На листах розмарина

      Она рыдала, и её пронзительно высокий крик вырисовывал нотами физическую боль, которую никто, кроме неё, не мог ощутить. Она лежала, окружённая кровью и неизвестностью, кровью и неизвестностью, редко разбавляемыми белыми халатами. Сил не оставалось. И всё равно она продолжала вопить, даже когда голосовые связки порвались, а глаза пересохли.       В тот день мне казалось, что взять её за руку — моя единственная обязанность. Мне было больно вместе с ней, только боль эта была душевной, рвущей душу на клочки.       — Кем вы ей приходитесь? — Доктор жёстко схватил меня за руку, рывком отбросив от двери. — Я спрашиваю: кем вы ей приходитесь?! Только близкие люди могут находиться здесь!       Я беспомощно поднял голову. Уже никогда не вспомню, как я вообще нашёл в себе силы прошептать еле слышимое:       — Я и есть её близкий человек…       — Конкретнее! — доктор взревел. — Вы — её муж? Брат? Кто?       «Я — её мир…»       В безобразных криках, искажённых из-за рвущихся связок, я отчётливо слышал собственное имя. Я знал, что она искала меня глазами, молила взять её за руку и поцеловать в лоб на прощанье.       — Я её парень. — У меня ушли долгие секунды, чтобы пролепетать это.       Доктор ехидно поднял брови, покусывая губу. Я весь сжался под его тяжёлым, надменным взглядом.       — Не близкий человек, — гаркнул он.       — Она зовёт меня! Прошу вас! Она же не от боли кричит, а потому что меня нет рядом!       — Ну и как ты можешь это понять? Перед смертью многие кричат.       «Перед смертью…»       Правду осознавали все. Даже она, моя милая Галатея, будучи обессиленной из-за болезни, смогла принять страшную истину. Она нашла силы и для меня: продолжала оттягивать смерть, чтобы я успел прийти к ней и взять за руку, как она и хотела.       А я всё не прихожу. Уже не приду. И никогда больше не сожму её ладонь.       В тот день мне даже не позволили взглянуть на её тело. Только через несколько дней, на похоронах, я смог увидеть её из дальних рядов — меня не подпускали её родственники, пришедшие набить животы на поминках. Не разглядел даже лица — только копну поседевших волос. Эта прядь мелькала перед моим взором за столом, когда под противное чавканье родственники Галатеи сухо перечисляли все её достоинства, словно собирали факты для энциклопедии.       В тот день на похоронах я впервые услышал, как поют дельфины. Они плыли по небу, как в океане, и взрывались дождём, превращая мир в великое страдание. По глупости я думал, что они — предвестники горя, мерещатся людям перед смертью.       «Перед смертью…»

***

      — Как много люди проживают перед смертью, — говорю я, поднимая голову.       Из воспоминаний меня вырывает визг дерущихся чаек. Рубиновая гладь моря покрыта чёрными островками мусора, на которых они не переставая суетятся. Солнце за их серыми крыльями никак на зайдёт за горизонт — всё висит и ухмыляется надо мной.       Не всегда я смотрел на этот пляж с таким презрением. Галатея любила здесь прятаться в фиолетовых сумерках, когда над водой, как она говорила, раздавалась колыбельная дельфинов. Я не слышал никаких мелодий, но Галатея описывала музыку с таким рвением, что я невольно начинал ей верить. Под ночным небом, усеянным звёздами, мы садились на песке и вслушивались в тишину, чтобы уловить ноты.       «Колыбельная дельфинов похожа на рыдания, — улыбаясь, шептала Галатея и всё вглядывалась в горизонт. — Они так пронзительно высоко кричат! Нет, это не так страшно, как ты думаешь! Они так описывают свою боль. Мы выражаем её через слёзы, но даже не знаем, могут ли дельфины плакать — слёз в воде не видно! Они окружены водой и солью, водой и солью… Которая редко-редко разбавляется искажённым солнцем. Но у них остаются силы бороться — и они вкладывают эту силу в свои песни!»       От горьких мыслей я сильнее сжимаю амулет, напоминающий по форме дельфина. После смерти Галатеи я разбил его на множество осколков, символизирующих каждое воспоминание о ней, и теперь возвращаюсь к пляжу, чтобы в тишине посмотреть, как наше любимое место гибнет и разрушается. Мусора приплывает всё больше. Скоро не останется ничего живого.       Страдания, словно болезнь, облепляют пляж. Их приносят ветра, прилетевшие с океана, их выбрасывают волны, родившиеся в океане, их таскают на себе киты, бежавшие из океана, чтобы выпрыгнуть на берег и спастись от того, что таится в глубине вод — от великого страдания.       Мне казалось, амулет спасёт меня. Но теперь, когда Галатея уже никогда больше не сожмёт мою руку, я тоже начинаю слышать колыбельную дельфинов. Каждый закат — в это время мы гуляли с Галатеей по пляжу — я вижу дельфинов, парящих в небе. Они несут в себе воду из океана, полную великого страдания, чтобы выплакать её проливным дождём. Я вижу, как заражаются люди, не успевшие вовремя открыть зонтик, и как город покрывается невидимой поволокой, душащей разумы. Я слышу колыбельную, которую поют дельфины пронзительно высоким криком.       Амулет не помогает — только искажает солнечные лучи. Наверное, будь он целым и не тронутым мной, он бы отражал свет, который бы заглушил колыбельную. Однако теперь вокруг меня летает тысяча ничтожных бликов, рождающих тысячу теней, к которым стремится тысяча пронзительно высоких нот. И как назло, края осколков навеки впитали кровь. Мою кровь. Как я ни пытаюсь её стереть — она продолжает блестеть под солнцем, чем-то напоминая вырванные куски закатного неба.       Горожане бегут спасаться от великого страдания под крыши, а я с лёгкой ухмылкой наблюдаю за ними. До чего же всё тщетно! Не проще ли смириться с непогодой и продолжить жить так, словно её не существует? Зачем куда-то бежать, напрягаться?       Зачем?..

***

      — Зачем? — Я непонимающе посмотрел на Галатею. — Вообще-то, это дорого. А тебе ещё стиралку покупать — сломалась-то.       Галатея умело скрыла обиду за лучистой улыбкой. Она взяла меня под локоть и показала на горизонт, где мы провели воображаемую границу между морем и океаном.       — Я найду ещё подработку, — мечтательно зашептала она, пытаясь скрыть хрипоту. — Накоплю много-много денег. И куплю парные амулеты, которые навсегда свяжут нас с тобой.       — Зачем? Я правда не понимаю. Все эти камушки драгоценные, золото, серебро… Какой смысл?       Галатея обхватила меня за шею и, встав на самые цыпочки, нежно поцеловала в щёку, а затем хрипло рассмеялась:       — Ну так мы вдохнём в них этот смысл! В наших руках они будут не просто украшениями! Это… обереги! Они защитят нас!       — От чего?       В её синих глазах, таких бездонных и чарующих, было легко утонуть. Особенно, когда я видел их так близко-близко. Я не мог думать ни о чём другом.       Галатея лукаво улыбнулась, наклонив голову:       — Придумаем какую-нибудь угрозу человечеству. И наша сила любви, что будет заключаться в… Ох, как же будут выглядеть наши амулеты?       Я не стал предлагать ей парные сердечки: Галатея не любила примитивные вещи, которые носили большинство людей. Ей хотелось выделиться. Быть не такой, как все. А я молча соглашался, потому что все её идеи казались мне космическими.       — Два лебедя? — смущённо спросил я. Как же близко была ко мне Галатея в тот момент!       — Лебеди? А что лебеди?       — Я слышал, что, когда их половинка умирает, они взлетают высоко-высоко в небо, в самые облака, и поют предсмертную песнь. Складывают крылья — и падают. Уходят вслед за своей потерянной любовью, чтобы воссоединиться на том же небе.       Галатея несколько долгих мгновений смотрела на меня, покусывая губу. В её синих глазах, как мне казалось, рождался маленький шторм — знак её глубоких раздумий.       — Я не хочу такого, — с непонятным мне страхом вдруг выпалила она. — Не хочу, чтобы кто-то из нас умирал! Не хочу, чтобы кто-то складывал крылья. Они нужны для полёта, а не для падения, Протей… — Она всегда произносила моё имя с осторожностью, словно чего-то боялась. — А дельфины поют о любви, как поют лебеди?       — Дельфины не умеют петь.       — Откуда ты знаешь? Давай научим их петь. Давай они станут символом нашей любви, Протей!       — Но… дельфины не символ любви.       Галатея рассмеялась так звонко, что я покраснел от своих слов. Она нежно взяла меня за руку:       — Глупый. Почему мы сами не можем выдумывать свои символы?

***

      — Потому что они имеют свойства сбываться, — отвечаю я дождю сквозь время, заполненное осколками разбитого амулета.       Город тонет в тени, что отбрасывают дельфины. Я щурюсь, всматриваясь в голубые тучи, и пытаюсь найти ту единственную, что не давала мне покоя. Я узнавал нить её голоса в бесконечной паутине колыбельной.       Галатея летит вместе с остальными такими же потерянными и несчастными дельфинами, рыдая чёрными каплями. Одиноко плывущая, она мечется в жутких воплях и, очевидно, ищет только меня в толпе ничтожных зевак. И, как всегда, не находит.       «Ничего, моя милая Галатея, — мысленно ухмыляюсь я. — Сегодня ты отыщешь меня. Я помогу тебе».       — Как некстати получилось, — неприятный голос вырывает меня из пучины мыслей, — с такой-то погодой.       — Что-то не так? — искренне изумляюсь я. — Это как-то помешает?       — Что вы! Просто мало кто захочет мокнуть…       — Ради моей музыки — намокнут.       Дельфиньи слёзы стали неотъемлемой частью моей жизни, поэтому мне сложно было понять простолюдинов. Неужели они не видят чёрный цвет капель? Неужели не слышат, как поёт океан в фиолетовых сумерках?       С гордо поднятой головой я вхожу в театр — самое большое и вычурное здание нашего города. Именно здесь эхом раздастся моя колыбельная. Именно здесь я стану голосом дельфинов и подарю простолюдинам музыку, которая преследует меня столько лет. За стенами я уже слышу ажиотаж. Моя гениальность не знает границ, поэтому не мудрено, что ради меня собралось столько народу. И дельфинов.       Это мой последний концерт в земном мире.       А ведь я не родился музыкантом. Не было никакого таланта, о котором врут с самого детства и которым награждают взрослые, жаждущие осуществить свои несбывшиеся мечты в невиновных детях. Да, я был лишён слуха. Моя музыкальная карьера была как-то невыгодна родителям, вот и сказали: «мальчику наступил на ухо медведь».       Но на похоронах я услышал колыбельную дельфинов. Столько раз я слышал её от мечтающей Галатеи! Сколько воодушевления и силы я вспомнил в её бездонных глазах! Я понял, что это моя обязанность — передать простолюдинам мир дельфинов, в котором они пронзительно высоко поют.       Я играю только одну музыку раз за разом, и всё равно люди слушают и восхищаются моим даром. Они стремятся быть ближе ко мне. И я их не гоню. Я принимаю их. Словно Бог.       Когда музыка обретает плоть, выходит из-под моих пальцев — дельфины подплывают. Я отчётливее вижу Галатею.       Ни за что не упущу этот шанс.       Концерт начинается. Простолюдины замирают в восхищении, страхе перед моим величием, разбивают границы тела и выходят за пределы, тонут в музыке, принимающей форму чёрных капель дождя, поглощают ноту за нотой, пока не лопаются, словно великое страдание в небе, в бесконечных овациях. Я не слежу за временем, за залом, тем более — за музыкантами, что беспрекословно подчиняются мне. Я размахиваю руками. И мои движения порождают бездонную колыбельную, окрашенную в голубые тона печали.       Потолок словно взрывается от воя дельфинов. Они собираются на музыку, точно потерянные дети ищут мать, и зачарованно смотрят на мои руки, из которых сочится мелодия. Они ждут. Зал, некогда красный и золотой, теперь отливает морской лазурью. Воздух тяжелеет. Слушателям становится всё труднее дышать в моём мире, где пустоту заполняет вода. После смерти Галатеи, которая была воздухом для меня, мои лёгкие превратились в мусор. Я медленно задыхался, пока однажды не обнаружил, что в груди проросли жабры.       Больше музыки. Громче. Я хочу видеть, как огромный пузырь, созданный из моей музыки и дельфиньих слёз, раздуется и лопнет на весь земной шар. Я хочу больше признания и слушателей. Я хочу…       Я хочу остановить игру. Потому что концерт подходит к концу, а без финальной ноты — точки в бесконечной истории — он превратится в хаос.       Я предотвращаю катастрофу — дельфины замирают вместе с музыкой.       Конечно же, мне аплодируют стоя. Бессчётные «браво», хлопки и прочие знаки восхищения окружают меня, как вода в океане, и я растерянно кланяюсь, не готовый к такому признанию. Мне кажется, я чужой здесь, на этой сцене, обрамлённой всеми оттенками красного. Когда я замечаю свои оголённые предплечья, я с ужасом одёргиваю рукава фрака. Какой позор — вот так блеснуть алыми шрамами на алой сцене. Признать себя таким же «красным», как и обивка!       Слушатели расходятся, а я продолжаю стоять на сцене, пусть и спрятанный за шторами. Меня, кажется, зовут. Но мне всё равно на шум: под потолком парят дельфины. О, как же близко они ко мне! Извиваются, словно змеи, кричат и вглядываются в землю, ища источник музыки. Дрожащими руками я достаю разбитый амулет и протягиваю, надеясь, что хоть так Галатея заметит меня. Однако она, самая сияющая и самая красивая, проплывает мимо, лишь едва задев плавником.       — Господин Протей, — окликает меня смущённый голос. — Что же вы стоите? Концерт окончен…       — Да-да! — отмахиваюсь я. — Идите! Оставьте меня! Дайте побыть одному!       Галатея. О, моя Галатея!       Я осторожно одёргиваю штору, чтобы осмотреть зал. Никого. Только дельфины, парящие под красным потолком. Как же мало это сооружение для столь божественных животных! И они не спешат покидать театр. Ждут, теснятся.       Никогда прежде я не замечал, как же высоко находятся балконы в зале. Наверное, оттуда открывается не только прекрасный вид на сцену, но и на пространство, заполненное воздушной водой.       Я делаю шаг вперёд. Шаг. Шаг. Ещё шаг. Пока не останавливаюсь возле лестницы.       Оглядываюсь, точно ребёнок, затеявший преступление. Рядом нет людей. Не знаю, хорошо это или нет — я уже ничего не знаю. Я весь дрожу, и в моей груди разрастается гнойный пузырь, который всё никак не может лопнуть на протяжении многих лет. Что же случится, если копящийся гной всё же выплеснется, попадёт в мою душу, потечёт по венам, отравляя кровь? И самый главный вопрос — спасусь ли я, когда взойду по лестнице?       Я не помню, как оказался на балконе. Меня что-то тянуло против воли, толкало к краю.       Дельфины смотрят на меня. Никогда ещё я не подходил к ним так близко, не смотрел в эти большие, печальные глаза! Они прекрасны. Каждый из них по-своему. Но особенно — моя Галатея.       Сердце болезненно ударяет в груди.       Она заметила меня! Она видит меня! Боже мой, она, наверное, и не узнаёт меня из-за времени! Я же так изменился!       — Галатея. Это я, Протей…       Галатея словно улыбается и подплывает ближе. От её плавных движений красный снова окрашивается в мягкий лазурный цвет, отчего на душе моей становится спокойнее. Воздух густеет. Но мне не нужен кислород: я дышу жабрами, ведь я такой же, как эти потерянные дельфины.       Я встаю на край балкона. Подо мной простираются много-много метров полёта, но какая разница, если в воде нельзя падать — только плыть? Дельфины окружают меня, берут под руки и плавно толкают вперёд. Они — моя опора. Моё спасение. Меня ждёт океан и свобода. Я шагну вперёд — и освобожу Галатею от великого страдания, которое окутало город. Мы будем счастливы, и никто больше не посмеет помешать нам разделять горе и радости. Я шагну вперёд — и освобожусь от ненавистного тела, сохранившего ненавистные шрамы на запястьях, которые все любят обсуждать за моей спиной. Я шагну вперёд — и полечу.       «Не хочу, чтобы кто-то складывал крылья. Они нужны для полёта, а не для падения, Протей…»       Я вздрагиваю, и амулет выскакивает из рук, звонко разбивается где-то у партера.       Дельфины яростно шипят на меня. Они мечутся из стороны в сторону, скалятся, врезаются друг в друга — и сливаются, становясь больше. Вот оно — великое страдание, отливающее лазурью. Только меня они тронуть не могут — красный цвет обивки и моих шрамов не подпускает их ближе. В конце концов, дельфины лопаются, и из них вытекает кислород. Дышать тяжело. Я не умею дышать воздухом из-за жабр.       — Господин Протей! — доносится ошарашенный голос. — Что же… Что же вы делаете?!       Я не знаю. Но, наверное, я сделал что-то правильное, хоть пока что и сам не осознал этого.       Я не сразу понял, что стою над пропастью. Шаг вперёд — и я бы разбился, подобно амулету. Но я чудом держу равновесие и глупо смотрю вперёд — в пустоту, где когда-то меня ждали дельфины.       Люди быстро окружают меня и оттаскивают подальше от балкона. Что-то кричат, спрашивают, а я не слышу. В ушах — звон. Гнойный пузырь лопается резко, оттого незаметно, и вся копившаяся мерзость выливается из меня. Я чувствую истощение. Неужели я держался только на этом пузыре, заполненном ядом прошлого?       «Боже мой… Что же я делал? Что на меня нашло?»       Меня сажают в кресло, случайно — возле разбитого амулета. Я замечаю его краем глаза, но почему-то вдруг не хочу его подобрать и спрятать, чтобы тайком разглядеть в фиолетовых сумерках. Я ощущаю… Даже не знаю, как описать незнакомую эмоцию. Спокойное равнодушие? Я не чувствую даже вины перед Галатеей за подобное безразличие — ей самой всё равно на меня.       Столько лет ей было на меня всё равно.       Я больше не слышу колыбельной. Не вижу плавников и проницательных глаз в небесах, из-за которых я чувствовал угрызения совести. Я словно превратился в простолюдина — как я их называл ещё недавно. Научиться любить заново, хоть и не единственного человека, но обычную жизнь, — так непривычно, временами даже сложно. Однако справляюсь. Музыка, от которой я был зависимым, теперь становится моим настоящим спасением.       Я прихожу на могилу Галатеи в последний раз — потом собираюсь облететь весь мир, повидать новое. Приношу с собой скрипку, чтобы сыграть спокойную музыку, в которой временами проскальзывают звонкие ноты. Для кладбища такая мелодия непривычна. Но почему мёртвым играют только реквием и почему я не могу сам выдумывать свои символы? Пусть жизнерадостная мелодия станет символом всех упокоенных.       Я обрываю мелодию и ухожу прочь, подальше от бездушной, немой могилы. Но всё же Галатея подарила мне нечто очень ценное после смерти: любовь к музыке. Она подарила мне талант.