Думаю об Энни

Возвращаться в школу в понедельник после Дня благодарения было странно. С одной стороны, приятно, потому что привычно, с другой – как будто все это не имело ко мне отношения. Словно я внезапно выросла, а школа осталась в детстве. Я чуть ли не удивилась, когда увидела избирательную урну в актовом зале – дети бросали в нее свернутые бумажки. Не то чтобы я на самом деле забыла про выборы, просто они остались в моей прежней жизни и практически потеряли значение. Поэтому я почти не нервничала, когда после обеда нам всем сказали явиться в спортивный зал, где нас часто собирали, чтобы выслушать «несколько объявлений». Мисс Бакстер широко и жизнерадостно мне улыбнулась, видимо, демонстрируя прощение и одобрение, зато миссис Пойндекстер, в фиолетовом платье, которое я никогда раньше не видела, и с очками, висящими на цепочке, выглядела крайне мрачно. – Наверное, я выиграла, – шепнула я Салли. – Смотри, у нее такой вид, как будто она проглотила кактус. Но Салли не рассмеялась. Очень скоро я поняла, что она из-за чего-то нервничает: она то и дело облизывала губы и сжимала в руках несколько учетных карточек, то перемешивая их, то теребя уголки. – Дамы и господа, – сказала миссис Пойндекстер, как и всегда, когда обращалась к большой аудитории. – У меня для вас два объявления. Первое и более короткое: Элиза Уинтроп продолжит занимать должность главы школьного совета. – В ответ раздались аплодисменты, а школа внезапно опять стала значить для меня больше. – И второе. – Миссис Пойндекстер подняла руку, призывая к тишине. – Уолтер Шендер и Салли Джаррел согласились возглавлять ученическую кампанию по сбору средств на школу. Салли хочет нам что-то сказать. Салли! Салли поднялась, все еще нервно теребя в руках карточки. – Я просто хотела сказать, что поняла за выходные, какую ужасную глупость я допустила с проколом ушей… Мы с Уолтом обсудили, что я могла бы сделать, чтобы реабилитировать себя перед школой, а сегодня утром мисс Бакстер сказала, что миссис Пойндекстер хочет, чтобы ученики тоже были вовлечены в кампанию. И вот тогда я решила, что… Что я могла бы это сделать, а Уолт согласился мне помочь. Я… Я правда очень хочу искупить вину, и, таким образом, если кто-нибудь за пределами школы узнает о том, что случилось, об инфекции, миссис Пойндекстер и всем остальным будет легче объяснить, что я глубоко раскаиваюсь. Я сглотнула, чувствуя, как из желудка по горлу поднимается тошнота. Не то чтобы я не считала, что Салли делает хорошее дело. Ничего плохого в ее инициативе не было. Просто мне казалось, что она руководствуется совершенно неправильными причинами. – Если кампания окажется успешной, – тем временем продолжала Салли, – школа Фостер продолжит давать людям хорошее образование. Мы с Уолтом позже расскажем вам о том, что уже придумали, про танцы и прочие мероприятия. Но сейчас я просто хотела, во-первых, извиниться, а во-вторых, попросить вас поддержать кампанию. Она, вся красная, побежала обратно к своему стулу. Снова раздались аплодисменты, но на этот раз какие-то неуверенные, словно остальные были так же удивлены и чувствовали себя так же неловко, как и я, из-за того, что Салли так каялась за прокалывание ушей – словно как минимум кого-то убила. Но миссис Пойндекстер и мисс Бакстер выглядели как парочка чеширских кошек – одна побольше, другая поменьше. – Ну что, как у меня получилось? – спросила Салли. – Великолепно, детка! Просто супер! – сказал Уолт, обнимая ее. – Правда ведь, Лиза? – Конечно, – ответила я, не желая никого обижать. После уроков я отправилась в кабинет ИЗО, чтобы позаниматься своим выпускным проектом. Салли с Уолтом были там, что-то рисовали на большом листе бумаги. Я не могла не отметить, что выглядела Салли более расслабленной и счастливой, чем все последнее время. Может, подумала я, и неплохо для нее, что она ввязалась в эту кампанию. – Привет, Лиза, – радостно окликнул меня Уолт, когда я копалась в шкафу с чертежными принадлежностями. – Мы тебя записываем. Как думаешь, какое обязательство сможешь на себя взять? – Обязательство? – не поняла я. – Мистер Пикколо говорит, что именно так выражаются сборщики средств, – с гордостью сообщила Салли. – Это значит, сколько ты обещаешь пожертвовать на нашу кампанию Фонда Фостер. Кстати, правда ведь, классно звучит – кампания Фонда Фостер. Так… метафорично. – Аллитеративно, – проворчала я, садясь за стол. – С возвращением, Лиза, – сказала мисс Стивенсон, высовываясь из-за большого холста. Она, как обычно, работала над своим, как мы все шутливо выражались, шедевром – большой абстрактной картиной, которую никто из нас не понимал. – Спасибо, – ответила я, втыкая циркуль в бумагу с такой силой, что проделала в ней большую дырку. – Мисс Стивенсон дала обязательство на двадцать пять долларов, – елейным голосом произнесла Салли, помахивая маленьким блокнотом. – Послушай, Салли, я пока не могу назвать сумму, ладно? – сказала я. – Ладно, ладно. Совсем не обязательно так враждебно к этому относиться. – И тут же ее агрессивность без следа исчезла, она встала и обняла меня за плечи. – Ах, Лиза, прости, – простонала она. – Это я зря так тут рычу. Все имеют право на сомнения. Она похлопала меня по плечу. Мисс Бакстер, поняла я. Это она у мисс Бакстер набралась. Вслух я, впрочем, ничего не сказала. – Все нормально, – пробормотала я, бросив взгляд на Уолта. Тот пожал плечами. Мисс Стивенсон уронила большой тюбик белил, и Салли с Уолтом чуть не врезались друг в друга, бросившись наперегонки его поднимать. Я встала из-за стола, пробормотала что-то насчет домашней работы и выбежала из кабинета. Еще не успев осознать, что делаю, я уже была в подвале, где стояла телефонная будка, и набирала номер Энни. Пока я слушала длинные гудки, мой взгляд упал на облезлые трубы, идущие вдоль стен, и большую трещину, тянущуюся от потолка практически до пола. Ладно, сказала я про себя, я сделаю что-нибудь для вашей дурацкой кампании! – Алло? – раздался мягкий голос ба. – Здравствуйте, – сказала я, не зная, можно ли обращаться к ней как к «ба» или это будет звучать слишком фамильярно. – Это Лиза. Энни дома? – Здравствуй, Лайз. Да, Энни дома. Как ты? Придешь к нам? – Все хорошо, – сказала я, внезапно занервничав. – Скоро приду. – Хорошо. Не забудь. Сейчас, зову Энни. Послышались голоса в отдалении – я почувствовала облегчение, услышав, как Энни отвечает бабушке, и закрыла глаза, пытаясь представить себе ее в квартире. Вместо этого в воображении появился пляж, и я почувствовала, что начинаю потеть. И все равно случившееся на пляже не казалось мне неправильным – каждый раз, когда я об этом вспоминала. – Привет, Лиза, – раздался радостный голос Энни. – Привет! – Я рассмеялась совершенно без причины. – Не знаю, почему я тебе звоню. Просто какой-то совершенно дикий день, а ты – единственное в моей жизни сейчас, что кажется мне нормальным. – Как все прошло? – Что прошло? – Ну же, Лиза! Тебя переизбрали? – А, ты про это… – Для меня это казалось далеким, как Марс, и примерно таким же важным. – Да. – Я рада! – Она немного помолчала, потом сказала: – Лиза, я… – И снова умолкла. – Что? – Хотела сказать, что весь день по тебе скучала. И все думала про твои перевыборы, и… – Я тоже скучала. – Лиза? Я чувствовала, как сердце снова начинает колотиться, а ладони потеть. Я вытерла их о джинсы и попыталась сосредоточиться на трещине, идущей по стене. Энни тем временем продолжала: – Лиза, ты… Ты жалеешь? О… ну, ты знаешь, о чем. – О том, что было в субботу? – Я поняла, что перекрутила телефонный провод, и попыталась выпрямить его обратно. А еще заметила, как к телефонной будке направляется стайка десятиклассников, хохоча и толкаясь. Я закрыла глаза, отчаянно желая, чтобы они испарились и оставили меня наедине с Энни. – Нет, не жалею. Наверное, немного запуталась в ощущениях, стараюсь пока много об этом не думать. Но… – Я написала тебе глупое письмо, – тихо сказала Энни, – но не отправила. – Можно будет его прочитать? Она несколько секунд молчала, потом ответила: – Да, конечно. Приезжай. Сможешь? Даже не посмотрев на часы, я с ходу сказала: – Да. Снаружи было холодно и очень сыро – казалось, вот-вот пойдет дождь, – но в комнате Энни я согрелась. Она поставила какую-то тихую музыку на обшарпанном старомодном проигрывателе, ее волосы были заплетены в две косы – я уже успела понять, что она так делает, когда нет времени их мыть или когда занимается чем-то по дому, например помогает маме с уборкой. В течение двух минут мы просто стояли и смотрели друг на друга на пороге ее комнаты – словно не знали, что сказать или как себя вести. Но я чувствовала себя так, словно оставила Салли, школу и кампанию по сбору средств далеко позади, как цикада, которая оставляет оболочку, когда превращается из крошечной личинки в почти взрослую версию себя. Энни застенчиво взяла меня за руку, втянула в комнату и захлопнула дверь. – Привет, – сказала она. Я почувствовала, что улыбаюсь, чуть ли не смеюсь просто от удовольствия видеть ее, а еще, наверное, от нервов. – Привет! И мы обе действительно рассмеялись, как идиотки, стоя и неловко глядя друг на друга. Потом одновременно подались друг к дружке и обнялись. Сначала это было дружеское объятье, из серии «как я рада тебя видеть», но очень скоро я остро почувствовала, как тело Энни прижимается к моему, а ее сердце бьется на уровне моей груди, и отодвинулась. – Прости, – сказала она, отворачиваясь. Я дотронулась до ее плеча – оно было твердым, как камень. – Не надо, не извиняйся. – Ты так быстро отодвинулась. – Я… Энни, пожалуйста. – Пожалуйста что? – Пожалуйста… Я не знаю. Мы не можем просто… – Дружить? – спросила она, резко разворачиваясь. – Просто дружить – чудесная стандартная фраза, правда? Но то, что ты сказала мне на пляже, – это было… – Она снова отвернулась, закрывая лицо руками. – Энни! Энни. Я… правда люблю тебя, Энни. Ну вот, подумала я. Я сказала это уже второй раз. Энни пошарила по поверхности стола и протянула мне конверт. – Прости, – сказала она. – Я не спала прошлой ночью и… Вообще не помню, что было сегодня в школе, даже на репетиции. Пойду умоюсь. Я кивнула и попыталась улыбнуться, словно все было в порядке – хотя, наверное, и было? – села на краешек кровати Энни и открыла конверт. Дорогая Лиза, Сейчас полчетвертого утра и уже пятый раз, когда я пытаюсь что-то тебе написать. Кто-то когда-то сказал, что три часа– темная ночь души, что-то в этом роде. И это правда, по крайней мере, в случае текущего момента и этой самой души. Послушай, мне нужно быть честной – во всяком случае, я попытаюсь. Я рассказала тебе про Беверли, потому что уже понимала, что люблю тебя. Наверное, попыталась таким образом предупредить. Как я уже сказала, я давно думала про свою ориентацию. Даже попыталась доказать себе, что меня интересуют не только девушки, и попробовала прошлым летом с парнем, но это было просто смехотворно. Я знаю, ты сказала на пляже, что, как тебе кажется, ты меня любишь, и я все пытаюсь держаться за эти слова, но боюсь, что, если бы я честно сказала обо всем, что чувствую, ты, возможно, оказалась бы к этому не готова. Может, на тебя уже что-то давит, тебе кажется, что ты просто обязана чувствовать то же, что я, вроде как из вежливости, потому что я тебе нравлюсь и ты не хочешь делать мне больно. Дело в том, что, так как ты никогда не думала о том, что можешь оказаться лесбиянкой, я пытаюсь твердо сказать себе, что с моей стороны было бы нечестно… я не знаю… оказывать на тебя влияние, пытаться надавить и втянуть во что-то, чего ты на самом деле не хочешь. Или пока не хочешь, или что-то в этом роде. Лиза, наверное, я хочу сказать, что если ты больше не желаешь продолжать наши отношения, то все в порядке. С любовью Энни Я стояла и смотрела на слова «с любовью» в письме, чувствуя ревность к парню, которого упомянула Энни. Еще я думала, как глупо даже предположить, что я могу не желать продолжать наши отношения, что это так же смехотворно, как эксперимент Энни с тем самым парнем. Могла бы я так же поэкспериментировать? – внезапно подумала я. И стала бы это делать? Это правда, что я никогда сознательно не думала о своей ориентации. Но правдой было и то, что, если бы я оказалась лесбиянкой, это бы не только объяснило происходящее между нами с Энни и мои чувства к ней, но и многое другое, случившееся в моей жизни до этого, – вещи, о которых я никогда не разрешала себе думать. С раннего детства я чувствовала, что не совсем вписываюсь в общество людей, которые меня окружают, ощущала какую-то изоляцию, которую никогда не могла до конца понять. А в последние два-три года я иногда задумывалась, почему мне доставляет большее удовольствие сходить в кино с какой-нибудь девочкой, например с Салли, чем с парнем. И почему, когда я представляла себе будущую жизнь с кем-нибудь, этим человеком в моем воображении всегда была женщина. Я еще раз перечитала письмо Энни и опять подумала, какой смехотворной была идея не встречаться с ней больше и как бы сильно я по ней скучала. Энни вернулась из ванной и несколько минут стояла в другом углу комнаты, молча глядя на меня. Я чувствовала, как сильно она пытается притвориться, что ее письмо не имеет никакого значения, но ее глаза так ярко блестели, что не было никакого сомнения в том, что она плакала. – Я бы порвала его, – сказала я в конце концов, – если бы это не было первое письмо, которое ты мне написала. Хочу его сохранить. – О, Лиза, – тихо сказала она, не двигаясь. – Ты уверена? Я почувствовала, как к щекам приливает жар, как разгоняется сердце. Энни смотрела на меня так пристально, и казалось, что между нами нет вообще никакого расстояния, хотя на самом деле мы находились на разных концах комнаты. Кажется, я кивнула, и точно помню, что протянула руку. Я чувствовала себя при этом как трехлетка. Энни взяла меня за руку, а затем дотронулась до лица. – Не хочу торопить тебя, – тихо проговорила она. – Меня… тоже это пугает, Лиза. Просто я лучше понимаю, что происходит, наверное. – Прямо сейчас я хочу, чтобы ты была рядом, – сказала я, и через несколько минут мы лежали на кровати, держась за руки и иногда целуясь, но особо не трогали друг друга. Просто были счастливы. И все еще немного испуганы.