Думаю об Энни

Я рассказала родителям о том, что меня отстранили от занятий, вечером в пятницу, когда они сидели в гостиной и пили коктейли перед ужином. Это было лучшее время, чтобы сообщать им обо всяких проблемах. Папа ужасно разозлился. — Ты же умная девушка! Могла бы и подумать как следует, — сказал он. Мама проявила сочувствие, и это было еще хуже. — Она всего-навсего подросток, — сердито возразила она отцу. — Нельзя ожидать от нее идеального поведения во всем. А школа еще и отнеслась к ней более жестко, чем к Салли. Это просто несправедливо! Мама — тихая женщина, за исключением случаев, когда она видит какую-то несправедливость или когда защищает меня или Чэда. Ну, или папу. Папа у меня отличный, и я его обожаю, но он и правда ожидает от людей идеального поведения. Особенно от нас и больше всего — от меня, считая меня ровней ему по интеллекту. — Вполне справедливо, — возразил отец в свой мартини. — Лиза была в положении ответственного человека, как заметила миссис Пойндекстер. Ей следовало повести себя умнее. Я бы не ждал от этой пигалицы Салли Джаррел умных мыслей и уж тем более умного поведения. Но Лиза… В этот момент я встала и вышла из комнаты. Чэд, который считал, что все это очень забавно, последовал за мной на кухню, куда я удалилась под предлогом того, чтобы взять банку колы. Когда он вошел, я стояла, прислонившись к холодильнику, и буквально тряслась от ярости. — Круто же, Лиз! — сказал он и ущипнул себя за мочку уха, явно приглашая вместе посмеяться над тем, какой нелепой бывает жизнь. — Ой, да иди ты. — Как думаешь, а мне она прокол сделает? Одно золотое кольцо, как у пирата? — Она тебе нос проколет, если не заткнешься, — рявкнула я. — Ой, да ладно тебе. — Он оттолкнул меня в сторону и влез в холодильник за своей колой. — Я вот все что угодно бы отдал, чтобы меня отстранили от занятий. Он вскрыл банку и сделал большой глоток. — А что ты, кстати, собираешься делать на следующей неделе? Три свободных дня, потом еще несколько на День благодарения, ух! — Он встряхнул головой и смахнул с глаз волосы. — Ты вообще должна в эти дни учиться? Я поняла, что не знаю и что лучше бы мне позвонить в понедельник в школу и уточнить. — Может, к морю съезжу, — сказала я. Потом подумала про Энни и Клойстерс и добавила: — Или, по крайней мере, похожу по музеям. На следующий день, когда мы встретились с Энни в Клойстерс, школьные проблемы отошли далеко на второй план. Хотя в самом начале наше общение складывалось так же, как до этого по телефону. Не то что мы совсем молчали, но и особо не знали, что сказать. Клойстерс, музей средневекового искусства и архитектуры, находится в парке Форт-Трион, практически за пределами города. Он возвышается над Гудзоном как средневековая крепость, хоть и задумывался как здание в стиле монастыря. На монастырь, впрочем, он становится похож сразу, как заходишь внутрь. Я приехала раньше, чем мы договаривались, и решила пройти пешком от метро, вместо того чтобы ехать на автобусе, маршрут которого частично проходит по парку. Энни, впрочем, меня уже ждала. Я увидела ее, когда подходила: одетая в толстый красный свитер и длинную хлопковую юбку, она стояла у входа, опираясь на красно-коричневую гранитную стену. Смотрела она в противоположном направлении. Помню, как я подумала, что свитер и небольшой рюкзак, болтающийся за плечами, не очень-то подходят по стилю к юбке. Волосы свободно развевались за спиной, частично падая на рюкзак. Я какое-то время стояла и молча на нее смотрела, но она меня так и не увидела. Тогда я подошла, и она аж подскочила от моего «Привет!» — видимо, настолько глубоко погрузилась в свои мысли. Спустя секунду на ее лице появилась чудесная улыбка, еще через мгновение она дошла до глаз, и я поняла, что Энни вернулась в реальность. — Привет! — воскликнула она. — Ты пришла. — Ну конечно, — возмутилась я. — Как я могла не прийти? Энни пожала плечами. — Не знаю. Я вот сомневалась. Может, нам вообще будет нечего друг другу сказать. В этот момент подошел автобус, из которого вывалилась толпа студентов со альбомами для рисования, а еще родители с недовольными детьми, и всем им пришлось нас обходить, чтобы попасть к входу в музей. — Я всю неделю, — сказала Энни, разглядывая посетителей, — вспоминала тех мальчишек и охранника, а ты? Мне пришлось сказать, что я их не вспоминала, и объяснить почему, углубившись в подробности школьного скандала. — И все это из-за прокалывания ушей? — недоверчиво переспросила Энни, когда я закончила рассказ. — Столько возни? Я кивнула, сдвигаясь в сторону, чтобы пропустить людей. — Наверное, это немного чрезмерная реакция, — сказала я, пытаясь объяснить насчет кампании по сбору средств, — но… — Немного?! — воскликнула Энни. Она покачала головой и, наверное, в этот момент поняла, что мы обе слишком уж кричим, потому что огляделась и рассмеялась. Я рассмеялась в ответ. Нам тут же пришлось отступить еще пару шагов, чтобы пропустить огромное семейство. Последним шел мальчик лет девяти, вид у него был донельзя серьезный, а на шее болтался фотоаппарат с большим объективом, на который были нанесены сотни насечек и цифр. Он был больше похож на робота, чем на ребенка, даже когда развернулся и наставил фотоаппарат на Энни. Та взялась за края юбки и, словно средневековая дама, склонилась перед ним в изящном реверансе. Мальчик щелкнул фотоаппаратом, даже не улыбнувшись. И только когда Энни, распрямившись, изобразила из себя молящуюся деву, которую я видела на сотнях средневековых картин, он повел себя как настоящий ребенок: высунул язык и забежал внутрь. — Не за что! — крикнула ему Энни вслед и тоже высунула язык. — Ох уж эта публика, — вздохнула она, — такая неблагодарная. Ужасно, что отец заставляет меня позировать для этих глупых портретов! Она притопнула ногой в стиле средневековой дамы, которую явно изображала. — Как же я зла, как зла! Могла бы заколоть сейчас сарацина! И снова я подхватила ее настроение, только на этот раз быстрее. Я глубоко поклонилась и сказала: — Мадам, я готов пронзить ради вас сотни сарацинов, если вы выберете меня и позволите сражаться в вашу честь. Она улыбнулась, на секунду выпав из образа, словно в благодарность за то, что я поддержала ее в игре. Затем вернулась к своей роли и сказала: — Давайте пройдем в сад, сэр рыцарь, побудем вдали от этих грубых толп и полюбуемся на прекрасные травы, пока обязанности не заставят меня вернуться. Я снова поклонилась. Это было забавно, и я не чувствовала и доли смущения, которое испытала в первый раз, хотя нас окружала толпа людей. Все еще в образе рыцаря, я галантно подала ей руку, и мы вошли внутрь, так как это был единственный способ попасть в нижний отдел музея, который ведет в сад трав. Мы заплатили добровольный взнос, прошли через музей и снова вышли наружу. Сели на каменную скамейку в саду с видом на Гудзон. — Это просто нелепо, Лиза, — сказала Энни через несколько минут, — устраивать огромный скандал из-за такой глупости. Я тут же поняла, что она снова говорит об истории с проколом ушей. — В моей школе, — продолжила она, снимая рюкзак и поворачиваясь ко мне, — дети попадают в неприятности из-за нападений, употребления наркотиков и тому подобных вещей. Кругом куча вооруженных людей, приходится постоянно напоминать себе, что находишься в школе, а не в тюрьме. А в твоей школе переживают из-за пары ушей, в которые попала инфекция! Даже не знаю, прекрасно это или ужасно, что им больше не о чем беспокоиться. Широко улыбнувшись, Энни приподняла волосы и показала крошечные жемчужные сережки в каждом ухе. — Я свои сама проколола, — сказала она. — Два года назад. Никакой инфекции. — Может, тебе просто повезло, — слегка раздраженно ответила я. — Я бы свои Салли не доверила. — Ну, ты — это ты. Я не представляю тебя с проколотыми ушами. — Энни зарылась лицом в лавандовый куст, который рос в большом каменном горшке рядом со скамейкой. — Но если когда-нибудь захочешь, — сказала она прямо в куст, — я тебе проколю. Бесплатно. Меня охватило нелепое желание ответить: «Конечно, в любой момент», но это правда было глупо. Я не имела ни малейшего желания прокалывать уши. Эта традиция всегда казалась мне варварской. Энни оторвала веточку лаванды, и по тому, как она расправила свои маленькие плечи и выпрямилась, я поняла, что она снова средневековая дама. — В знак моей благосклонности, сэр рыцарь. — Она торжественно вручила мне лаванду. — Будете ее носить во время битвы? — Мадам! — сказала я, быстро вставая, чтобы снова поклониться. — Я буду носить ее до самой смерти. В этот момент меня все-таки охватило смущение, я почувствовала, что щеки наливаются жаром, и поднесла лаванду к носу, чтобы вдохнуть горьковатый запах. — Очень благородно, — одобрила Энни. — Но я уверена, что такой галантный и храбрый рыцарь не погибнет ни в одном сражении. «Я не такая умная, — хотелось мне сказать в панике, — мне за тобой не угнаться, хватит, пожалуйста!» Но Энни ожидающе на меня смотрела, и мне пришлось что-то сказать — торопливо, потому что то семейство с юной звездой фотоискусства вот-вот должно было появиться из двери, ведущей в сад: — Мадам, — попыталась я вспомнить стиль «Короля Артура», но выходило больше похоже на Шекспира, чем на Мэлори, — с вашим цветком я буду носить воспоминание о вас. Воспоминание будет приносить мне ваш образ, а если он окажется между мной и моим неприятелем, тот сможет одним движением сбросить меня с лошади. Энни протянула мне руку ладонью вверх. — Вот так и держи! — приказал маленький робот, уставившись на нас в видоискатель. — Тогда отдайте мне его скорее, сэр рыцарь, — сказала Энни, замерев на месте. — Ибо я не хочу быть причиной вашей смерти. Я отдала ей лаванду, и тут же послышался щелчок затвора фотоаппарата. Он словно вернул нас к реальности. Энни, пусть даже этот мальчик и его семейство явно не собиралось задерживаться в саду, подобрала свой рюкзак и непринужденно спросила: — Ты пообедать хочешь? Или осмотримся в музее сначала? Посмотрим на грустную деву, — она со скорбным видом уставилась на землю, изображая одну из моих любимых статуй, — или сердитого льва? — Она обвела пальцем рот, и я тут же поняла, что она имеет в виду чудесную фреску в Римском зале, где у льва были усы, похожие на человеческие. — А может… — она встала и нервно оглянулась, согнув одно запястье так, чтобы оно было похоже на тонкое копытце, — посмотрим на единорогов? — На единорогов, — одобрила я, изумляясь скорости, с которой она переходила от одного персонажа к другому, метко отображая сущность каждого. — Отлично, — сказала Энни, опуская руку и улыбаясь, — мне они нравятся больше всех. — Мне тоже, — подтвердила я, поднимаясь. Какое-то время мы стояли, молча глядя друг на друга. Потом Энни, словно прочитав мои мысли, тихо проговорила: — Я даже не знаю, верю ли я сама в то, что это происходит на самом деле. Но, прежде чем я успела ответить, она легонько меня подтолкнула и добавила совсем другим тоном: — Пойдем скорее! К единорогам! Гобелены с единорогами висели в тихом зале, где, кроме них, больше ничего не было. Всего их семь, они сохранились в целости и сохранности, кроме одного, от которого остался один фрагмент. Несмотря на то, что им всем по несколько сотен лет, они удивительно яркие, и очень сложно поверить в то, что когда-то они были еще ярче, ведь краски за столько лет неизбежно должны были потускнеть. Все вместе они рассказывают историю об охоте на единорогов, со множеством дам и господ, собак, длинных копий, листвы и цветов. К сожалению, охотникам удалось серьезно ранить единорога — на одном из гобеленов он выглядит мертвым. Впрочем, на последнем он оказывается все-таки живым, с хомутом на шее. Он стоит в круглом загоне, вокруг которого цветут цветы. Люди обычно обращают внимание именно на цветы, но для меня они почти не имеют значения — я смотрю на единорога, несчастного, одинокого и несвободного, и его вид вызывает у меня дрожь. По лицу Энни, когда она молча стояла перед последним гобеленом, я поняла, что она чувствовала то же самое, хоть мы и не сказали друг другу ни слова. Но тут послышался пронзительный женский голос: «Кэролайн, сколько тебе говорить, чтобы ты ничего не трогала!»— после чего в зал вошла большая толпа людей во главе с экскурсоводом, которая заученным голосом произнесла: — Большая часть гобеленов с единорогами была соткана в качестве свадебного подарка Анны Британской. Мы с Энни быстро покинули зал, а потом и сам музей. Вошли в молчании в парк Форт-Трион, такой огромный, что в нем иногда забываешь, что находишься в городе. В ту неделю чаще обычного шли дожди, они смыли с деревьев последнюю листву. Теперь все листья размокшей кучей лежали на земле, но некоторые из них все еще сохраняли яркость в лучах осеннего солнца, которое светило, но не грело. Энни нашла почти сухой плоский камень, и мы на него уселись. Она попыталась снять рюкзак, но лямки застряли в рукавах. Я помогла ей из них выпутаться, и заодно заметила, какими тонкими были ее плечи, даже несмотря на плотную вязку свитера. — Яичный салат, — объявила она своим обычным голосом, разворачивая фольгу. — Сыр и кетчуп. Бананы, кекс с пряностями. — Она улыбнулась. — За качество кекса не ручаюсь, делала его первый раз. Бабушке пришлось давать мне инструкции. Еще кофе есть. Ты бы, может, предпочла вино, но мне не хватило денег. К тому же мне не всегда верят, когда я говорю, что мне восемнадцать. — А тебе восемнадцать? Энни покачала головой. — Семнадцать. Я поспешила сказать: — Кофе — это тоже отлично. Мне раньше не приходило в голову, что на пикнике можно пить вино. Только после слов Энни я подумала, что это отличная идея. Энни аккуратно развернула два больших куска кекса и выложила их на аккуратные квадратики фольги. И тут же, безо всякого перехода, объявила: — Вообще-то, сэр рыцарь, это блюдо из замка моего отца. Попросила горничную взять его специально для этой цели. Нарезка кабана, — она протянула мне сэндвич с яичным салатом, — боюсь, не очень вкусная, но вот языки павлинов — это были бананы — в этом году удались неплохо. — Лучший кабан, что я когда-либо пробовал, — галантно заявила я, откусывая от сэндвича. Яичный салат и правда был неплох. Энни аккуратно расправила складки юбки вокруг себя и съела сэндвич с сыром и кетчупом, пока я расправлялась со своим яичным. После этого мы снова какое-то время молчали. — И мед, — сказала я после глотка кофе, чтобы поддержать разговор, — тоже отличный. Энни протянула мне два пакетика сахара и порционные сливки. — А вы точно пьете мед черным? А то я вот еще взяла на всякий случай. — Всегда, — серьезно ответила я. — Предпочитаю исключительно черный мед. Энни с улыбкой отщипнула кусок кекса. — Ты, наверное, думаешь, что я невыносима, — сказала она с набитым ртом. — Я забываю, что большинство людей перестает разыгрывать сценки, когда становится старше лет этак семи. — А что, похоже, что мне это не нравится? — спросила я. Энни с улыбкой покачала головой, а я рассказала, как любила разыгрывать сценки из историй про короля Артура лет до четырнадцати и что до сих пор иногда о них думаю. Это привело к обсуждению детства и наших семей. Энни сказала, что у нее есть старшая сестра, которая живет с мужем в Техасе, и Энни ее уже несколько лет не видела. Ее отец оказался итальянцем и работал водителем такси. Еще с ними жила бабушка, тоже родом из Италии. Фамилия Энни на самом деле была не Кеньон, а что-то очень длинное и сложнопроизносимое. Отец ее сократил и англифицировал. — А твоя мама? — спросила я. — Она родилась здесь, — ответила Энни, дожевывая кекс, пока я ела банан. — Она бухгалтер. У нее частичная занятость, но она часто задерживается на работе. Недавно сказала, что, когда я в следующем году буду в колледже, она собирается выйти работать на полную ставку. Конечно, это если ба — в смысле, моя бабушка — будет нормально себя чувствовать. И если я поступлю. — Энни рассмеялась. — Если нет, возможно, тоже стану бухгалтером. — А ты думаешь, что не поступишь? Энни пожала плечами. — Скорее, думаю, что поступлю. Оценки у меня нормальные, особенно по музыке. И баллы за тест SAT* у меня были хорошие. После этого мы какое-то время говорили о SAT и оценках. Большую часть этого дня я чувствовала себя… Как же это лучше объяснить? Так, словно мы обе нашли сценарий, написанный лично для нас двоих. И нам нужно было как можно быстрее прочитать начальные строчки — яркую вступительную часть знакомства в музее, теперь непосредственно экспозицию («Из какой ты семьи?», «Какой у тебя любимый предмет в школе?»), чтобы перейти к по-настоящему важной части, пусть я пока и не знала, что она из себя будет представлять. Энни протянула руку, чтобы забрать у меня банановую кожуру. — Больше всего, — продолжала она заполнять фактическую часть нашего сценария, — я хочу поступить в Беркли. — В Беркли? — изумленно переспросила я. — В Калифорнии? Она кивнула. — Я там родилась. Ну, точнее, в Сан-Хосе, это недалеко от Беркли. Потом мы переехали в Сан-Франциско. Я люблю Калифорнию. Нью-Йорк… недружелюбный. — Она засунула кожуру в рюкзак. — Кроме тебя. Ты первый дружелюбный человек, которого я встретила с тех пор, как поступила в старшую школу. За все время, что мы здесь живем. — Ой, ну что ты, — сказала я, безусловно польщенная. — Не может быть. Она с улыбкой потянулась. — Не веришь? Приходи ко мне в школу, пока тебе нельзя в свою ходить. Сама увидишь. Она какое-то время помолчала, все еще улыбаясь мне, потом покачала головой и ковырнула мох на камне. — Как странно, — тихо проговорила она. — Что именно? Она рассмеялась— на этот раз не с восторгом, а коротко, как-то встревоженно. — Я чуть не сказала что-то… Совершенно безумное. Не обращай внимания. Я, кажется, сама не понимаю. Не совсем. Она надела рюкзак и встала, прежде чем я успела попросить ее объяснить, что она имеет в виду. — Поздно уже, — сказала она. — Мне пора. Ты пешком к метро пойдешь? Или поедешь на автобусе? *** Следующий день, воскресенье, начался просто ужасно. На улице моросил дождь, мы все сидели дома со свежим выпуском «Нью-Йорк Таймс» и пытались не говорить о моем отстранении, сережках и тому подобных вещах. Однако продолжалось это недолго. — Посмотри-ка, Джордж, — сказала мама со своего угла дивана сразу после того, как раскрыла газету. — Какие хорошенькие золотые сережки. Как думаешь, Аннализе понравится? Аннализа — мамина сестра, мама искала ей подарок ко дню рождения. Папа смерил меня уничтожающим взглядом. — Спроси у Лизы, — сказал он. — Она у нас в семье главный эксперт по сережкам. Затем папа нашел в газете статью про проблемы с дисциплиной в старшей школе и настоял на том, чтобы зачитать ее вслух. А Чэд, валявшийся на полу рядом с большим желтым креслом папы, обнаружил в судебных хрониках историю парня, который решил отомстить за то, что его исключили из школы, и взломал сейф в кабинете директора. Я больше не могла это выносить и, встав со своего угла дивана, отправилась на прогулку по набережной, которая еще называется Эспланадой. Это широкая, приподнятая пешеходная дорожка, которая идет вдоль одной стороны Бруклин-Хайтс, проходит выше Нью-Йоркской гавани и упирается в начало Ист-Ривер. Гулять по ней очень приятно — можно увидеть небоскребы Манхэттена, Статую Свободы, снующий взад-вперед паром на остров Статен-Айленд и, конечно, Бруклинский мост, который соединяет Бруклин с Манхэттеном и находится всего в нескольких кварталах от нашего дома. Но в тот день погода была такая мерзкая, что я ничего вокруг не видела и целиком погрузилась в мрачное настроение. Я стояла, облокотившись о холодный мокрый парапет, и рассеянно смотрела на пришвартованное грузовое судно. В голове при этом по кругу крутились мысли, стоило ли мне более активно пытаться остановить Салли. В этот момент сзади, у локтя, раздался голос: — Только не спрыгивай. Это была Энни. Снова в джинсах, в плаще и с шарфом на шее. — Но… — запинаясь, пробормотала я, — но… как? Она вытащила блокнот, в который записала мой адрес, и помахала у меня перед носом. — Хотела посмотреть, где ты живешь, — объяснила она. — А когда подошла к твоему дому, решила позвонить в дверь. Твоя мама — очень симпатичная женщина — сказала, что ты вышла прогуляться. А еще там был паренек — ну, наверное, твой брат Чэд, — он вышел из квартиры, чтобы объяснить мне, где ты, скорее всего, будешь и как до этого места добраться. Он ничего такой, приятный. — Да, это правда. Я была одновременно так растеряна и рада, что не придумала, как еще можно отреагировать на ее слова. — Хороший тут вид, — заметила Энни, облокотившись о парапет рядом со мной. Потом добавила тихим, серьезным голосом: — Что такое, Лиза? Это из-за отстранения? Было ощущение, что наш сценарий резко продвинулся вперед. — Да, — призналась я. — Давай пройдемся, — предложила Энни, засунув руки в карманы джинсов под плащом. — Моя ба говорит, что прогулка помогает думать. В юности она ходила пешком по холмам рядом с ее деревней на Сицилии. И даже на горы забиралась. Энни остановилась и посмотрела на меня. — Когда мы еще жили в Калифорнии, она мне как-то сказала про горы, что, мол, когда на них забираешься, это всегда тяжело. Но стоит все-таки забраться, и тебя всегда ждет вид сверху. — Не понимаю, как это… — начала было я. — Я знаю. Ты — президент школьного совета, но на самом деле ты просто человек. Возможно, хороший, но все-таки — просто человек. Из-за твоей должности все ждут от тебя идеального поведения, а это сложно. Пытаться оправдывать чьи-то ожидания и одновременно быть собой — может, это и есть гора, на которую нужно забраться. Ба говорила… — Энни развернулась и остановила меня, — что вид сверху всегда стоит всех усилий. А я скажу — продолжай восхождение, но не думай, что достигнешь вершины уже завтра. И не ожидай от себя, что будешь для всех идеальной. — Для единорога, — сказала я, — ты очень умная. Энни покачала головой. Мы еще немного поговорили, потом снова пошли по мокрой мрачной набережной, рассуждая об ответственности, власти и даже о Боге. На этот раз мы ни в кого не играли, не устраивали никаких средневековых импровизаций. Были только мы вдвоем. Под конец я поняла, что разговариваю с ней так, словно знаю всю свою жизнь, а не несколько дней. Что чувствовала в этот момент Энни? Я не знаю. Она до сих пор почти ничего про себя не рассказывала, ничего по-настоящему личного, в отличие от меня. Примерно к четырем часам мы настолько промокли и продрогли, что отправились к Монтегю-стрит, главной торговой улице Хайтс, чтобы выпить по чашке кофе. Там мы опять принялись дурить— читать обертки пакетиков с сахаром, передразнивать других посетителей и хихикать. Когда Энни подула на меня в соломинку, официантка одарила нас таким взглядом, что мы поспешили уйти. — Ну что ж… — начала Энни, стоя на тротуаре перед кофейней. — Их мед, — сказала я, отчаянно не желая, чтобы она уходила, — и вполовину не так хорош, как твой. — Да, — согласилась она. — Лиза? — Что? Мы что-то начали говорить одновременно и остановились. — Ты первая, — предложила она. — Я просто хотела сказать, что, если тебе еще не обязательно уезжать, ты могла бы зайти ко мне, посмотреть мою комнату. Но уже почти шесть… — А я собиралась сказать, что, если тебе не пора срочно ужинать, мы могли бы зайти к тебе, чтобы я посмотрела твою комнату. — Ужин по воскресеньям у нас совсем неформальный, — сказала я, посмотрев на светофор, после чего мы с Энни перешли дорогу. — Может, мама даже пригласит тебя к нам присоединиться. Так и случилось. Энни позвонила домой, мама разрешила ей остаться. На ужин у нас в тот вечер была запеченная свинина с картошкой, а не яйца в каком-нибудь варианте, которые обычно готовил папа и из которых всегда можно было сделать дополнительную порцию. Но еды оказалось достаточно, и Энни, кажется, всем понравилась. На самом деле, как только мама узнала, что Энни поет, они настолько углубились в разговор о Бахе, Брамсе и Шуберте, что я быстро потеряла нить и переключилась на старый дружеский спор с папой о том, какая бейсбольная команда лучше — Метс или Янкис. Мама быстро это уловила и через несколько минут сменила тему. Ближе к десерту я начала паниковать по поводу своей комнаты. Я внезапно вспомнила, какой у меня там беспорядок, и чуть ли не расхотела показывать ее Энни. Комната у меня достаточно большая, с множеством фотографий зданий на стенах, прикрепленных бумажным скотчем. Когда мы вдвоем вошли в нее, я обратила внимание на то, как обветшали некоторые фотографии и каким грязным стал скотч. Но было непохоже, чтобы Энни что-то заметила. Она тут же подошла к столу — лучшему предмету в комнате, — на котором лежал неплохой эскиз моего проекта солнечного дома. Энни спросила: «Что это?» — и я начала объяснять, а потом показала еще несколько эскизов. Большинству людей становится невыносимо скучно через пять минут после начала разговора об архитектурных проектах, но Энни села на табуретку, стоявшую у стола, и принялась меня расспрашивать. В итоге мы проговорили почти до десяти, пока в комнату не зашла мама и не сказала, что папа сейчас проводит Энни домой. К этому моменту я поняла, что Энни правда интересует архитектура, и мне стало стыдно, что я так демонстративно заговорила с папой за ужином о бейсболе вместо того, чтобы внимательно ее слушать. В итоге мы с Чэдом увязались с папой провожать Энни на метро. Дорога оказалась длиннее, чем я думала. Я попыталась задать Энни пару вопросов о музыке, но в вагоне было слишком шумно. Когда мы уже подъезжали к ее станции, она мимолетно сжала мою руку и сказала: — Лиза, это совсем необязательно. — Что? — Говорить со мной о музыке. Я понимаю, что тебя это не очень интересует. — Лиза! — окликнул меня Чэд. — Я не могу всю ночь держать для вас дверь! — Девчонки! — пренебрежительно бросил он папе, когда мы вышли из поезда. — Но мне нравится музыка, — сказала я Энни, когда мы за папой и Чэдом поднимались по лестнице на улицу. — Правда. Я… — Я осеклась, потому что Энни начала смеяться, видя меня насквозь. — Ну ладно, ладно. Я и правда мало что в ней понимаю. Но я… я хочу… — Ладно, — откликнулась Энни. — Можешь прийти на концерт. Перед Рождеством будет. К этому времени мы уже вышли на улицу, и за несколько кварталов, которые нужно было пройти до дома Энни, я пыталась задавать ей какие-то общие вопросы о концерте и о том, какие песни ей нравится исполнять. Она отвечала, осторожно подбирая слова, словно пыталась объяснить что-то, для нее очевидное, максимально простым языком. — Ну что ж, — сказал папа, когда мы добрались до дома, где жила Энни, уродливого желтого прямоугольника посреди почти целого квартала заброшенных домов из бурого песчаника. — Давай доведем тебя до квартиры, Энни. — Нет, что вы, мистер Уинтроп, — быстро проговорила она, и я поняла, что ей неловко. — Я сама дойду. — Нет, нет, — твердо сказал папа. — Мы доведем тебя до самой двери. — Папа, — тихо попыталась остановить его я, но он меня проигнорировал, и мы вместе поднялись на пятый этаж на шатком и медленном лифте. По времени, которое занял у нас подъем, мы могли бы успеть добраться до вершины Эмпайр-стейт-билдинг. Квартира Энни располагалась рядом с лифтом, чуть влево по темному обшарпанному коридору. Я подумала, что папа, может, и был прав, когда настоял, чтобы мы дошли с ней до самой двери. С другой стороны, я чувствовала, что ей все еще неловко, и как можно громче и жизнерадостнее сказала: «Доброй ночи», после чего буквально затолкала папу с Чэдом обратно в лифт. Энни помахала мне от своей двери, и, прежде чем закрылись двери лифта, я успела прочитать по ее губам: «Спасибо». Выйдя на улицу, я почувствовала, что меня буквально распирает изнутри, хоть и не понимала, от чего именно. Я начала насвистывать. — Лиза! — одернул меня папа. — Не надо! Это не лучший район, не привлекай к себе внимание. — Район просто замечательный! — возразила я, игнорируя пьяницу у подъезда и тощую собаку без ошейника, которая обнюхивала переполненную урну. — Прекрасный, великолепный, восхитительный! Чэд покрутил пальцем у виска и сказал папе: — Может, нам ее по дороге в Бельвью завезти? В Бельвью находилась больница с большим психиатрическим отделением. Я издала рык голодного оборотня и набросилась на Чэда. Одновременно с этим к папе подошел бездомный и попросил семьдесят пять центов на метро. Я точно так же нарычала и на бездомного, и он поспешно удалился, одарив меня напоследок недоуменным взглядом. Папа попытался было неодобрительно на меня посмотреть, но не выдержал и рассмеялся. После чего, обняв нас с Чэдом за плечи, уверенно вывел к следующему кварталу, где поймал такси. — Не могу рисковать, чтобы меня увидели в вашем обществе, — с улыбкой объяснил он после того, как сказал водителю адрес. — Представляете себе статью в «Таймс»? «Инженера застали в компании двух маньяков. Психическое здоровье под вопросом. Один из маньяков — отстраненная от школы ученица старшей школы, подозревается в участии в банде по нелегальному прокалыванию ушей». Я с удивлением посмотрела на папу. Он взъерошил мне волосы, чего не делал уже очень давно. — Все нормально, Лиза, — сказал он. — Мы все делаем ошибки. Ты ошиблась серьезно, но я верю, что больше ты так не поступишь. О боже, никто из нас тогда не догадывался, что позже я поступлю гораздо хуже, во всяком случае в глазах школы и родителей, а возможно, и всех остальных людей, если бы они об этом узнали. *** Лиза вытащила из ящика стола фотографию Энни, положила на комод и легла спать. Но заснуть она не могла. Пыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Пыталась чертить, но не могла сосредоточиться. В конце концов она подошла к столу и перечитала все письма Энни. «Я скучаю», было написано в конце каждого из них, кроме последнего. Лиза вытащила из книжного шкафа кассеты с музыкой Брамса, Баха, Шуберта. Поставила в магнитофон Шуберта и снова легла. «Может, мне стоит прекратить столько об этом думать?» — не раз и не два промелькнуло в голове. Но на следующий день, несмотря на две долгие прогулки, посещение библиотеки и три часа дополнительных занятий, вечером она снова сидела за столом, смотрела на фотографию Энни и вспоминала…