Думаю об Энни

Мисс Уидмер в пятницу опоздала на пару минут на английский, который был у меня в тот день последним уроком. Она отрывисто нам кивнула, взяла со стола книгу поэзии, которую мы изучали, и начала читать: Из-под покрова тьмы ночной, Из чёрной ямы страшных мук Благодарю я всех богов За мой непокорённый дух. Я как можно осторожнее свернула архитектурный обзор, который папа вырезал мне из «Нью-Йорк Таймс», – я читала его, чтобы не думать о назначенном на сегодняшний день собрании школьного совета, – и прислушалась. Мама как-то сказала, что голос мисс Уидмер – этакая смесь голосов Джули Харрис и Хелен Хейс. Сама я не слышала ни одну из них, так что могу утверждать только одно: когда мисс Уидмер что-то говорит, а особенно декламирует поэзию, это заставляет людей ее слушать. В летальной хватке злой беды Не плакал я и не стонал… Мисс Уидмер подняла на нас взгляд, смахнув с глаз седую челку. Она не была старой, просто слишком рано поседела. Иногда даже шутила на эту тему – было у нее такое свойство: находить юмор в ситуациях, которые большинство людей не посчитали бы смешными. – Что означает «летальный»? Кто-нибудь знает? – Ну, это когда летишь откуда-то, – серьезным тоном откликнулся Уолт. – Скажем, в автобусе на подножке споткнулся и полетел. А потом – хвать – схватился за поручень. Поэтому летальная хватка. Кругом все застонали и недовольно зафыркали, но мисс Уидмер только рассмеялась, после чего предложила ответить Джоди Крейну, старшему представителю студенческого совета. – У Овидия, – рассудительно проговорил Джоди, – есть строка о том, что ревность наносит летальный удар самой сильной и прочной любви. Значит, это что-то очень серьезное. – Близко, Джоди, очень близко, – подтвердила Уидмер и раскрыла словарь в кожаном переплете, который держала на столе и использовала на каждом уроке как минимум по три раза. Однажды она сказала нам, что заказывала ему новый переплет, потому что этот словарь содержал почти весь английский язык и определенно заслуживал к себе особого отношения. – Летальный, – прочитала она. – Прилагательное, от латинского letalis. Роковой, фатальный, губительный и наконец... – Она подняла на нас глаза, и по классу пробежала невольная дрожь, когда, понизив голос, она произнесла единственное слово: – Смертельный. Затем мисс Уидмер вернулась к книге: В летальной хватке злой беды Не плакал я и не стонал… И под ударами судьбы Я ранен был, но не упал. Тропа лежит средь зла и слёз, Дальнейший путь не ясен, пусть, Но всё же трудностей и бед Я, как и прежде, не боюсь. Не важно, что врата узки, Меня опасность не страшит. Я — властелин своей судьбы… Мисс Уидмер сделала паузу и на долю мгновения взглянула в мою сторону, прежде чем прочесть последнюю строчку: – Я – капитан своей души. – Автор – Уильям Эрнест Хенли, – продолжила она, закрывая книгу. – Годы жизни: 1849–1903. Британец. Потерял одну ногу из-за туберкулеза – это не всегда заболевание легких – и чуть не лишился второй. Целый год своей жизни провел в больнице, что побудило написать его это стихотворение, которое так и называется «В больнице», а также другие. В качестве домашнего задания прошу вас выяснить значение латинского слова Invictus, которое позже подобрал редактор в качестве названия этого стихотворения, а также, пожалуйста, найдите и принесите в класс другое стихотворение, не Хенли, но на ту же тему. Срок – понедельник. Мы в ответ обреченно застонали, но стон этот был неискренним. Мисс Уидмер уже успела перезаражать практически весь класс своей любовью к поэзии. Ходили слухи, что перед окончанием школы она вручала каждому выпускнику стихотворение, которое считала подходящим лично для него и его будущего. Остальное время урока было в основном занято обсуждением того, как пребывание в больнице может привести к написанию стихов – и какого рода стихов. Затем мисс Уидмер почитала нам и другие больничные стихотворения, веселые и грустные. Когда прозвенел звонок, она как раз заканчивала веселое. – Как вовремя, – улыбнулась она под замирающий в классе смех. И с пожеланием хороших выходных вышла из класса. – Идешь? – спросил Джоди, направляясь к выходу из класса. – Иди вперед, Джоди, – попросила я его, все еще думая об Invictus и о том, действительно ли мисс Уидмер прочитала его для меня – или мне показалось. – Попробую поискать Салли, – сказала я с улыбкой, делая вид, что не воспринимаю ситуацию всерьез. – Преступники должны держаться вместе, – улыбнулся в ответ Джоди и на секунду опустил ладонь мне на руку. – Удачи, Лиза. – Спасибо, – ответила я. – Подозреваю, удача мне не помешает. Салли стояла перед Гостиной – комнатой, в которой проходили встречи совета, – и разговаривала с мисс Стивенсон. Мисс Стивенсон была бледнее, чем обычно, и в глазах ее уже была видна решимость, с которой она выполняла свою работу советницы при студенческом совете. Но она явно старалась нас подбодрить. – Привет! – сказала она жизнерадостно, когда я подошла. – Нервничаешь? – Нет, конечно, – ответила я. – У меня всегда в животе такое ощущение, словно собака гоняется за своим хвостом. Мисс Стивенсон хохотнула. – Все будет в порядке. Просто думайте, прежде чем говорить. Не торопитесь сразу отвечать на вопросы. – О боже, – застонала Салли. – Меня, кажется, сейчас стошнит. – Ничего подобного, – твердо сказала мисс Стивенсон. – Сходи попей воды. Сделай глубокий вдох. Все будет нормально. Она сделала шаг в сторону, чтобы пропустить Джорджа Коннела, или просто Конна, представителя одиннадцатиклассников. Конн, открывая дверь в Гостиную, подмигнул мне из-за толстых стекол очков. Он был невысоким и некрасивым, с покрытым прыщами лицом, но при этом одним из самых приятных ребят в школе. Обладал, как выражались учителя, творческим складом ума, а еще был очень справедливым – наверное, самым справедливым членом совета, за исключением, конечно, мисс Стивенсон. – Ну что ж, – энергично проговорила мисс Стивенсон, когда Салли вернулась от фонтанчика с водой. – Думаю, пора. – Она улыбнулась нам обеим, словно хотела без слов пожелать удачи, после чего мы все вошли внутрь: сначала мисс Стивенсон, за ней, еле переставляя ноги, мы с Салли. Гостиная, как и кабинет миссис Пойндекстер, была такой темной, что навевала мысли о похоронах. Когда-то в прошлом она на самом деле была гостиной – в те времена, когда школа была частным домом. Теперь она использовалась для важных мероприятий – встреч спонсоров, чаепитий матерей и заседаний совета. Вдоль стен стояло три длинных дивана и большие глубокие кресла. Большую часть стены без дивана занимал камин. Над каминной полкой висел портрет Летиции Фостер, основательницы школы. Я вообще не могу себе представить, зачем Летиции Фостер понадобилось основывать школу: по выражению ее лица на портрете я всегда подозревала, что она ненавидела детей. Причем, когда мы с Салли, словно парочка крабов, боком протиснулись в комнату, это ощущение было особенно сильным – Летиция словно смерила нас ледяным враждебным взглядом. Миссис Пойндекстер уже восседала, словно на троне, в темно-бордовом кресле у камина, пролистывала записи в желтом блокноте и выглядела особенно грозно, поблескивая стеклами очков без оправы. Все остальные сидели за длинным полированным столом, в том числе вице-президент Анджела Кариатид. Она была высокой и, в соответствии с фамилией, действительно напоминала те самые изящные греческие статуи, которые обычно поддерживают здания. Но в тот момент ничего общего с кариатидами в ней не было. Она сидела, вытянувшись в струну, у самого края стола, рядом с креслом миссис Пойндекстер, и отчаянно сжимала в руках деревянный молоток, как утопающий держится за последнюю плавающую на воде щепку. Анджела уже успела мне сказать, что ужасно себя чувствует из-за того, что ей придется председательствовать на этом заседании. Я решила, что это очень мило с ее стороны. – Прямо как суд по телевизору, – нервно шепнула Салли, когда мы усаживались в другом конце стола. Косые лучи солнца проникали сквозь пыльные окна и освещали седые волосы миссис Пойндекстер – точнее, из-за высокой спинки кресла, только ее макушку. Пока я рассматривала неуместный нимб, образовавшийся над головой миссис Пойндекстер, она сняла очки и кивнула Анджеле. Та тут же стукнула по столу молотком, да так сильно, что тот выскочил у нее из руки и перелетел на другой край. Салли захихикала. Миссис Пойндекстер недовольно кашлянула, и Анджела залилась краской. Конн встал, взял молоток и с суровым кивком вернул его Анджеле. – Мадам председательница, – пробормотал он. Я почувствовала, как меня разбирает смех. Салли рядом ухмыльнулась, и сдерживаться стало еще сложнее. Миссис Пойндекстер устремила на Конна убийственный взгляд, а Анджела отчаянно пропищала: – А ну тихо! После этого она откашлялась и умоляющим тоном продолжила: – Давайте соблюдать порядок. Это не обычное, а дисциплинарное заседание. Обсуждение текущих дел… э… отложено до следующего раза. Салли Джаррел и Лиза Уинтроп обе нарушили правило донесения, а Салли Джаррел… – Обвиняются в нарушении, – тихо перебила ее мисс Стивенсон. Миссис Пойндекстер со страдальческим видом сжала переносицу. – Обвиняются в нарушении, – поправилась Анджела. – А Салли Джаррел также обвиняется в действиях… э… – Она беспомощно взглянула на миссис Пойндекстер. – Безответственного характера, которые подвергли опасности здоровье других учащихся, – подсказала миссис Пойндекстер, выбираясь из глубин бордового кресла. – Спасибо, Анджела. Прежде чем мы начнем, – продолжила она, – хочу напомнить вам, что школа Фостер находится в разгаре серьезнейшего финансового кризиса и что любая – малейшая – тень на ее репутации может отрицательно сказаться на кампаниях по сбору средств и привлечению новых учеников. А эти компании – наша единственная надежда на выживание. Она встала перед камином, развернувшись к нам в профиль, и выразительно посмотрела на Летицию. – Академия Фостер была главным делом нашей дорогой основательницы, и для многих учителей тоже занимает огромное место в жизни. Но что еще важнее – это тот неоспоримый факт, что школа воспитала несколько поколений молодых мужчин и женщин, делая акцент не только на их академических успехах, но и на соответствии с самыми высокими стандартами морали и приличий. И теперь, – она резко развернулась к Салли, – одна из учениц школы Фостер намеренно нанесла вред здоровью нескольких других учениц, устроив смехотворную и безответственную затею с прокалыванием ушей. А другая ученица, – теперь она смотрела на меня, – пренебрегла возложенной на нее огромной ответственностью и ничего не сделала, чтобы остановить ее. Салли Джаррел, – повысив голос, закончила миссис Пойндекстер, – тебе есть что сказать в свое оправдание? Салли с убитым видом покачала головой. – Нет, – пробормотала она, – ничего. Кроме того, что мне очень жаль и я не думала, что причиню кому-то вред. – Не думала! – закричала миссис Пойндекстер. – Она не думала! Эта девочка, – она развернулась к остальным участникам совета, – училась в этой школе с самого начала. И говорит, что не думала! Мэри-Лу, прошу тебя пригласить на минутку Дженнифер Пикколо. Секретарь-казначей совета Мэри-Лу Диббинс, пухлая и очень честная девочка, быстро отодвинула стул и вышла в коридор. У Мэри-Лу был математический склад ума, но она говорила мне, что миссис Пойндекстер сама занималась финансовыми вопросами совета и держала те небольшие средства, которыми совет располагал, запертыми в сейфе в ее кабинете. Она даже не давала Мэри-Лу посмотреть бухгалтерские книги, не говоря уже о том, чтобы разрешить ей с ними работать. – Миссис Пойндекстер, – сказала мисс Стивенсон. – Я не понимаю… Анджела, а имя Дженнифер есть в повестке заседания? Я не помню, чтобы видела его там. – Н-нет, – заикаясь, пробормотала Анджела. – Дженнифер сама вызвалась поучаствовать, в последнюю минуту. – После того, как мы напечатали повестку, – сухо добавила миссис Пойндекстер. В этот момент Мэри-Лу вернулась с Дженнифер, у которой было забинтовано одно ухо. Выглядела она испуганно – непохоже было, чтобы она куда-то сама вызвалась. – Дженнифер, – сказала миссис Пойндекстер, – прошу рассказать совету, что сказал твой отец, когда выяснил, что врачу пришлось лечить инфекцию в твоем ухе. – Он… он сказал, что никто за пределами школы не должен знать о том, что случилось, иначе это уничтожит кампанию. И… и до этого он еще хотел уйти с поста председателя кампании по публичному освещению, но потом с ним побеседовала мама и уговорила остаться. При условии, что кто-то понесет наказание. Он… он сказал, что всегда думал про Фостер как про… про школу, которая выпускала молодых леди и джентльменов, а не… – Дженнифер перевела с Салли на меня испуганный, извиняющийся взгляд, – хулиганов. – Спасибо, Дженнифер, – сказала миссис Пойндекстер, явно довольная, хоть и продолжала изображать возмущение, – можешь идти. – Минуточку, – вмешалась мисс Стивенсон. По ее тону чувствовалось, что она с трудом сдерживает возмущение. – Анджела, можно задать Дженнифер вопрос? Анджела бросила взгляд на миссис Пойндекстер, и та пожала плечами, словно выражала сомнение в том, что мисс Стивенсон может спросить что-то важное. – Анджела? – с нажимом повторила мисс Стивенсон. – Д-да, наверное, – сказала Анджела. – Дженни, – мягко спросила мисс Стивенсон, – Салли предлагала тебе лично проколоть уши? – Н-нет. – Тогда зачем ты решила это сделать? – Ну, я увидела объявление. До этого я думала насчет того, чтобы пойти в «Тускан» – ну, знаете, в универмаг, – но они берут восемь долларов всего за две дырки. У меня столько не было. А в объявлении Салли предлагала сделать четыре прокола всего за шесть. То есть, получается, доллар пятьдесят за один прокол. Я могла себе это позволить. Вот и решила пойти к ней. – Но Салли к тебе сама не подходила и не предлагала? – Н-нет. – Спасибо, Дженни, – сказала мисс Стивенсон. – Надеюсь, ухо быстро заживет. После ухода Дженнифер воцарилась мертвая тишина. Анджела посмотрела на какой-то листок бумаги – наверное, это была повестка – и сказала: – Ну что ж… Но тут на ноги вскочила Салли. – Миссис Пойндекстер! – сказала она. – Мне правда очень жаль. Я… Я оплачу все счета за врача Дженнифер. И всех остальных тоже, если мне хватит денег. И… пожертвую деньги, которые я заработала, на кампанию. Но я правда старалась соблюдать осторожность. Я до этого сестре прокалывала, и у нее с ушами все было в порядке, честное… – Cалли, – мягко перебила ее мисс Стивенсон, – ты рисковала. Ты знаешь, что твой способ не мог быть таким же безопасным, как в «Тускане», где используют стерильные иглы. – Я… я знаю. И прошу прощения. – Салли чуть ли не плакала. – Ну что ж, – начала мисс Стивенсон, – я думаю… – Достаточно, Салли, – прервала ее миссис Пойндекстер. – Мы приняли во внимание твои извинения. Можешь подождать снаружи, если хочешь. – Миссис Пойндекстер, – сказал Джоди, словно все это время собирался с силами, чтобы вмешаться, – разве так должно проходить дисциплинарное слушание? Я имею в виду – разве не Анджела должна выполнять работу Лизы и вести заседание? – Да, конечно, – елейным тоном отозвалась миссис Пойндекстер и пожала плечами, словно хотела этим выразить: «Что же я могу поделать, если она не выполняет свои обязанности». Затем она развернулась ко мне. – Элиза. У тебя было время подумать над нашим разговором, так что, может, тебе есть что сказать? Как-то объяснить, почему ты немедленно не доложила о затее Салли? – Она снова надела очки и опустила взгляд на свои заметки. Я не знала, что сказать, и вообще не была уверена, что смогу шевельнуть языком, учитывая то, что во рту внезапно стало сухо и липко, как внутри коробки со старым изюмом. – Я не знаю, какое правило нарушила Салли, – в конце концов медленно проговорила я. – Если бы я поняла, что она что-то нарушает, я бы попросила ее явиться с повинной, но… – Суть в том, – заявила миссис Пойндекстер, уставившись на меня поверх оправы очков – она даже не потрудилась их снять, – как я тебе уже сказала в моем кабинете, чтобы следовать духу правил. Духу, Элиза, а не конкретным формулировкам. Я уверена, ты понимаешь, что в Фостер недопустимо причинять вред ученикам, и тем не менее ты не доложила о Салли сама и не отправила ее докладывать о себе. Более того, я подозреваю, что ты этого не сделала, потому что, несмотря на твой пост президента школьного совета, ты не поддерживаешь некоторые из наших правил. «Из-под покрова тьмы точной, – внезапно отозвались у меня в голове строчки, которые читала нам мисс Уидмер на уроке английского, – из черной ямы страшных мук». Я облизала пересохшие губы. – Да, это правда. Я… Я не верю в необходимость донесения. Я считаю, что к старшей школе ученики уже достаточно взрослые, чтобы самим отвечать за свои поступки. Я заметила, что мисс Стивенсон слегка улыбнулась, словно одобряла мои слова, но тут же обеспокоенно нахмурилась. Она подняла руку, и Анджела, бросив взгляд на миссис Пойндекстер, кивнула ей. – Лиза, – спросила мисс Стивенсон, – предположим, ты бы увидела, как кто-то из родителей бьет своего ребенка. Ты бы сделала что-нибудь? – Конечно, – сказала я. Мисс Стивенсон словно взяла большой прожектор со сцены, осветила им уголок моего сознания, который раньше был скрыт в тени, – и мне внезапно стало все предельно ясно. – Я бы попросила его прекратить, а если бы это не сработало, обратилась бы в полицию или другие органы. Но я не думаю, что поступок Салли можно равнять с избиением ребенка. – Даже несмотря на то, – сказала миссис Пойндекстер сухим и колючим тоном, – что в результате действий Салли от инфекции пострадало несколько учениц, а главное – дочь нашего председателя комитета по публичному освещению? Я разозлилась. – Неважно, кто именно пострадал от инфекции! – закричала я. – Дженнифер не лучше остальных только потому, что нам нужен мистер Пикколо. – Я постаралась взять себя в руки и начала говорить тише: – Конечно, плохо, что в уши попала инфекция. Но Салли не пыталась никого заразить. Наоборот – принимала все меры, чтобы этого не допустить. К тому же она никого не заставляла прокалывать уши. Конечно, это была большая глупость. Но не… не знаю… не преступление какое-то! Мисс Стивенсон кивнула, но миссис Пойндекстер сжала рот в тонкую линию и спросила: – Тебе есть что добавить, Элиза? «Да, – хотела я сказать. – Дай Анджеле вести заседание. Давай его вести мне, когда у меня в руках молоток, потому что со мной ты всегда поступала практически так же, причем много, много раз. Школьный совет – для учеников, а не для тебя, старая ты…» Но я умудрилась сдержаться, произнесла единственное слово: «Нет» – и вышла из Гостиной. Мне очень хотелось позвонить Энни, хоть я ее пока толком и не знала, к тому же на следующий день мы в любом случае должны были встретиться в «Клойстерс». Салли сидела, скрючившись, на старомодной деревянной скамеечке снаружи и рыдала на груди у мисс Бакстер. Та вытирала лицо Салли одним из своих кружевных носовых платков, которые всегда носила в рукаве, и приговаривала: – Ну ладно, ладно, Салли, Господь тебя обязательно простит. Милая моя, он уже видит, как ты раскаиваешься. – Но это так ужасно, мисс Бакстер, – всхлипывала Салли. – Уши Дженнифер… О, бедные, бедные ее уши! Я никогда еще не видела Салли в таком состоянии. – Эй, Сал! – жизнерадостно окликнула ее я, садясь с другой стороны, и дотронулась до ее руки. – Это же не смертельная болезнь, все быстро заживет. Ты и правда старалась соблюдать осторожность. Ладно тебе, все будет нормально. Ничего страшного не случилось. Но Салли только еще сильнее уткнулась в грудь мисс Бакстер. Из Гостиной вышла мисс Стивенсон и жестом позвала нас обратно. Выглядела она мрачно, словно снова пыталась бороться с раздражением. Я слышала по телевизору, что, когда суд присяжных долго совещается, это хороший знак для подсудимого. Но быстрые решения обычно принимаются в сторону виновности. Во рту у меня снова пересохло. Когда мы вошли, миссис Пойндекстер кивнула Анджеле, после того как посмотрела на мисс Стивенсон, словно хотела сказать, что наконец-то дает Анджеле возможность вести заседание. Если мисс Стивенсон и заметила этот жест, она никак не отреагировала. – Э… – начала Анджела, снова опустив взгляд на листок бумаги. – Эм… Салли, Лиза, совет решил лишить вас обеих права посещения школы на одну неделю. – Но в итоге получится только три дня, – вставила Мэри-Лу, – из-за Дня благодарения. – Я не видела, Мэри-Лу, чтобы ты поднимала руку, – сказала миссис Пойндекстер. – Продолжай, Анджела. – Э… Это наказание будет удалено из ваших личных дел в конце года, если вы не нарушите правила снова. Так что колледжи не узнают о том, что произошло. – И? – сурово подсказала ей миссис Пойндекстер. – Ах, да, – спохватилась Анджела. – Мне нужно это сказать сейчас, в присутствии Салли? – Салли, – сказала миссис Пойндекстер, – все еще член школьного совета. – Что ж, – Анджела посмотрела на меня так, что у меня резко участился пульс, словно я пришла к стоматологу. – Лиза, миссис Пойндекстер сказала, что из-за твоего поста президента совета и… и… – И из-за того, что еще ни один президент школьного совета этой школы не нарушал кодекс чести… Продолжай, Анджела, – сказала миссис Пойндекстер. – В понедельник после Дня благодарения пройдет голосование – дети должны определиться, продолжают ли они доверять тебе должность президента. Но, – быстро добавила она, – сам факт проведения голосования не попадет в твое личное дело, если ты будешь переизбрана. – Заседание завершено, – объявила миссис Пойндекстер, собрала бумаги и вышла. За ней последовали все остальные. Салли, выходя из комнаты, слабо мне улыбнулась. Конн на минутку задержался. – Ключевой момент здесь, – сказал он совсем тихо, наклонившись ко мне, – это фраза Анджелы «Миссис Пойндекстер сказала» по поводу вотума доверия. Обрати на это внимание, Лиза. Потому что это была исключительно ее идея, никто ее не поддержал. Мисс Стивенсон заставила ее уточнить по поводу не занесения всех этих разборок в ваши личные дела. Мы все считаем, что ты должна остаться на своей должности. Надеюсь, и все остальные тоже так думают. Да никто из нас не стал бы сдавать Салли за такое, это же ясно. Пара детей сказали, что, может, надо было настойчивее попытаться ее остановить, но я не уверен, что они бы на самом деле стали это делать. Лиза, Пойндекстер так волнуется из-за этой дурацкой кампании по сбору средств, что не может смотреть на ситуацию непредвзято. – Конн ободряюще сжал мое плечо. – Лиза, я уверен, что ты выиграешь. – Спасибо, Конн, – умудрилась я выдавить из себя. Голос ужасно дрожал, больше я ничего не смогла сказать. Все, о чем я могла думать в тот момент, – это о том, что случится, если я все-таки проиграю и этот скандал попадет в личное дело. Впервые в жизни я усомнилась в том, что на самом деле попаду в МТИ. Что тогда подумает мой отец, который работает инженером и преподавал там? И что тогда случится со мной?