Думаю об Энни

В понедельник утром, перед первым уроком, я позвонила в школу и позвала мисс Стивенсон. Но мисс Бакстер, которая сняла трубку, сказала, что та сейчас на больничном. Я подумала несколько секунд, поняла, что не хочу разговаривать с миссис Пойндекстер, и попросила домашний телефон мисс Стивенсон. – Это Лиза Уинтроп, – умирая от неловкости, сказала я. – Наверное, вы знаете, что меня отстранили от занятий. Я… не знаю, делать ли мне домашнее задание и как наверстать то, что будут проходить на уроках. Мисс Бакстер ответила не сразу – и я представила, как она достает носовой платок и скорбно промокает глаза. – Шесть-два-пять, – произнесла она заунывно, как молитву, – восемь-семь-один-четыре. – Спасибо! Я повесила трубку и тут же снова ее сняла, чтобы набрать телефон мисс Стивенсон. Раздались длинные гудки. Я насчитала пять и хотела было уже отключиться и позвонить Салли – попытаться узнать у нее, что мы должны делать за время отстранения, – когда трубку все-таки взяли. Голос явно принадлежал не мисс Стивенсон. – Эм… – не слишком красноречиво начала я разговор. – Это… Это Лиза Уинтроп, одна из учениц мисс Стивенсон в школе Фостер. Прошу прощения за беспокойство, я знаю, что она плохо себя чувствует, но дело в том, что… – А, Лиза, – сказал голос. – Это мисс Уидмер. Изабель… То есть мисс Стивенсон сильно простудилась, а я как раз собиралась идти в школу – как видишь, опаздываю. Я чем-то могу помочь? Я вспомнила, как мне кто-то когда-то сказал, что вроде бы мисс Стивенсон и мисс Уидмер живут вместе. – Или, – продолжала мисс Уидмер, – ты все-таки хотела поговорить именно с ней? Ей просто совсем плохо… – Нет-нет, все в порядке, – быстро сказала я и объяснила ситуацию. Мисс Уидмер отошла на пару минут, потом вернулась и подтвердила, что я действительно должна наверстать все, что будут проходить без меня, и что она пришлет мне домашнее задание вместе с Чэдом. Еще она поделилась радостью от того, что, из-за Дня благодарения, эта неделя будет короткой, и посоветовала мне позвонить Салли и передать, что ей тоже стоит договориться с учителями насчет домашних заданий. В итоге я позвонила Салли, которая до сих пор, судя по голосу, была расстроена всем произошедшим, а потом провела целых двадцать минут, пытаясь решить, что мне надеть, когда я пойду в школу к Энни. Я перемерила около четырех пар джинсов, пока не нашла единственные не рваные, не грязные и такие, чтобы были и не слишком обтрепанными, и не слишком новыми. Потом зашила дырку на локте своего любимого серого свитера, чем не могла заняться с самой весны. К тому времени когда я наконец собралась, было уже десять часов. До школы Энни я добралась больше чем за час, со всеми пересадками на метро и прочим. Энни нарисовала мне приблизительный план и скопировала свое расписание, а еще предупредила, что просто так зайти внутрь не получится, как в Фостер, куда мог проникнуть практически любой посторонний человек. И она была совершенно права. Приблизившись к зданию, я сразу вспомнила, как Энни сравнила свою школу с тюрьмой. Я видела разные уродливые школы по всему Нью-Йорку, но эта могла смело претендовать на титул самой худшей. Выглядела она примерно как военный бункер. Я поднялась по огромным бетонным ступенькам, прошла через большие двойные двери, затянутые металлической сеткой поверх стекол, и попала в темный сводчатый коридор, от которого отходили металлические лестницы. В нос сразу же бросился сильный запах – смесь средства для дезинфекции, травы и метро в жаркий день, причем третий компонент был самым сильным. Второе, что меня поразило – насколько внутри школа тоже напоминала тюрьму. Даже внутренние стекла на окнах и дверях были затянуты металлической сеткой. А прямо посередине коридора, напротив входных дверей, стоял огромный стол с тремя охранниками рядом. Один из них начал двигаться в мою сторону в ту же секунду, когда я зашла внутрь. – Что тебе надо? – грубо спросил он. Я представилась – Энни предупредила, что мне нужно будет это сделать, – сказала, что ее подруга и что хотела бы повидать ее в школе. – Почему ты сама не учишься? – спросил он. Я не знала, что на это ответить. Хотела было сказать, что меня отчислили, что у школы каникулы по случаю Дня благодарения целую неделю, что я уже выпускница – в общем, что угодно, кроме правды. Но потом я сообразила, что и так уже попала в достаточно неприятностей, и к тому же у меня никогда не получалось хорошо врать, поэтому я сказала правду. Он уточнил, из-за чего именно меня отстранили, и я рассказала об этом тоже. Это, видимо, была последняя капля. Он и еще один охранник затащили меня в маленький кабинет, где первый спросил, как мне понравится, если он позвонит в Фостер за подтверждением моих слов, а второй попросил меня вывернуть карманы. – Зачем? – спросила я. Он повернулся к сослуживцу: – Она вообще серьезно? Понятное дело, дальше стола охранников в тот день я так и не продвинулась. Вышла и провела следующие несколько часов в Музее американских индейцев. Когда я вернулась около двух тридцати, охранники с парой полицейских стояли снаружи, а из дверей школы волна за волной выплескивались дети. Казалось, их были тысячи. Я подумала было, что только чудом отыщу в этой толпе Энни, но тут же ее заметила и закричала, отчаянно махая. Один из охранников начал было продвигаться в мою сторону, но я умудрилась пригнуться и затеряться среди школьников. Энни, стоя на второй сверху ступеньке, проследила взглядом, как я перехожу дорогу, после чего с широкой улыбкой двинулась в мою сторону. – Пойдем отсюда, – предложила она и завела за угол, в тихий скверик, где гуляли мамы с колясками и собачками. Совершенно другой мир. – Я пыталась войти внутрь, – сказала я и объяснила, что произошло. – Ох, Лиза, прости! Надо было лучше тебя предупредить… Прости! – Да что ты, все в порядке. – Эти охранники – те еще козлы, – расстроенно сказала она. – Наверное, они подумали, что ты наркотики продаешь. – Она издала странный отрывистый смешок и села на скамейку. – Было бы неплохо, если бы их было меньше в школе и больше у нашего дома. – Я и не думала, что все так плохо, – сказала я, вспомнив, какую неловкость она чувствовала, когда мы ее провожали. – В твоем районе, в смысле. Я села рядом. – Ой, ну что ты! – взорвалась она точно так же, как в Клойстерс, когда узнала про прокалывание ушей. – Знаешь, что творится в тех заброшенных зданиях? Подростки ширяются, алкаши напиваются и блюют на тротуаре, постоянно нападают грабители – отличное местечко. – Прости, – смущенно сказала я. – Наверное, я наивная, я об этом просто не знала. – Да ладно, все нормально, – помолчав немного, проговорила она. Но мне совсем не казалось это нормальным – что мы с ней мрачно сидим на холодной скамейке и извиняемся друг перед другом за то, в чем не виноваты. Вместо радости, которая меня захлестнула в самом начале, когда я увидела Энни, я чувствовала себя ужасно, словно сказала что-то настолько глупое, что наша дружба сейчас закончится сразу после того, как началась. Финита – конец сценария. Энни тыкала ногой в сухие листья, лежавшие у ее конца скамейки – мы с ней сидели достаточно далеко друг от друга. – Где-то должны быть и хорошие места, не могут не быть, – тихо проговорила она. Она повернулась ко мне с улыбкой и уже не казалась такой расстроенной. Словно простила меня или вообще изначально не так сильно разозлилась, как мне показалось. – Там, где мы жили, когда я была маленькой – после переезда в Сан-Франциско, – из окон был виден залив и далеко, на холмах, маленькие белые домики, как птички. Я очень хочу туда вернуться и проверить, действительно ли они такие красивые, какими мне запомнились. Это одна из моих гор. Она взмахнула рукавами пальто, которое было плотнее плаща, но старое, местами протертое. – Иногда я притворялась птицей, такой же, как те, что виделись мне на другой стороне залива. Я представляла, как лечу туда, к ним. – А теперь, – осторожно сказала я, – ты полетишь к ним через всю страну. – Ох, Лиза… – сказала она. – Да. Да, вот только… – но она не закончила предложение, только покачала головой. Я спросила: – Что? – но она подскочила и воскликнула: – Я знаю, чем мы можем заняться! Давай пойдем к метро, доедем до центра, сядем на паром в Статен-Айленд, будем кататься туда и обратно, пока не стемнеет и не зажгутся огни. Ты когда-нибудь так делала? Это здорово, можно представить себе, что находишься на настоящем корабле и путешествуешь…. Куда бы ты хотела? Во Францию? Испанию? Англию? – В Калифорнию, – не раздумывая, ответила я. – Хочу помочь тебе разыскать белых птиц. Энни склонила голову, на мгновение напомнив мне, как изображала единорогов в Клойстерс. – Может, на Статен-Айленде тоже найдутся белые птицы, – тихо сказала она. –Тогда давай поищем их здесь. Калифорния слишком далеко. – Я так тоже раньше думала, – сказала Энни, когда мы уже направлялись к метро, – но следующий год тоже далеко. Я подумала, что не настолько. В метро и у Энни, и у меня изменилось настроение. Когда мы сели, Энни мне шепнула: – Ты когда-нибудь рассматривала носы людей в метро так пристально, что в конце концов они начинают казаться совершенно бессмысленными? Я ответила, что нет, и, конечно, именно этим мы и занимались до самого Южного причала, пока люди не начали хмуриться и пытаться отодвинуться от нас подальше. Остаток дня мы катались взад и вперед на Статен-Айленд и обратно. Иногда мы при этом притворялись, что путешествуем через Панамский канал в Калифорнию, иногда – что в Грецию, где я покажу Энни Пантеон и расскажу про античную архитектуру. – Только если в ответ я смогу рассказать тебе про историю, – сказала она, – хоть ее и не преподают толком в моей тупой школе. – Откуда же ты столько всего знаешь? – спросила я, думая о ее импровизациях. – Читаю, – ответила она, и мы обе рассмеялись. После примерно четырех поездок туда и обратно работники, обслуживающие маршрут, заметили, что мы заплатили всего один раз, поэтому нам пришлось выйти на Статен-Айленде и пройти пешком по одной из холмистых улочек, уходящих от пристани, пока не добрались до домов с маленькими двориками. Энни, снова посерьезнев, сказала: – Я бы хотела когда-нибудь жить в доме с таким двориком, а ты? Я кивнула и какое-то время мы тихо и даже как-то застенчиво понарошку выбирали дом, в котором нам захотелось бы жить. Затем мы уселись на каменную ограду в углу чьего-то дворика и замолчали. К этому времени уже успели сгуститься сумерки. – Мы в Ричмонде, – внезапно объявила Энни, немного меня испугав. – Первые поселенцы и… – Она не договорила, и я скорее почувствовала, чем увидела, как она качает головой. – Нет, – тихо сказала она. – Я больше не хочу это делать с тобой. – Что делать? – Играть. В единорогов. Дам и рыцарей. Да даже таращиться на носы. Ты… С тобой я хочу быть настоящей. Я думала, что ответить, когда из дома напротив вышла женщина. В одной руке у нее была авоська, в другой – поводок, на котором она вела собаку. Дойдя до угла, она сунула авоську в пасть собаке и сказала: – Хорошая девочка, Пикси, понеси сумку для мамочки. Мы обе расхохотались, а потом, когда наконец отсмеялись, я смущенно сказала: – Здорово, что ты хочешь быть настоящей, но, пожалуйста, только не становись слишком настоящей. Я имею в виду… Энни странно на меня посмотрела и спросила: – Энни Кеньон скучная? – Нет! Совсем не скучная! Энни Кеньон… – Что? Какая Энни Кеньон? Я хотела сказать «невероятная», потому что именно так я и думала, но слишком смутилась. Вместо этого я сказала: – Интересная, – но это прозвучало слишком плоско. К тому же Энни не видела моего выражения лица в темноте, поэтому я все-таки добавила: – Невероятная. И волшебная, подумала я про себя, но вслух уже не сказала. Хотя просто сидеть с Энни в сгущающейся темноте казалось чем-то настолько особенным и непохожим ни на что из того, что раньше со мной происходило, это слово казалось самым подходящим и для ситуации, и для нее самой. – О, Лиза, – сказала Энни тоном, который начал будить во мне какие-то ожидания и надежды. Потом добавила: – Ты тоже. – Я тоже что? – глупо переспросила я, и она вместо ответа указала на дорогу, по которой возвращались Пикси и мамочка. Пока я смотрела на них в свете включившихся к тому моменту фонарей, Энни очень тихо проговорила: – Невероятная. Пикси так и несла авоську, в которой теперь болтался пучок зеленого салата. Пикси была совсем невысокой, и авоська задевала за тротуар. – Надеюсь, – сказала Энни, – мамочка планирует помыть салат, прежде чем его есть. Мы сидели, прижавшись друг к другу, в тени больших деревьев и смотрели, как Пикси с мамочкой заходят обратно в дом. После этого отправились к остановке парома, соприкасаясь плечами. Мне кажется, одной из причин, по которой мы не отодвинулись друг от друга, было наше нежелание признавать этот контакт. Мы позвонили домой предупредить, что будем поздно, а на обратном пути забрались как можно дальше на нос парома и смотрели на приближающиеся огни Манхэттена. Кроме нас на палубе никого не было – к этому времени сильно похолодало. – Посмотри, – сказала Энни. Она положила ладонь мне на руку и указала вперед другой. – Звезды как будто отражают огни, Лиза. Посмотри! И правда. Два кружевных узора – один в небе и другой на берегу – словно дополняли друг друга. – Это твой мир, – тихо сказала Энни, указывая на манхэттенскую линию горизонта, поблескивающую золотом вдалеке. – Реальный, но иногда красивый, – откликнулась я. Я чувствовала, что мне приятно соприкосновение наших рук, но дальше не заглядывала. – А это мой, – указала Энни на небо. – Недостижимый. – Не для единорогов, – возразила я тихо. – Для единорогов все достижимо. Даже белые птицы. Энни улыбнулась, больше себе, чем мне, и снова посмотрела на Манхэттен. Ее волосы развевались от сильных порывов ветра и хлестали по лицу. – А это мы, – сказала она. – Лиза и Энни, между двух миров. Мы так и простояли на носу до самого завершения поездки, глядя на звезды и огни на берегу. Только когда паром начал приставать к Манхэттенскому причалу, мы отодвинулись друг от друга и разжали руки.