Думаю об Энни

Два дня спустя, в среду, Энни умудрилась выскочить из школы в обеденный перерыв, чтобы затащить меня в столовую — огромное, но обшарпанное помещение, набитое людьми, словно Пенсильванский или Центральный вокзал на Рождество. Пока мы сидели, стараясь докричаться друг до друга сквозь шум толпы, какой-то долговязый парень встал со стула, вытащил из кармана длинную тяжелую цепь, начал вращать ею у себя над головой и орать что-то, на что никто не обратил внимания. На самом деле, на него самого тоже никто не обернулся, если не считать нескольких людей, которые отодвинулись, чтобы он не задел их цепью. Я просто поверить не могла — ни в то, что кто-то вообще способен на такие дикие поступки, ни в то, что подобное может ни у кого не вызвать никакой реакции. Наверное, я слишком на него вытаращилась, потому что Энни, которая что-то мне рассказывала, внезапно прервалась и спросила: — Ты, наверное, думаешь, почему он раскручивает эту цепь, да? — Да, — кивнула я, стараясь казаться максимально невозмутимой. — Никто не знает. Но в любом случае через пару минут сюда подойдет один из учителей труда и заберет его отсюда. Вот, видишь. Крупный мужчина в переднике подошел, пригнулся под цепью, и ухватил парня за пояс. Тот тут же замер, цепь с грохотом упала на пол. Мужчина поднял ее, сунул в карман и вывел парня из столовой. — Энни, — в шоке переспросила я, — то есть ты хочешь сказать, что он постоянно так делает? Почему же у него не отберут цепь — в смысле, насовсем? Почему не… Не знаю, это правда, что он постоянно так делает? Энни посмотрела на меня одновременно насмешливо и сочувственно и отставила в сторону пакетик с шоколадным молоком. — Да, постоянно, примерно каждую неделю. Цепь забирают, но у него, похоже, неиссякаемый запас. Не знаю, почему с ним или для него больше ничего не делают — возможно, это просто никого не волнует. — Она улыбнулась. — Теперь ты понимаешь, почему я иногда предпочитаю белых птиц. — И единорогов с рыцарями. О боже. — Когда я только сюда переехала, — сказала Энни, — я возвращалась домой и плакала по ночам. Но примерно через пару месяцев мне надоело смертельно бояться и быть несчастной. Я поняла, что если держаться от всех подальше, то и они будут держаться подальше от тебя. Единственная причина, по которой я не пыталась перевестись в другую школу, это возможность приходить домой на обед и проверять, как ба себя чувствует. В другой школе у меня бы так не получилось. — Должны же здесь быть нормальные ребята, — оглянулась я вокруг. — Они тут есть. Но я весь первый год старшей школы держалась в стороне, а к началу второго все тут уже обзавелись друзьями. — Она сухо улыбнулась и с явной самоиронией добавила: — Дело, видишь, не только в том, что люди в Нью-Йорке недружелюбные. Я сама не очень-то дружелюбно вела себя по отношению к ним. До недавнего времени. — До недавнего времени, — повторила я с улыбкой. Мы договорились, что позже, после того как у нее закончатся уроки, я приду к Энни в гости, а пока я отправилась в музей Гуггенхайма, где изо всех сил пыталась не думать о том, что с ней могло случиться в школе, пока я в полной безопасности смотрела на картины. Но у меня ничего не получалось— я все равно думала о том, какой несчастной казалась жизнь Энни и как бы я хотела сделать хоть что-то, чтобы привнести в нее больше радости. За день до этого, после уроков Энни, мы отправились с ней в Нью-Йоркский ботанический сад, где я раньше бывала пару раз с родителями, и Энни пришла в полный восторг. Она ходила туда-сюда по тепличным рядам, нюхала цветы, трогала их, чуть ли не разговаривала с ними. Я еще ни разу не видела ее в таком приподнятом настроении. — О, Лиза, — сказала она, — я даже и не знала, что тут есть такое. О, посмотри, это же орхидея, а вот это бальзамин, а это бромелия. Это совсем как то место, в которое я ходила в Калифорнии, как красиво! Почему в Нью-Йорке не может быть больше цветов, больше зеленого пространства? Я вспомнила об этом на спиральном пандусе, который проходит посредине Гуггенхейма, и тут же решила, что сделаю: куплю Энни какое-нибудь растение в качестве знака благодарности. За что именно благодарности, я толком не могла сформулировать, но это было и неважно. Я выскочила из музея в поисках цветочного магазина и тут же нашла подходящий, с цветочными горшками в витрине. — Такие растут в Калифорнии? — спросила я у флориста. — Конечно, — заверил он меня. — Их там полно. Это мне мало о чем сказало, но я слишком нервничала, чтобы углубляться в расспросы и даже элементарно поинтересоваться, как называется растение. У него были толстые бархатистые листья и голубые цветы. К тому времени я знала, что голубой — любимый цвет Энни, поэтому решила, что, наверное, и неважно, что это за растение. Горшок был обернут чудовищно яркой розовой лентой, я сняла ее и сунула в карман, когда поднималась на медленном лифте на этаж, где находилась квартира Энни. Я вспомнила, что в дверь нужно стучать — Энни предупредила, что звонок у них не работает, — и через минуту суровый голос спросил: — Кто там? — Лиза Уинтроп, — сказала я, а потом повторила громче, потому что услышала под глазком какое-то позвякивание. Когда дверь открылось, мне пришлось внезапно опустить взгляд. Я-то готовилась говорить с человеком, который окажется примерно моего роста, но мне открыла крошечная хрупкая женщина в инвалидном кресле. У нее были ярко-голубые глаза и маленький сморщенный рот, удивительно похожий на рот Энни — наверное, благодаря улыбке. — А, ты, наверное, подружка Энни. — Женщина буквально просияла, увидев меня, а я, как только услышала акцент, вспомнила, что бабушка Энни родом из Италии. Женщина ожидаемо добавила: — Я ее ба, бабушка то есть. Ты проходи, проходи. — Она ловко отъехала на кресле в сторону, чтобы я могла войти в квартиру. — Энни на кухне, помогает маме делать индюйку. Мне понадобилась пара секунд, чтобы сообразить, что индюйка — это индейка, но чудесный запах, доносившийся из кухни, тут же подтвердил правильность моей догадки. — Мы всегда ее делаем заденьдо, — пояснила ба. «Заденьдо» прозвучало как одно слово, очень красиво, почти как песня. — Чтобы в сам День благодарения просто отдыхать. Проходи же! Энни! Твоя подружка тут. О, а цветок какой красивый. Африканская фиалка? — Я… не знаю, — призналась я, наклоняясь пониже, чтобы бабушка Энни могла разглядеть цветы в горшке. — Честно, совсем не разбираюсь в растениях, просто я выяснила, что Энни их любит, и решила вот принести. Я никогда бы не призналась практически никому, и уж точно никому из сверстников, что решила что-то подарить Энни. Но эта милая пожилая дама явно не видела в этом ничего странного. Она всплеснула узловатыми руками и именно в этот момент я поняла, что Энни унаследовала от нее не только улыбку, но и смех, потому что бабушка рассмеялась точь-в-точь как внучка. — Энни очень понравится, — сказала она с лукавым блеском в глазах. — Ты поймешь, когда увидишь ее комнату. Она любит цветы. Энни, погляди! — Бабушка повернулась в сторону кухни, откуда только что вышла Энни с косой, заплетенной вокруг головы, с подвязанным на пояс полотенцем и раскрасневшимся от жара духовки лицом. — Гляди, подружка твоя принесла тебе маленькую подружку! — Мы с ба синхронно прыснули, а Энни перевела взгляд с фиалки на меня. — Поверить не могу, — сказала она, глядя на меня поверх белого облачка бабушкиных волос. — Ты принесла мне африканскую фиалку? Я кивнула. — С Днем благодарения. — Боже, Лиза, наверное, ты мне скажешь, что это тоже часть твоего реального мира, да? — Ну, — сказала я с ложной скромностью, — он и правда реальный. — Реальный мир? О чем вы? — спросила ба. — Энни, отвези меня на кухню, я маме твоей помогу. А вы поговорите с подружкой. Энни, подмигнув мне, взялась за ручки бабушкиного кресла и повезла бабушку мимо меня. Та протянула руку и на мгновение сжала мою. — Ты мне нравишься, Лайз. — Она произнесла мое имя так, как часто делал Чэд. — Ты делаешь мою Энни счастливой. А она так часто грустит. — Бабушка театрально опустила уголки губ. — Плохо! Молодые девушки должны смеяться. Жизнь и так тяжелая для взрослых, так посмейтесь хотя бы, пока молодые. Ты уж научи этому мою Энни, Лайз, хорошо? — Хорошо, — согласилась я, глядя на Энни. Кажется, я при этом даже торжественно подняла руку. — Вот и молодец, что пообещала. На этой неделе Энни уже смеялась больше, чем обычно — с тех пор как тебя встретила. Энни закатила бабушку на кухню, а я осталась неловко стоять в коридоре, глядя вдоль его обшарпанных стен в сторону гостиной. Мне был виден кусок сильно потертого ковра, когда-то бывшего красным, скособоченный диван с вылезающей из заплат обивкой и выцветшее фото римского Колизея, которое висело на стене рядом с деревянным крестом и засунутым за него высушенным пальмовым листом. — Бабушкин, — пояснила Энни, вернувшись в коридор и указывая на крест. — Остальные у нас в семье не очень религиозные. Мама — протестантка, а про себя я даже толком не знаю. Она сняла с пояса полотенце, но лицо ее все еще было красное и слегка лоснящееся. Из косы выбилась прядка волос. Мне очень хотелось заправить ее Энни за ухо. — Ба от тебя в восторге, — сказала Энни. — Это взаимно, — ответила я, и Энни провела меня через гостиную и еще один короткий, но даже более обшарпанный коридор в свою комнату. — Я воспринимаю это как серьезную клятву, — сказала я, когда Энни отступила в сторону, чтобы я могла пройти внутрь, — смешить тебя почаще. Ты ведь не против? Энни улыбнулась, все еще немного отстраненно, присела на краешек узкой кровати и указала мне на единственный стул, стоявший рядом со столом. Стол — видимо, именно за ним Энни делала уроки — был доверху завален книгами и нотами. — Не против. — Мне тут нравится, — сказала я, оглядываясь и изо всех сил борясь с чувством неловкости, которое опять поднималось из глубин. Комнатка была крошечная, но полная вещей, явно дорогих для Энни. В основном это были книги и ноты, несколько мягких игрушек и — как мне и говорила ба — растения. Они были повсюду, мне показалось, что их сотни. Благодаря их зелени не так бросалось в глаза то, что стол весь исцарапанный и шатается, что кровать, скорее всего, разобранный диван, что одно из окон внизу подоткнуто куском тряпки — видимо, от сквозняков. С окна свисал большой раскидистый папоротник, на подоконнике стоял выложенный камушками поднос, полный небольших горшочков, а рядом с ножкой кровати высилось растение такое огромное, что напоминало небольшое деревце. — Ой, ну что ты, — сказала Энни. — Совсем не похоже на твою. Твоя комната — она такая сияющая и… я не знаю… новая. — Она тоже посмотрела на растение рядом с кроватью. — Это просто фикус из Вулворта. Я его купила, когда он был совсем маленький и стоил всего девяносто пять центов. — Ну, теперь он наверняка стоит долларов сто. Я честно. Мне нравится твоя комната. И бабушка нравится, и ты… На минуту мы обе замолчали. Энни сначала смотрела на пол, потом перевела взгляд обратно на фикус и стряхнула с одного из листьев невидимую пылинку. — Ты мне тоже нравишься, Лиза, — осторожно сказала она. Она взяла африканскую фиалку, которую до этого оставила на столе, и перенесла ее на подоконник, где устроила на камушках. — Растения любят влажность, — пояснила она. — А камни помогают ее поддерживать. В смысле, когда воду наливаешь в поднос… Ох, черт. Она резко отвернулась, но что-то в ее голосе заставило меня резко отреагировать, схватить ее за руку и потянуть обратно, к себе. К своему изумлению, я обнаружила, что она вот-вот заплачет. — Что такое? — растерянно и немного испуганно спросила я, поднимаясь на ноги. — Что случилось? Я что-то сделала не так? Энни покачала головой и на секунду опустила ее мне на плечо. Но стоило мне занести руку, чтобы погладить Энни, как она отодвинулась, подошла к прикроватной тумбочке и, вытащив из коробки бумажный носовой платок, высморкалась. — Вообще-то сделала, дурища, — сказала она, снова садясь на кровать. — Купила мне подарок, а я, такая сентиментальная идиотка, сижу теперь и плачу из-за этого, а еще расстраиваюсь, потому что мне хотелось бы тоже сделать тебе подарок, но у меня нет денег. — Ох, ну в самом-то деле! — Я подошла, села рядом и все-таки приобняла ее. — Послушай, не нужен мне подарок, правда. Это ведь неважно, а? — Не знаю… У меня раньше никогда не было подруги. Я тебе пыталась сказать об этом сегодня в столовой. Ну, то есть в Калифорнии была, но я была тогда намного младше, пусть даже мне и казалось, что я умру, когда она уехала. Мы тогда учились в шестом классе. — Слушай, ну правда, это такая ерунда. Я просто поняла, что ты любишь цветы, вот и все. Мне показалось, это будет здорово — купить тебе цветок, ведь я раньше не знала никого, кто в них разбирается, а сама я никогда не смогла бы вырастить и жалкий кактус. Считай это благодарностью за поездку на Статен-Айленд и… просто за все. Энни шмыгнула носом и наконец улыбнулась. — Ладно, но дарить что-то в благодарность — тоже как-то… Необязательно было. — Ладно, — сказала я и села за стол. — Расскажи мне про свою подругу в Калифорнии. Если хочешь. — Да, — откликнулась Энни, — наверное, хочу. И в течение следующего часа я сидела в комнате Энни и смотрела на фотографии бледной, унылого вида девочки по имени Беверли. Энни рассказывала, как они гуляли по пляжу, играли в побег из дома, как устраивали ночевки друг у друга и обычно спали при этом в одной кровати, как хихикали, болтали всю ночь и время от времени целовались. — Маленькие девочки иногда так поступают, — объяснила Энни, покраснев. Я знала, что Энни тогда была еще совсем юной и не придала значения ее словам. А потом я спросила про ее бабушку, и выяснилось, что она шила всю одежду для Энни, пока пальцы совсем не перестали ее слушаться из-за артрита. Энни сказала, что иногда пытается прислушаться, дышит ли ба по ночам, из страха, что она внезапно умрет во сне. Через какое-то время мы с Энни отправились на кухню, где обнаружилось несколько слоняющихся по углам кошек. Мы сели за круглый стол, на котором лежало несколько оранжевых пластиковых подставок под тарелки. Вдыхая запах запеченной индейки, мы пообщались с мамой Энни, неприметной и замученной, но очень милой женщиной, и с ее бабушкой, которая в тот момент точно не собиралась умирать. Из угощения был виноградный сок и целая тарелка чудесного итальянского печенья с финиками, инжиром и изюмом. Когда я засобиралась уходить, ба дала мне с собой целый пакет печенья для Чэда. На следующий день в домофон позвонили, когда я доедала второй кусок тыквенного пирога, а папа в очередной раз рассказывал историю о том, как они с братом в детстве стащили где-то индейку и пытались приготовить ее на костре в лесу в штате Мэн, где он вырос. Я нажала на кнопку домофона и бегом спустилась вниз — посмотреть, кто пришел. У входной двери в подъезд стояли Энни и невысокий плотный мужчина с черными усами — как выяснилось, ее отец. Сзади была припаркована машина — желтое такси. Энни выглядела так, словно с удовольствием оказалась бы в любом другом месте на планете. Мистер Кеньон снял маленькую кепку и сказал: — Мы не хотели вас отвлекать от праздника, но Энни, она сказала, что собиралась к тебе зайти попозже, а я сказал, что, мол, День благодарения — семейный праздник, может, ты не хочешь, чтобы она приходила. Тогда она подумала, что я, может, не хочу ее отпускать, вот я ее сюда и подвез. Ты такой хороший подарок ей подарила, и вот я подумал, может, твои мама, и папа, и брат захотят прокатиться на такси с нами. Так все семьи будут вместе, и мы заодно пообщаемся, да? Я с сомнением посмотрела на припаркованное такси и обнаружила в окне улыбающееся лицо ба. Она жизнерадостно мне помахала. — Я всегда маму катаю на такси по праздникам, — объяснил мистер Кеньон. По лицу Энни было видно, что она просто умирает от неловкости, и мне очень захотелось как-то дать ей понять, что все в порядке. Потому что все действительно было в порядке. Я понимала, почему она так себя чувствует, но сама считала, что ее семья просто потрясающая. — Я схожу спрошу, — сказала я и побежала вверх по лестнице. Энни нагнала меня на площадке второго этажа. — Лиза, прости! — сказала она. — Он… Он не понимает, как эта страна устроена. Даже не знаю, как объяснить. Он здесь живет с двадцати лет, и до сих пор думает, что находится в каком-то маленьком сицилийском… — Мне он очень нравится! — закричала я, встряхивая ее. — Я же тебе сказала: мне очень нравится твоя бабушка, и кошки на кухне, и мама, пусть даже я пока с ней толком не познакомилась. И твои растения, и комната, и ты сама. Хоть ты дурища, раз так волнуешься, что мне не… ох, ну, в общем! Энни глупо улыбнулась и прислонилась к стене. — Да, согласна, что я та еще дурища, — сказала она. — Просто я всегда переживаю, что люди будут над ними смеяться. — Я точно не буду, — заверила ее я. — А если ты их стесняешься, я могу с тобой поменяться. Пойду жить к ним, а ты можешь переезжать сюда, в напыщенный Бруклин-Хайтс, ходить в школу Фостер, получать взыскания за прокалывание ушей и… Энни? — Мне вдруг пришла в голову неприятная мысль. — Ты что, завидуешь? Неужели в этом все дело? — Нет, — с тихим смешком сказала она. — Совсем не завидую. Ты права, мне не нравится школа, в которую я хожу, и район, в котором живу, но… Я бы не хотела меняться с тобой местами или что-нибудь в этом роде. — Она улыбнулась. — Наверное, я сама это поняла вот только что, благодаря тебе. — Хорошо, — сказала я все еще сердито, — потому что, если ты просто хочешь поменяться, если это все, что для тебя важно, забудь об этом. — Я сама удивилась, насколько разозлилась. — Нет, Лиза, нет, — сказала Энни. — Ты для меня значишь совсем не это. Дело в другом, совершенно. — Она отодвинулась от стены и, глядя на меня, сделала реверанс. — Поедет ли принцесса Элиза кататься со мной в волшебном экипаже, который будет вести скромный крестьянин? Мы покажем ей чудеса: цыганок, чаек, сияющие пещеры, мост Трайборо… — Сумасшедшая! — воскликнула я и взяла ее за руку. — Глупый единорог! Еще минуту мы молча стояли и смотрели друг на друга, с облегчением понимая, что между нами снова все наладилось. Папа, мама и Чэд решили остаться дома, но, по крайней мере, я уговорила их спуститься и познакомиться с мистером и миссис Кеньон и с ба. Наверное, таким образом я пыталась доказать Энни, что они тоже не станут смеяться над ее семьей. Чэд поступил очень мило— когда они с родителями уже начали подниматься обратно, а мы с Энни все еще стояли у двери, он обернулся к Энни и сказал: — У тебя классный папа. И такси у него отличное. Я готова была в тот момент его расцеловать. В тот день мы объехали весь Бруклин, добрались до Куинса и вернулись обратно через Центральный парк. Все это время мистер Кеньон и его мама рассказывали истории про Италию, а миссис Кеньон смеялась и комментировала. Отец мистера Кеньона, умерший в Калифорнии, в деревне на Сицилии был мясником, и за ним по пятам всюду ходили кошки— он угощал их мясными обрезками. Именно поэтому у Кеньонов до сих пор были кошки. Мистер Кеньон объявил, что без пары кошек в квартире и жизнь не жизнь. Я мысленно согласилась с Чэдом, он и правда был классный. Не помню, что именно мы с Энни делали следующие пару дней выходных. Точно много гуляли— по Виллидж, Чайнатауну и другим местам. Самым запоминающимся днем оказалось воскресенье. Именно к воскресенью я неоднократно возвращалась в мыслях как ко дню, который… У вас когда-нибудь было чувство настоящей близости с кем-то? Такое сильное, что вы даже не могли понять, почему у вас и другого человека разные тела, почему вас с ним разделяет кожа? Мне кажется, именно в воскресенье у меня впервые появилось это чувство. Мы катались на метро, болтали, когда не было слишком шумно, и в итоге оказались на Кони-Айленде. Стояла уже настолько поздняя и холодная осень, что на пляже не было ни души. Мы посмотрели на закрытые на зиму карусели, на продавцов, которые закрывали свои лотки с попкорном или аттракционом «Брось монету и выиграй куклу» обшарпанными бежевыми досками. Зашли в «Натанс фэймос» и купили хот-доги. Кроме нас, там сидела только парочка замшелых стариков— видимо, сразу после Дня благодарения люди такие сытые, что даже в «Натанс» не ходят. После этого мы вышли на пустой пляж и пошутили, что можно было бы пешком добраться вдоль него до самого Куинса. На самом деле, мы и правда прошли достаточно много, во всяком случае, далеко оставили позади пустые кабинки и добрались до какого-то подобия заброшенного пирса со ржавыми коричневыми сваями, на которых лежала кучка камней—подозреваю, это был волнорез. Мы сели, тесно прижавшись друг к другу из-за холода. Помню, какое-то время над нами летала и кричала чайка, потом она направилась в сторону Шипсхед-Бей. Не знаю точно, почему мы сидели так тихо— возможно, просто понимали, что завтра нам в школу и больше уже не получится встречаться так часто и с такой легкостью. У меня был школьный проект и совет, если меня переизберут в председатели, а у Энни — репетиция концерта. Но мы уже выяснили, в какие дни на неделе сможем видеться, и, конечно, были еще выходные, поэтому, возможно, молчали мы все-таки не из-за этого. В основном причина была в близости. У меня болезненно сжималось горло, так хотелось облечь это ощущение в слова. Помню, как мы смотрели на медленное движение солнца вниз, к одному из берегов, как оно окрашивало небо на западе в розовый и желтый. Помню, как шуршала вода, набегая на берег и ударяясь о сваи. Как по пляжу летал фантик от конфеты — кажется, это были «Три мушкетера». Энни поежилась, и я, даже не задумываясь, обхватила ее плечи рукой, чтобы согреть. Еще до того, как мы осознали, что происходит, она уже обнимала меня в ответ, а ее мягкие губы целовали мои. И тут мы все-таки поняли, что делаем, и отстранились друг от друга. Энни уставилась на воду, а я — на фантик. К тому времени он уже отлетел от свай и прилепился к камню. Я, чтобы чем-то заняться, подошла к нему и сунула в карман, да так и осталась стоять, глядя на воду и стараясь ни о чем не думать. Помню, как мне хотелось, чтобы ветер буквально продул меня насквозь, холодный, колючий и чистый. — Лиза, — тихо окликнула меня Энни. — Лиза, пожалуйста, вернись. Какая-то часть меня не хотела возвращаться. Но другая хотела, и эта вторая половина победила. Энни ковырялась ногтем в ржавчине одной из разваливающихся свай. — Сломаешь ноготь, — сказала я, и она с улыбкой подняла на меня взгляд. Он был мягкий, беспокойный и чуть испуганный, но губы продолжали улыбаться. Ветер взметнул ее волосы и бросил мне в лицо, и мне пришлось немного отодвинуться. Энни мягко дотронулась до моей руки. — Я… не против, — прошептала она, — если и ты нет. — Я… я не знаю, — ответила я. Внутри меня словно бушевала война, причем я даже не могла распознать все конфликтующие стороны. Одна говорила: «Это неправильно, ты знаешь, что это неправильно и грешно». Другая в это же самое время твердила: «Ничто никогда не ощущалось таким правильным, естественным, правдивым и хорошим». Третья считала, что все происходит слишком быстро, четвертая просто хотела перестать думать, обхватить Энни и никогда ее не отпускать. Были и еще стороны, я просто не могла разобрать, чего они хотят. — Лиза, — сказала Энни. — Лиза, я… думала об этом. Я имею в виду, я думала, что так может произойти. А ты? Я покачала головой, но в глубине души понимала, что у меня как минимум были какие-то смутные подозрения. Энни подняла воротник, и мне смертельно захотелось дотронуться до ее кожи в том месте, где она с ним соприкасалась. Мне казалось, я всегда хотела ее коснуться там, просто не знала об этом. — Это я виновата, — тихо сказала Энни. — Я… и раньше думала, до того, как с тобой встретилась. Думала, что я, наверное, лесбиянка. Она сказала последнее слово с легкостью, словно уже давно примерила его на себя. — Нет, — выдавила я из себя. — Никто ни в чем не виноват. Я чувствовала сквозь оцепенение, что это имеет смысл и в отношении меня тоже, но в тот момент просто не в состоянии была анализировать, сосредоточиться на этой мысли. Энни обернулась ко мне, и печаль в ее глазах вызвала во мне острое желание крепко ее обнять. — Я пойду, Лиза, — сказала она, вставая. — Я… я не хочу причинить тебе боль. Не думаю, что ты этого хочешь, поэтому я сделала тебе больно, а я… О боже, Лиза. — Она дотронулась до моего лица. — Я не хочу… Я… Ты мне так нравишься. Я уже говорила, ты заставляешь меня почувствовать себя настоящей, намного более настоящей, чем я когда-либо чувствовала, и я даже не думала, что так бывает. Ты… Ты лучше, чем сотни Калифорний, но дело не только в этом, а в том… — Лучше, чем все эти белые птицы? — сказала я, снова чувствуя, как сжимается горло. — Потому что ты тоже лучше, чем что-либо или кто-либо для меня, Энни. Лучше, чем… я не знаю. Лучше чем все что угодно. Но я не это хотела сказать. Ты… Ты, Энни… Я думаю, что люблю тебя. Я словно со стороны услышала эти слова, как будто не я их сказала. И в то же время, как только они были произнесены, я поняла, что никогда не говорила ничего более правдивого. *** Дорогая Энни, Я как раз вспоминала выходные после Дня благодарения и пляж рядом с Кони-Айлендом. Энни, я так скучаю… Лиза скомкала письмо, снова его расправила, порвала на мелкие кусочки и вышла на улицу. Прошлась вдоль реки Чарльз. Воздух был холодным и колким, приближалась зима. На воде, сражаясь с резким ветром, раскачивалась единственная яхта. Лиза подумала отстраненно, что парень на яхте совсем сумасшедший. Его парус застынет, руки примерзнут к гика-шкоту, придется их отдирать… Потом в голове снова возникло имя: Энни, и все мысли о яхте испарились. Энни, Энни…