирался — невыгодно. Люди платили немалые деньги за жизни любимых, вот только за этот счёт воскрешали нужных государству людей.       «Мы ничем не можем вам помочь. Несовместимость крови».       Я останавливаюсь возле маленькой хрупкой девочки. Такая невинная и беззащитная. Лежит в тёмном подвале среди обречённых доходяг. И она умирает.       Я помню её сияющие голубые глаза. Они напоминали мне о море и небе. О свежем ветре и мягком лете. Я помню её дрожащую улыбку. Да, ей всегда было больно улыбаться. Но ради меня она выглядела радостной.       Но теперь я достал для неё билет в счастливую жизнь.       Я прозрел. И я знаю, что надо делать.       Рядом с ней стонет кардиограф. Медленно. Еле слышно.       Писк. И ещё один писк.       Как же меня бесит этот звук. Эта музыка, пришедшая из ада, играет во всех палатах. Я не могу. Я не могу терпеть эти раздражающие звуки.       Я должен заставит кардиограф умолкнуть. Навсегда.       Я хватаю подушку и, не смея даже думать, прижимаю её к лицу своей любимой дочери. Она всегда была такой покорной и послушной. Даже не сопротивляется. Умница моя.       Сосуд падает и разбивается. Жидкость разлетается во все стороны. Вот, детишки, ваше возрождение так близко! Но тянитесь к нему сами, если хотите жить. Победите смерть.       Я улыбаюсь. Я давно мечтал осчастливить свою дочь. И сделал это. Я хороший отец. Самый лучший. Я подарил своей дочери радость и бесконечное счастье.       — Непереносимость лекарства, — говорю я, целуя дочку в лоб. — Мои извинения. Но мы ничем не хотим вам помочь.